Иная судьба. Книга 1

Пролог

Книга 1

Пролог

У герцога Жильберта Анри Рене де Бриссака де Фуа д’Эстре пропала супруга.

Пропала - это полбеды, поскольку его светлость отнюдь не пылал нежными чувствами к златокудрой Анне де Бирс де Фуа д’Эстре, красотой затмевавшей многих прелестниц его провинции, и уж как-нибудь нашёл бы силы отнестись к данной потере если не стоически, то философски. Помри, к примеру, его половина собственной смертью или попади в грубые лапы разбойников – суровый муж недолго оставался бы безутешен. Даже претерпи она жестокое насилие и потерю чести, или сдохни от чумы, или, упаси Боже, угоди в подвалы инквизиции, его светлость и бровью не повели бы. Господь соединил, Господь разъединил, на всё высшая воля.

Только не подумайте дурного о его светлости. Дело в том, что вышеозначенный Жильберт д’Эстре был, по определённым причинам, к супруге своей холоден, а если откровенно – то одно упоминание об очередных её выходках и непристойностях заставляло его бледнеть от тихой ненависти. И тогда, пугая окружающих, наливался багрянцем шрам над верхней губой, темнели до черноты глаза цвета спелой вишни, жгучие, слегка навыкате, и дёргалась левая щека, полупарализованная давним магическим ударом, что когда-то оставил на челе светлейшего ту самую метку, из-за коей тот и получил прозвище Троегубого.

Впрочем, не будем предаваться греху словоблудия, подобно бесцеремонной черни, что и святых не замедлит вынести на поругание. Сказано в Писании: «Не суди, да не судим будешь»; и ещё «Каким судом судите, таким и вы будете судимы, какой мерою мерите – такой и вам отмерят». А желающему порочить честное имя герцога и высматривать сучки в чужом глазу, напомним: брёвен и в собственном оке может набраться достаточно, чтобы разложить костерок под железным стулом для особо болтливых. Ибо мудро сказано латинянами: «Язык глупого – гибель для него».

Итак, ежели б коварная супруга всего лишь сбежала с очередным любовником – его светлость с чувством перекрестился бы, возблагодарив Всевышнего, и отправил понтифику, недавно воссевшему в Ватикане после папессы Иоанны, прошение о разводе, подкреплённое фактами прелюбодеяний благоверной. И уж будьте уверены, фактов, как и свидетелей, оказалось бы немало. Иное дело, что герцог очень уж болезненно воспринимал любое пятнышко на белоснежных крыльях своей репутации. Он и без того выкидывал на ветер значительную долю личного дохода для сокрытия амурных дел любвеобильной Анны. Ах, если бы она нашлась, к примеру, с перерезанным горлом в собственной… демоны с ней, да хоть и в чужой постели! Представилась бы возможность по-тихому обыграть вполне благопристойную кончину. Так ведь нет, подобной услуги от неё не дождёшься: скверно блудница жила – скверно и пропала.

Очень скверно. Ибо вскоре после её исчезновения секретарь герцога мэтр Фуке обнаружил, что тайник для бумаг в кабинете его светлости вскрыт, несмотря на хитромудрые замки и охранные заклинания. А главное – из него похищены документы особой государственной важности. Попадание хотя бы одного из них – а таковых набиралось тринадцать – в руки недругов, либо представителей государств, находящихся в состоянии эфемерного перемирия с Галлией, означало немедленную очередную войну, на которую не было ни денег, ни ресурсов. За блестящими позолоченными фасадами дворцов сиятельных вельмож, чьи кошельки Жильберт д’Эстре беззастенчиво опустошал, дабы не одной его казне нести расходы по защите рубежей, скрывалось порой такое, что поневоле стороннему наблюдателю могла прийти на ум меткая поговорка: «На брюхе-то шёлк, а в брюхе-то – щёлк»!

О-о, нет, опять-таки не будем повторять за злыми языками… Блажен муж, не идущий на совет нечестивых, и да вверит он бестрепетно судьбу свою в руце мудрых и безгрешных правителей, заботящихся о нас, малых мира сего!

