Иней в долге крови

Глава 1.

«Первая истина Белой Пустоши: весна не наступит».

4 октября 22хх года
«Сегодня по новостям передавали о скором глобальном изменении климата. Пф, кого это волнует, в 2012 году, по рассказам предков, тоже обещали конец света, и ничего — все живы. Я уверена, всё обойдется.»

6 октября 22хх года
«Не обойдётся… прямо сейчас на наш город надвигается «сверхбуря», так сказали по новостям. Мне страшно.»

9 октября 22хх года
15:24
«В нашем городе появился бункер. Сейчас идёт борьба за место в нём. Как хорошо, что у моих родителей есть золотой билет туда. Стоп. А у меня?»

9 октября 22хх года
20:49
«Мы стоим у входа в бункер. Меня не хотят впускать.»

10 октября 22хх года
08:13
«Меня всё-таки впустили. Для этого пришлось доказывать мои знания в области биологии и показать пару приёмов самообороны.»

12 октября 22хх года
Нана сделала очередную запись в дневник и устало выдохнула. Сегодня в бункер завели девочку примерно её возраста. Вся в слезах. Одна. Выбросив мысль о ней из головы, Нана принялась собирать свои чёрные, пушистые волосы с тёмно-синим отливом. Они красиво переливались на солнце, жаль, что в бункере почти нет света. Экономят. «Сверхбуря», как сказали по телеку, должна настичь их города сегодня-завтра.
Девушка не выходила на улицу уже 2 дня. Не хватало тёплого осеннего солнца, какое часто бывает в её части города. В других местах оно ощущается… по-другому. Хотелось подышать свежим воздухом, но тех, кто входил в бункер, больше не выпускали. Особенно детей. Особенно тринадцатилетних.

***

На следующее утро, едва открыв глаза, Нана вспомнила ту девочку. Она была воплощением хрупкой, почти фарфоровой миловидности, которая в условиях бункера казалась жестокой шуткой. Её волосы были необычайно красивого розового цвета. И не просто розовые, а словно сахарная вата на забытом празднике, или как самые нежные лепестки сакуры, по которым она так скучала. Длинные и гладкие, словно две шелковые нити, и собранные в низкие хвостики, которые струились по плечам. Но больше всего Нану заворожили глаза. Потому что ей, украдкой взглянувшей, показалось чудо: один глаз сверкал чистым, как весенняя трава, изумрудом, а другой… другой, правый, был тёплым, как горячий шоколад, глубоким карим. По телосложению она была совсем крошечной, настоящей маленькой принцессой с тоненькой шейкой и худенькими плечиками. Глядя на неё, Нана невольно потрогала свои собственные, досадно пухлые щёки — те самые, которые дома то и дело тискали взрослые, приговаривая: «Ах, какая милашка!».
Рядом с этой воздушной, почти невесомой принцессой она чувствовала себя неуклюжим медвежонком. В этой детской зависти не было злобы — лишь смутное понимание, что бывает иная, почти неземная красота. И эта красота теперь была здесь, в их сером, холодном мире, как живой укор унылому однообразию.

13 октября 22хх года
15:38
«Сегодня я заговорила с принцессой! Вроде мы подружились, правда она была не особо разговорчивой.»
«P.S. в качестве бонуса она отдала мне часть еды, потому что наелась»

