Иная. Воительница севера. Песнь золотой крови.

Пролог

Снег падал на стены Хельгруда уже третью неделю. Он ложился на зубчатые парапеты, забивался в щели между камнями, покрывал белым саваном внутренний двор, где воины тренировались с мечами, несмотря на мороз. Хельгруд не замерзал никогда — древняя магия, вплетённая в его стены, хранила тепло в покоях и огонь в очагах. Но снаружи царила зима. Вечная, девятимесячная зима Севера.

Дария стояла на западной стене — той самой, откуда открывался вид на бескрайнюю заснеженную долину, на тёмную полосу хвойного леса на горизонте, на горы, за которыми лежала Раната. Она стояла здесь каждое утро. Три года. С того самого дня, как карета с золотыми узорами скрылась за холмами, увозя на юг последнюю надежду.

Снег падал на её плечи, таял на розовых волосах, превращаясь в мелкие капли, которые стекали по серебристым доспехам и замерзали на стали, покрывая её тонкой ледяной коркой. Она не уходила. Даже когда метель усиливалась, даже когда ветер сбивал с ног, даже когда пальцы немели в перчатках. Она стояла и смотрела на юг.

Вихрь сидел у её ног, положив огромную голову на лапы. Его серебристая шерсть сливалась со снегом, делая зверя почти невидимым, и только голубые глаза — такие же, как у Буси, такие же, как у неё самой в минуты гнева — выдавали присутствие живого существа. Он вырос. Три года назад он был тощим волчонком с торчащими рёбрами и глазами, полными боли. Теперь он был огромным серебристым зверем, который одним прыжком настигал добычу, а в бою заменял десяток воинов. Но для неё он всё ещё был тем самым волчонком, который пришёл к воротам замка, ища защиты.

Буся устроился на парапете, свернувшись клубком, и щурился на утреннее солнце, пробивавшееся сквозь низкие облака. Он вырос — теперь размером с рысь, рыжий, пушистый, опасный. Его когти оставляли глубокие борозды в камне, а янтарные глаза, когда он смотрел на врага, внушали ужас даже бывалым воинам. Но в его урчании, когда Дария гладила его за ухом, всё ещё слышался тот самый домашний кот, который когда-то спал у неё на подушке в краснодарской квартире, требовал еду в шесть утра независимо от выходных и встречал её у двери с таким видом, будто она отсутствовала не восемь часов, а восемь лет.

— Ты опять здесь, — раздался голос за спиной.

Дария не обернулась. Она узнала бы этот голос из тысячи — низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой, которая появилась у него в последние годы. Голос человека, который вырос. Голос мужчины, который научился ждать.

Карл поднялся на стену бесшумно, как всегда. Он двигался плавно, почти беззвучно — не потому, что крался, а потому, что Север научил его не тратить силы на лишние движения. Он встал рядом, и его плечо почти коснулось её плеча.

Он изменился. Три года, проведённые в управлении Хельгрудом, в тренировках до седьмого пота, в походах против монстров, которые плодились в горах каждую зиму, сделали его мужчиной. Широкие плечи, твёрдая линия челюсти, шрам на левом виске — память о стычке с горными троллями, когда он прикрыл отступление своего отряда. Только глаза остались прежними — тёмные, глубокие, с той самой серьёзностью, которая поразила Дарию в первый день, когда она открыла глаза в этом мире. Он смотрел на неё тогда с порога её комнаты, десятилетний мальчик с печальными глазами, и сказал: «Ты светишься».

— Жду, — ответила Дария.

— Знаю.

Он протянул ей кружку с горячим отваром — травяным, с мёдом, который варила Эльза по старому семейному рецепту, хранившемуся в доме Хельгрудов не одно столетие. Дария взяла кружку, согрела замёрзшие пальцы о горячую глину. Отвар пах мятой, ромашкой и чем-то ещё — тем самым, что напоминало ей о доме. О том, другом доме, который остался за гранью миров.

Они молчали долго. Снег падал, ветер свистел в зубцах стен, где-то внизу кричал команды Торбранд, выстраивая воинов для утренней тренировки. Вихрь зарычал во сне — ему снилась охота. Буся приоткрыл один глаз, посмотрел на Карла и снова закрыл.

— Ты думаешь, он вернётся? — спросил Карл.

— Он обещал.

— А если нет?

Дария повернулась к нему. В его глазах не было ревности — только вопрос. Только та тихая, выдержанная любовь, которую он носил в себе десять лет. Десять лет — с того самого дня, когда она, замёрзшая и потерянная, упала в снег у ворот Хельгруда, а он, десятилетний мальчик, сидел у её постели и говорил: «Ты светишься. Как будто внутри тебя горит огонь, который не может вырваться наружу».

— Тогда я пойду к нему, — сказала Дария.

Карл кивнул, будто ожидал этого ответа. В его лице не дрогнул ни один мускул, но она заметила, как его пальцы сжались на кружке сильнее, чем следовало.

— Тогда я пойду с тобой, — сказал он.

Она не ответила. Она смотрела на юг, и ей казалось, что она видит золотое свечение на горизонте — там, где когда-то, в другой жизни, она пела мальчику с золотой косой русские песни, и он засыпал под её голос, устроившись рядом с Бусей, который неожиданно привязался к нему и спал только в его комнате.

Вихрь завыл. Тихо, протяжно, как ветер в горах. Буся открыл глаза, потянулся и посмотрел на юг, будто тоже ждал. Будто чувствовал то, что чувствовала она.

— Что будет, когда он вернётся? — спросил Карл.

— Не знаю.

— Ты должна будешь выбрать.

— Знаю.

— И что ты выберешь?

Дария повернулась к нему. Взяла его лицо в ладони — холодные, в шрамах от меча. Провела большим пальцем по его щеке, чувствуя лёгкую щетину.

— Я не знаю, — сказала она. — Но я знаю, что не хочу терять никого из вас.

Он накрыл её ладонь своей.

— Тогда не теряй.

Они стояли на стене, глядя на юг. Снег падал на их плечи, таял на их волосах, замерзал на их доспехах. Вихрь завыл снова, и где-то вдали ему ответил волк. Буся спрыгнул с парапета, потёрся о ноги Дарии и уставился на юг янтарными глазами.

Они ждали.