Вернёмся, однако, к нашему повествованию. Выражаясь сухим канцелярским слогом, дело, поначалу определяемое как обычная супружеская измена, запахло изменой иного толка – государственной. И то, что вместе с особо важными документами пропали фамильные драгоценности покойной матушки его светлости, в протокол тайного следствия даже не заносилось. Ибо то – преступление хоть и низменное, но частного порядка, несравнимо с уроном государственного уровня. «Найдите мне документы, – жёстко сказал герцог, – а уж со всем остальным я как-нибудь разберусь». И добавил в адрес соглядатаев, приставленных им ранее к неверной супруге, пару-тройку слов, по неблагозвучности своей также не вошедших в протокол. Самих же шпионов приказал повесить. Впрочем, сменив гнев на милость, передумал, и велел лишь выдрать хорошенько; и провинившиеся потом низко кланялись и благодарили, ибо поротые задницы заживут, а ума прибавят. Да и сами, дураки, живы, и семьи опять-таки остаются при кормильцах…

Суров, но справедлив Жильберт Анри Рене де Бриссак де Фуа д’Эстре, да славится имя его, после имени нашего Государя Генриха, во веки веков. Аминь.

Глава 1

Ещё не открывая глаз, Марта поняла: плохо дело. Вместо продавленного тюфяка, чьи бугры и впадины давно были изучены собственными боками, она лежала на чём-то холодном и жёстком, словно на голой земле, но главное – со всех сторон тянуло сыростью, как в погребе. Пробуждение было непривычным: помимо какой-никакой, а всё же подстилки под боком и тощей подушки под щекой явственно чего-то не хватало… А, вот чего – привычных звуков!

И впрямь: не брякала во дворе собачья цепь, не орал петух, не было слышно фырканья Гнедка на конюшне, поросячьего хрюка и гусиного гогота. Словно вымерло всё. А ведь оголодавшая за ночь скотина всегда первой подавала голос. Обычно, едва прочухавшись ото сна, Марта спешила к колодцу – умыться и попить, натаскать воду для всего дома и поилок. И тогда, стоило взяться за ручку колодезного ворота, к общему хору скотины добавлялся пронзительный скрип высохшего щелястого цилиндра, а уж потом во двор выскакивала тётка, доить Рыжуху, но допрежь того ублажить запаренной с вечера болтушкой. Марта же обихаживала прочую немногочисленную живность. Звякал подойник, лилась в деревянные корытца и желоба вода, выскакивали из дому и хлопали дверью нужника двоюродные братья с сестрицами, каркали грачи и шумно хлопали крыльями, хлопоча над гнёздами в тополиных кронах.

Но утро, хоть и странное, всё же наступило, а это значило, что пора вставать, хоть до сих пор ломит спина после вчерашнего рукоделья. Однако странная тишина, царящая вокруг, настораживала, да что там – пугала до чёртиков.

Где-то неподалёку узнаваемо застрекотала сорока, которой вроде бы делать здесь нечего: из-за шума и дыма дядюшкину кузню птицы облетали стороной. Но после стрекотуньи выдал сухую трель дятел, засвистела иволга… С предчувствием чего-то нехорошего Марта, наконец, разлепила веки – и заморгала. Почему так светло? Проспала? Или сподобилась заснуть средь бела дня, когда все добрые люди работают? А солнце-то какое, бьёт прямо в глаза!

Она невольно заслонилась ладонью. И вдруг её так и пробило: утро-то давно миновало! Ну, конечно, как это вообще можно было забыть? И поднялась она, как положено, чуть свет, и всю работу, что назначена, давно управила, и даже успела ополоснуть руки, собираясь подсесть со всеми к столу, как ей сунули кусок краюхи – пожевать дорогой – и наказали быстренько куда-то сбегать… Вот только куда? Она хорошо помнила, что торопилась: ведь тётка пригрозила, ежели замешкается, оставить без завтрака и без обеда. А очень уж хотелось, до тягучей слюны во рту, получить хоть две-три ложки горячей пшённой каши, что уже допревала в печи, наполняя избу и сенцы сытным духом: ведь днём и ночью живот подводило от недоеда, кашки бы ему… Она и заспешила. Куда? Божечки, отчего же никак не упомнит?

Щурясь от бившего в глаза света, Марта приподнялась на локте, но от непонятной слабости её вдруг повело в сторону, куда-то во мрак. В затылке ощутимо стукнуло. Зашипев от боли, девушка отпрянула, снова угодив в световое пятно, зажмурилась, потянулась к голове. Боязливо прощупала. Под пальцами наливалась здоровущая шишка. Господи боже, кто же её так? Или сама приложилась об пол в беспамятстве?

При новой попытке подняться она опять ухнула в темень, но только боком и головой, а оставшееся на свету плечо отсвечивало при этом неестественно белым. До Марты, наконец, дошло: это просто сноп света, льётся из окошка где-то под потолком… впрочем, не таким уж и высоким. И сидит она на самой световой границе, оттого-то один бок ей припекает, другой – холодит. К тому же, занесло её в какую-то чужую избу, даже не в избу, а развалюшку, пустую, заброшенную, поскольку жилым духом здесь и не пахнет. Даже мыши не скребутся в подполе. Да есть ли тут вообще выход?

Впрочем, когда глаза привыкли к полумраку, Марта обнаружила дверь – низкую, скособоченную, зияющую крупными щелями; увидела, рванулась было к ней - бежать из непонятного места, но тут же сморщилась от боли и осела. Каждое движение отдавалось буханьем в голове.

Ой, нет, сейчас уймётся боль – и только тогда подниматься тихонько, неспехом... А то опять голова закружится; упадёшь на ровном месте – и до дома-то не дойдёшь…

…Окошко-то махонькое, голое, даже пузырём не затянуто; просто дыра, прорубленная под крышей; отсюда, с пола ничего в него не разглядеть. Можно только догадываться, что день в разгаре. Птицы щебечут, деревья шумят… Где-то неподалёку отчётливо прохрюкал кабан, ломясь через кусты, вслед за ним затопали, завизжали кабанята. Хрюканье постепенно отдалялось, стихало. Кабан, точно, с выводком. Неужто она в лесу?

В груди противно затряслась какая-то жилка. Оставаться на месте было страшно, бежать – ещё страшнее. Как её сюда занесло? Почему она спала, да так крепко, что даже не почувствовала, как расшиблась? Немыслимо!

И вдруг, похолодев от догадки, Марта едва не завыла в голос. Не могла она сама себя так приложить, это, не иначе, как чужой кто-то огрел! Как раз, когда она решила угол срезать и побежать краем леса – выскочил из кустов да жахнул дубиной, много ли хлипкой девке надо? Ведь поговаривали, что неподалёку разбойники промышляют. Вот её, дуру беспечную, белым днём отловили, прихлопнули, затащили сюда и наверняка снасильничали – чего ещё от плохих людей ждать. Ладно, хоть не убили…

Она всхлипнула и тотчас в страхе зажала рот ладонью. Не реветь! Вдруг они близко и прямо сейчас вернутся – чтобы ещё раз позабавиться или, чего уж там, порешить… Затаив дыхание, прислушалась. Нет, тихо, разве что кукушка кукует да дятел стучит снаружи. Вроде бы человеческих голосов не слышно.

Марта перевела дух.

Что же делать?

Глава 2

На этой поляне, заросшую тропинку к которой помнили лишь избранные, старый дракон спал давно, как ему самому казалось – немыслимое количество лет, успев за это время продавить в мягком грунте углубление-ложе для своего большого тела. Порой он месяцами не подавал признаков жизни, и тогда убедиться, что в этой каменно-чешуйчатой громадине ещё теплится душа, можно было лишь одним путём: вооружившись молитвой и терпением, надолго припасть к остывшей могучей груди, чтобы уловить, наконец, еле заметный толчок большого сердца; через четверть часа ещё один… потом ещё… В такие дни и ночи он пребывал в счастливом безвременье и беспамятстве, которые, впрочем, осознавал, уже очнувшись. Отчего это состояние казалось благом – он уже и сам затруднялся ответить, просто считал, что «не помнить» это хорошо.

К тому же, «не помнить» не приносило боли.

Иногда на него, что называется, находило, и тогда он открывал глаза чуть ли не каждый рассвет. Смотрел, прищурившись, как отражается в речной глади, проглядывающей сквозь редкие деревья, розовое небо, внимал птичьему гомону, вдыхал и впитывал чешуёй свежесть нового утра – и бездумно растворялся в простейшем бытии. Грелся на солнце, что-то жевал и глотал, если рядом появлялась пища. Снисходительно позволял шмыгать поблизости маленьким человечкам, что приносили мясо: да пусть суетятся, лишь бы не беспокоили. В первые годы полуспячки даже летал, грузно поднимаясь в воздух, но недолго… да и давно, не испытывая теперь ни малейшей тяги к полёту. Небо уже не манило. Разве что иногда свежий ветер напоминал о просторе, подталкивал ввысь… Но вместе с ним, особенно весенним, несущим ароматы оживших лугов и дерев, накатывала на старого дракона тоска, тоска-а…

Являлась в грёзах дивной красоты женщина с тёмно-карими, почти вишнёвыми, глазами, чёрные косы её, то уложенные короной на голове, то распущенные, свободными мягкими волнами струились почти до колен; губы, бледные и нежные, как лепесток пиона, улыбались грустно и ласково, а к бархату душистой щеки так и жаждалось сладко прильнуть устами… Тут его восприятие давало сбой, ибо что-то в этом желании шло вразрез его звериной природе, но в то же время – гармонично вплеталось в старательно забытое Прошлое. В такие моменты ему до боли в грудине хотелось стряхнуть проклятое беспамятство, и тогда он хандрил, оглашая окрестности невнятными глухими стонами, чтобы, в конце концов, разозлившись на всё и вся, вновь провалиться в спасительное небытие очередного сна, с каждым разом тянущегося всё дольше и дольше.

Последняя ночь выдалась для него слишком суетной. Неясное предчувствие беспокоило, мешая разуму уплыть в дремоту. Он давно не обращал внимания на жилище людей … Как, бишь, оно называется? Ах, да, замок. Но сегодня оттуда шла не совсем понятная ему волна эмоций, чувств и… сдерживаемой магии? Дракон поморщился. Так много слов всплыло, почти забытых, ненужных, теперь ворочай мозгами, думай, что к чему! Пусть себе эти люди творят, что хотят, не его дело. Опустив тяжёлые каменные веки, он глубоко задышал. Если вести себя, как спящий, и-ми-ти-ро-вать сон, то и уснёшь скорее.

Он уже почти уплыл в желанное безмятежное марево, когда странный звук заставил дёрнуться ухо. Хруст ветки под чьей-то ногой. Ещё один…

Тому, кто ломился сюда ночью через кусты, не повезло: он потревожил дракона в тот самый момент, когда тот находился на полузыбкой границе сна и яви, чем вывел из себя, ибо в таком состоянии почти неслышный шорох кажется невероятно громким и… болезненным для чуткого слуха. Раздражённый ящер открыл глаза и коротко рыкнул, выпустив из ноздрей предупредительные струйки пара.

Обведя взглядом знакомую поляну, вроде бы успокоился и смежил веки. Оставив, на самом деле, узкую щёлочку, через которую и наблюдал. Что заставило его изменить своим правилам и заинтересоваться окружающим? Пожалуй, не любопытство, а досада на того, кто нарушил его покой. Те, что появлялись здесь раньше, выказывали к нему… у-ва-же-ни-е, да, именно так, и даже поч-те-ни-е, а этот… эта…

Самка.

Путаясь в высокой траве, замирая и оглядываясь на каждом шагу, подкрадывалась женская фигурка. Она явно хотела подобраться ближе как раз к нему, обвившему телом и хвостом старый дуплистый бук.

– Чёртова образина, – с нескрываемой яростью прошипел женский голос, в иное время, может, показавшийся бы приятным, но сейчас отвратительно резанувший по обострённому слуху. – Кто тебя просил дрыхнуть именно здесь? Когда ты переполз? С-скотина…

Она маялась, видимо, не решаясь подойти ближе, и, в то же время, словно какая-то сила подталкивала её в спину. В очередной раз оглянувшись, женщина неуверенно шагнула вперёд, и…

От неё пахнуло опасностью. Лунный отблеск сверкнул на фиале, появившемся в руках. Женские пальчики потянулись к пробке.

– Сейчас ты у меня нюхнёшь…

Рефлексы у ящера сработали быстрее мозгов. Щёлкнул хвост, что до этого, казалось, порос мхом от неподвижности. Нельзя было ей позволить открыть это, и использовать против него, он знал наверняка! Ведь от сосуда шёл тяжёлый удушливый запах смерти. Однако мышцы, скованные долгим бездействием, подвели, и до самой врагини хвост не дотянулся, лишь тяжело ударил поблизости, взметнув ошмётки дёрна. Но и того хватило, чтобы незваная гостья завизжала, и, выронив опасный сосуд, ринулась прочь.

Что-то защёлкало в кустах, и земля прямо перед беглянкой ощетинилась палочками… о, нет, арбалетными болтами, заставив её снова вскрикнуть и попятиться. Тотчас из кустов, из-за деревьев на поляну просочились люди, да много, не менее дюжины. Двигались они бесшумно, невероятно быстро, и пленили злоумышленницу – а в этом не оставалось сомнений – в считанные секунды, после чего, несмотря на протестующие вопли, уволокли с места обитания старого ящера. Вскоре уже ничто не напоминало о разыгравшемся действе, разве что притоптанная трава. Через день-другой поднимется, и никто ничего не вспомнит…

Глава 3

Марта настолько разволновалась, что поначалу даже не глянула – куда это они приехали? Она боялась оказаться слишком неуклюжей, зацепиться юбкой за ручку дверцы, стукнуться головой о потолок кареты… Оказывается, это целая наука – выйти правильно. Поэтому всё, что она в тот момент видела – надёжную руку герцога и его глаза, не суровые и требовательные, как тогда, во дворе острога, а с затаённой доброй усмешкой. Он не только поддержал «жёнушку», но и совершил невообразимое: вдруг ловко прихватил её за талию и, сняв со ступеньки, бережно опустил на землю. Девушка только пискнула. Его светлость улыбнулся и, продолжая одной рукой обнимать хрупкий стан, другой повёл гостеприимно вокруг.

– Добро пожаловать домой…

И добавил тихо:

– …Марта. Прости, милая, но я не смогу называть тебя этим именем слишком часто.

– Хорошо, ваша св… м-м…

– Жильберт, – шепнул он ей на ухо, и его дыхание защекотало Марте кожу. – Повторяй хотя бы мысленно – Жиль-берт. Хорошо?

Она кивнула. Господи Боже, а обязательно идти у всех на виду вот так-то, обнявшись? У них в Саре подобных нежностей даже между супругами не водилось, но, может, здесь так принято? Марта, наконец, осмелилась поднять взгляд от дорожки, вымощенной белыми плитами, от носков сапог его светлости, глянула перед собой – и обомлела. Назвать обитель сиятельного герцога скромным городским домом не повернулся бы язык. Да хоть бы и не совсем скромным… В полном ошеломлении она уставилась на утопающий в зелени белоснежный замок, как лебедь, раскинувший два больших крыла. Густая бархатистая листва каштанов была щедро окроплена золотыми брызгами приближающейся осени, подножья пяти башен скрывались под сплошным ковром плетистых роз. Громадные окна сверкали цельными стёклами – редкостью небывалой; с высокого крыльца под ноги гостям и хозяевам сбегала, обтекая ступени мраморной лестницы, бесконечная ковровая дорожка, на которую и ступить-то было страшно. Однако его светлость шагнул, не дрогнув, да ещё и Марту за собой потащил. Что ж, видно, так и надо. Да, не забыть бы ей подбирать юбки, и не слишком высоко, а то неприлично… Невольно Марта опять потупилась, следя, чтобы не навернуться на ходу, а когда подняла голову – они уже стояли перед высокими, почти как в соборе, дверьми. Однако церковные врата обычно массивны и тяжелы даже с виду; их не откроешь запросто. Здешние же, застеклённые до половины, с лёгкостью распахнул перед ними великан лакей, разодетый не хуже бриттского посла. Отворил – и замер в поклоне.

– Здравствуй, Андреа, – кивнул на ходу герцог. – Пригласи ко мне мэтра Гийома и матушку Аглаю, быстро.

И повлёк Марту далее, а та ещё успела заметить, что дюжий молодец сразу после его слов кинулся в огороженный закуток неподалёку от входа и изо всех сил принялся дёргать два витых шнура, вделанных, как поначалу показалось, прямо в стену. Большего ей не удалось разглядеть, потому что пришлось почти бежать – через весь необъятный холл, по мозаичному полу, по очередной ковровой дорожке, наверх, по широкой лестнице с широкими белыми перилами, с фигурными столбиками-балясинами, с мраморными голыми ребятишками и мраморными вазами с мраморным виноградом… Господи, сколько же здесь этого белого камня! Капитан Винсент от них не отставал, и его по равнодушному виду было похоже, что всё ему здесь знакомо и привычно.

На втором этаже, ещё в одном холле, сплошь в зеркалах, от пола до потолка, они остановились. Девушка так и замерла в восхищении.

– Нравится? – с гордостью спросил герцог.

Она только кивнула, жалея, что не хватает нужных слов. Ах, чего этой Анне не жилось спокойно? Да Марта согласилась бы пойти здесь в простые служанки, в прачки, в посудомойки, лишь бы каждый день видеть этакую красоту. Ей теперь казался убожеством старый замок барона де Бирса, с трещинами в стенах, неухоженный, со рвом загнивающей воды, со сломанным подъёмным мостом, с осыпающей черепицей. А здесь… Неужели в этом великолепии ещё и живут?

– Там гостиная и две столовых, большая и малая, – его светлость махнул в сторону широких двустворчатых дверей, щедро отделанных резьбой и позолотой. – Ну, и… много чего, туда ты ещё успеешь заглянуть, и не раз, а сейчас нам нужно тебя официально представить.

Офици… что?

Из боковой двери слева, столь же нарядной, как и центральная, торопливо выскочили мужчина и женщина. Седовласый господин, иначе не скажешь, в богатом камзоле, отделанном серебром, в туфлях с пряжками, как настоящий вельможа, в иное время, должно быть, выглядел величаво и загадочно, но сейчас запыхался от быстрого шага и вытирал на ходу платком испарину с высокого, с залысинами, лба. Его спутница, одетая не по-господски, но и не просто - в платье с бархатным лифом и белоснежным воротничком, в нарядном чепчике, отделанном кружевом - полная, статная, моложавая, вдруг показалась Марте настолько знакомой, что так и потянуло оглянуться на капитана Винсента: сравнить и синеглазость, и русоволосость, и прямой решительный нос, и характерные гасконские скулы…

Эти двое, скорее всего те самые, кого затребовал к себе хозяин замка, уставились на неё, будто увидели привидение.

– Ну вот, милая, – сказал герцог ей ласково, – это и есть твой дом. Наш дом, ты поняла?

И Марте страстно захотелось, чтобы эти слова предназначались именно ей, а не блудной Анне.

Его светлость повернулся к новым действующим лицам.

– Рад, что вы не заставили себя долго ждать, друзья мои. Догадываюсь, что вы, к сожалению, надеялись увидеть меня здесь одного, но…

Глава 4

Комендант городской тюрьмы Александр Карр не любил присутствовать на пытках, особенно, если объектом воздействия была женщина. Не раз доводилось ему убеждаться, что многие дочери Евы попадали в застенок исключительно из-за злостных оговоров, но, к сожалению, невинность их приходилось доказывать чересчур уж неадекватными способами. Порой особо жёсткими, вследствие которых обвиняемую, увы, оправдывали уже посмертно. Хорошо, что очередной Римский Собор при новом папе Аврелии пришёл, хоть и после долгих прений, к выводу, что настоящих, прирождённых ведьм, и впрямь черпающих силы из демонических миров, крайне мало, и выявить их натуру можно ещё до пыток, особыми методами. Да и здесь, в Эстре, его светлость – даже не нынешний, а прежний, старый герцог – ввёл необычную поправку к процедуре дознания: чтобы при допросе битьё кнутом начинать, в первую очередь, с доносчика. Ежели тот и после экзекуции не отказывался от своих слов – значит, претерпевает за правду и в своих обвинениях искренен.

После первых же дней проведения в жизнь нового герцогского указа выяснилось, что большинство объектов доносительства – и впрямь жертвы: зависти, ревности, глупости или излишнего рвения прихожан и соседей. Таковы невежественные люди: у них женщина, если красива – ведьма, умна – тоже ведьма, стара и страшна – опять-таки ведьма, а кто же ещё? А на самом деле вся её вина в том, что она – дочь Евы, толкнувшей Адама на первородный грех, и неизвестно даже, есть у неё душа или нет.

Многое повидал на своём веку господин Карр, многое. Хоть и век его не так уж и велик для мужчины, на самом-то деле - неполных полвека, но в пыточных подвалах да в тайных допросных наслушаешься на семь обычных жизней вперёд. Поневоле заматереешь да почувствуешь себя глубоким старцем. Хоть и поглядывают иногда в твою сторону лукавые вдовушки…

Н-да, есть ли душа у женщины?

Нелепый, вроде бы, вопрос, нынешними философами и богословами не только прояснённый, но и осмеянный. Ибо прямо сказано в Евангелии, что Спаситель наш, взявший на себя страдания мира, после мучительной кончины на кресте снизошёл в самые глубины Ада, откуда вывел и с почётом препроводил на Небеса души перволюдей, Адама и Евы, и ветхозаветных патриархов, и праведников и праведниц. Значит, и женские души вывел, и задача, над решением которой несколько веков подряд собирались конклавы святош и пролилось немало чернил, а то и крови – пустяшна и яйца выеденного не стоит. Ответ-то на поверхности. О чём спорили, неразумные! Вот уж и впрямь, имеющие очи – да не видят, имеющие уши не слышат.

Впрочем, несмотря на бесспорность библейских постулатов, в данный момент Александр Карр твёрдо знал: у существа, которое сейчас обвисло перед ним на дыбе, души не имелось. Сомнений не было, как и в том, что семья его брата, проживающего ещё недавно в мирном приграничном городке Анжи, погибла. Ах, не зря сутки напролёт болезненно ныло сердце, предвещая беду, не зря так сжалось, когда, минуя ворота острога, свалился с заморённого бешеной скачкой коня измученный посыльный-менталист: чуяло, чуяло, что не только герцога коснётся злая весть…

Каким-то чудом в резне и пожарах уцелели двое малышей: племянник мэтра Карра и крошечная племянница. По словам старшего, родители, едва заслышав крики и вопли на улицах, спрятали их в подполе и строго-настрого велели не высовываться. Сами же не успели или не захотели хорониться; бросились, должно быть, соседям на выручку… Подробностей уже не узнать. Дом Николаса Карра-старшего был подожжён орками, как и все дома в округе. Каменные стены держались, и тлела только крыша – однако дым просачивался сквозь плотно прикрытую крышку погреба. Дети едва не задохнулись, но снаружи их слабых голосов никто не слышал. Благодарение всем святым и ангелам-хранителям: в пограничном отряде, который обнаружил разорённое поселение, оказался менталист. Он-то и уловил отголоски детских криков на ментальном уровне: в момент страха сигналы мозга усиливаются. Да и живых в округе оставалось немного, мысли мальчика почти никем не заглушались...

Жажда возмездия боролась в коменданте со служебным долгом. Перед отъездом господин герцог распорядился достаточно ясно: к его возвращению самозванка должна быть пригодна для допроса. Это означало, что применяемые к ней меры предварительного воздействия, учитывая деликатную конституцию преступницы, нуждались в строгой дозировке. Люди из простого сословия, как известно, покрепче, оттого с ними и проще; а тут случай иной, чуть пережмёшь – получишь тело, для допрашивания непригодное. Всё, что сумеет считать менталист-дознаватель – это последние пять-шесть минут перед умиранием, ибо он не некромант, трупы разговорить не может. А некроманты – особая статья, там, где сядешь, там и слезешь. Внезаконники. Подчиняются только Святой церкви, и то неохотно, а уж государственную службу вовсе игнорируют.

Палач в очередной раз окатил испытуемую водой.

– Снять, – распорядился комендант. – Руки вправить. И, пожалуй, пока достаточно. Как думаешь, Анри?

Палач угрюмо кивнул.

– Точно так, ваша милость. Хлипковата. Ещё чуть поднажму – до его светлости не дотянет. Боли вообще терпеть не может, сердце у ней, вишь ли, заходится.

Сердце...

Комендант усмехнулся желчно. Нечему там заходиться, так и хотелось сказать. У этой сучки нет сердца, как и души. Нет и быть не может.

Но он промолчал. Закон должен быть беспристрастным. Хоть его светлость и рекомендовал прочитать заплечных дел мастерам свиток из Анжи – мэтр ослушался. Ни к чему... пока что. Хоть у Анри далеко не тонкая душевная организация, а дрогнет рука в запале – и вместо того, чтобы просто ожечь кнутом, перешибёт объекту хребет напрочь. Разбирайся потом... Нет, закон надо уважать.

Глава 5

Ах, как нехорошо было Марте, как худо... Не приходя в себя, она металась по широкой кровати и поскуливала от ужаса. Сон, поначалу лёгкий и благостный, внезапно сменился тяжёлым кошмаром, да таким ощутимым, реальным! Самое скверное, что в нём не сохранилось даже толики понимания, что это и впрямь сон, которое выручает в подобных случаях и помогает усилием воли стряхнуть наваждение, проснуться. В этом новом безумном сне герцог д’Эстре вёл себя совсем иначе, чем наяву. Он был ожидаемо жесток. Безжалостен. Неумолим. Таков, каким она увидела его впервые, в кабинете коменданта. Наяву-то он потом переменился, а вот в нынешнем Мартином видении методично и хладнокровно проделал с ней всё, чего она, собственно, и боялась. Наказал за «враньё». Обесчестил. Втоптал в грязь… Чего ещё ожидать от человека, который привык властвовать? Он видел в ней беглую Анну – и поступил с женой-клятвопреступницей так, как счёл нужным.

Марта не помнила подробностей, но, как это часто бывает во снах, знала, что именно свершилось там, за завесой пустот в памяти. Ей хватило и того.

А потом, когда она проснулась, когда отпустила иллюзорная боль от истерзанного во сне тела, легче не стало, хоть обычно с осознанием, что всё пережитое лишь кошмар, накатывает облегчение. Но нет: она по-прежнему чувствовала себя осквернённой, униженной и… обманутой.

Потому, что в голове всё перепуталось, и теперь трудно было понять: где здесь, собственно, настоящее? Только что пережитые насилие и позор? Ведь по-другому с ней и не могли обойтись, на самом-то деле. А жалость и милосердие всесильного герцога, а прилюдное признание её, крестьянской девчонки, настоящей женой, равно как и сказочный замок – это всё лживый, хоть и прекрасный сон, который сейчас развеется. Она откроет глаза и окажется или в тюремном подвале, или в уже известном возке, уносящем её прямёхонько на расправу к старому барону.

К тому же, ещё одно подтверждало нереальность новой жизни: ей снова хотелось есть. Похоже, вкусная каша с топлёными пенками оказалась наваждением, вызванным пустым желудком.

Марта плакала, и слёзы просачивались через сомкнутые веки. Открыть глаза она боялась. Хоть и чувствовала мягкость перины, упругость подушки, тепло одеяла – но по контрасту с только что пережитым всё казалось таким эфемерным, что грозило вот-вот развеяться. И останется она…

Отчего-то Марта явственно представила себя на жёстком деревянном топчане пыточной. Уж откуда ей в голову взбрело, что это пыточная - непонятно, вот только знала, и всё. И лежала она, привязанная ремнями, постыдно голая, мокрая после того, как окатили водой, приводя в чувство, с распухшими в вывернутых суставах плечами, боясь пошевелиться, потому что знала, тоже невесть откуда: малейшее движение отзовётся в плечах и в располосованном кнутом теле страшной болью, и вот тогда она завоет дико, по-звериному. А где-то поблизости страшно лязгало железо, которым совсем скоро примутся рвать её нежное тело. Скорей бы он пришёл и уж велел бы её повесить, в самом деле.

Но как же её дитя?

У Марты даже в голове помутилось. Какое дитя? У неё, у девушки? Что с ней творится?

…Что-то влажное и шершавое приятно коснулось щеки, прошлось по виску. Над ухом послышалось сосредоточенное сопение. Давешний чёрный кот осушал ей слёзы, щекоча белыми усами и бровями. Вот странность: сам чёрный, а усищи белые, и на груди – крошечная белая звёздочка… Невольно заулыбавшись, девушка отстранилась.

– Да ну тебя! Перестань!

Котяра недовольно потянулся к такой вкусной солёной щеке, но Марта проворно потёрлась ею о подушку. Вроде бы настоящую подушку, с наволочкой тонкого полотна, отделанной рюшами и кружевными вставками, с вышитыми на одном из углов красиво переплетёнными буковками, украшенными короной. И впрямь настоящую.

И одеяло было таким тёплым, реальным. Мягко пружинило и не хотело сминаться под рукой. Под ним было уютно и уже не страшно.

И высокое изголовье кровати, обитое белым атласом с серебряными лилиями – не спешило растаять, как дым, а возвышалось, как крепостная стена, прочно и основательно.

И витой шнур, свисающий откуда-то с крепления балдахина, так и просящийся в руку…

Марта невольно протянулась к нему, ощутить, подёргать, в конце концов, чтобы и в его существовании убедиться, но вовремя вспомнила, что герцог – настоящий! – предупреждал, что как раз при этом действии где-то в нужном месте зазвенит колокольчик, и сразу же на зов прибегут девушки-горничные. Это тоже будет «взаправду», поняла она; и не обязательно хвататься за шнурок, чтобы проверить. Наконец, она приняла, как данность: всё, что происходит здесь и сейчас, и есть настоящее. Значит, бывает в жизни и так.

Кот тем временем уткнулся влажным носом куда-то ей в шею, в самую теплынь, к бьющейся жилке, и затарахтел, выпрашивая ласку. Марта с облегчением выдохнула, обняла пушистое тельце и запустила пальцы в густую шерсть. Она точно знала, что её герцог… Девушка вдруг покраснела, поймав себя на крамольной мысли. Но всё равно, её герцог плохим быть не может. А то, что привиделось в кошмаре – это отголоски прежней судьбы, которая, разозлившись, что её обвели вокруг пальца, послала дурное сновидение, лишь бы хоть как-то нагадить. Теперь ей на смену пришла новая судьба, совсем другая.

Конечно, лёгкой она не будет, кто бы сомневался. Девушка снова вздохнула. Да уж, верно тогда, в карете, напомнил капитан Винсент: ежели простолюдин назовётся дворянином, наказание ужасное – смертная казнь. Страшно-то как… А вдруг всё обнаружится?