Часом ранее

Получив свою порцию, Нана села за один стол с родителями. Внимательно осмотрев помещение, она принялась глазами искать розоволосую принцессу. Найдя её в углу зала, девочка встала из-за стола и сказала родителям, что пойдёт к ней. Чуть ли не бегом обогнув столовую, Нана плюхнулась напротив девочки.
— Привет! Я Нана, а тебя как зовут?
— Эцуко, — едва слышно проговорила малышка.
— Очень красивое имя, ты тоже японка? А сколько тебе лет? — задорно спросила черноволосая, попутно отправляя макароны с тушёнкой к себе в рот.
— Японка… наполовину. Тринадцать.
— Тринадцать? Мне тоже, ты такая маленькая, я думала, ты младше. А это твой натуральный цвет волос? А глаза? Очень красивые. Ты похожа на принцессу. — Слова лились из уст Наны рекой, ей было интересно узнать всё. Откуда она и почему одна. Такая красавица не должна быть одинокой.
— Волосы… мама покрасила. Глаза мои. И вовсе я не принцесса. У принцесс глаза нормальные. Как у тебя, — Эцуко всхлипнула и, будто нехотя, положила небольшой кусок мяса себе в рот.
Глаза Наны были совершенно обычными. Серые, ничем не примечательные. Она задумалась, но не стала продолжать тему.
Вдруг Эцуко поднялась, но поднос с едой оставила. Помедлив, она переложила еду со своего на поднос Наны и пожелала ей приятного аппетита, а после развернулась на пятках и ушла. Хоть рост её и был невысоким, шла она уверено и быстро, перебирая ножками. Черноволосая провожала принцессу взглядом и заметила, что после того, как Эцуко отнесла грязную посуду на кухню, она направилась на пост охраны. Не придав этому большого значения, девочка вернулась обратно к родителям.

***

13 октября 22хх года
18:31
«Бункер сильно трясёт. Это буря? Или землетрясение? Или что похуже? Тут нет связи с внешним миром, не знаю, что произошло снаружи за время нашего пребывания здесь».

Успев спрятать дневник под тонкий матрас, Нана успела найти взглядом родителей, как мир взревел с новой, чудовищной силой. Сначала — глухой, животный гул, идущий из самых недр. Потом бетонный пол дёрнулся. Грохот, всесокрушающий и глухой, обрушился сверху. С потолка посыпалась штукатурка, взметая удушливые облака известковой пыли. Тусклый свет замигал, отбрасывая на стены прыгающие, чудовищные тени. Вселенная сжалась до размеров грохочущей, трясущейся коробки. Нана, сердце которой тут же сорвалось в бешеный галоп, инстинктивно рванулась туда, где только что видела мать и отца. Её пальцы впились в отцовскую куртку, мамина рука обхватила её плечи — якоря в бушующем море паники. Крики, лязг падающего железа, детский плач слились в оглушительный хаос.
И тогда, сквозь этот хаос, сквозь пыльную завесу и мельтешение теней, она появилась.
Маленькая фигурка стояла посреди этого хаоса. Её сбивали, несколько раз на неё чуть не упали неподъёмные коробки с запасами провизии. Эцуко потерянно озиралась по сторонам, и тогда её взгляд зацепился за семью Наны. Луч надежды среди этой неразберихи. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза. Прекрасные разноцветные глаза на этот раз были бездонно пустыми, непрошеные слёзы застилали обзор. Снова толчок. Эцуко пришла в себя и сорвалась с места.
— Нана! — Её крик прорезал грохот землетрясения, как лезвие. Она врезалась в их сбившуюся в кучу семью, схватив Нану за руку так, что та почувствовала боль в костях.
— Они там! — показывая трясущимся пальчиком в сторону огромной двери, выдохнула она, и её голос был хриплым, сорванным. — Снаружи! Мама с папой… Они… Я их больше никогда не увижу! — Она выкрикнула это, и в её словах не было вопроса, не было надежды. Это был приговор, вынесенный прямо посреди апокалипсиса.
Земля продолжала сотрясаться, с полок падали последние банки, кто-то кричал что-то о трещине в стене, но для Эцуко всё это уже не имело значения. Теперь она стояла в эпицентре собственной катастрофы, одна, абсолютно одна, даже в этой толпе. Нана, всё ещё прижатая к родителям, смотрела на неё, и её собственный, только что обретённый якорь внезапно показался чудовищной несправедливостью. Она отпустила отца и, не раздумывая, обвила руками трясущиеся плечи Эцуко, пытаясь укрыть её не только от падающей пыли, но и от этого всепоглощающего одиночества. В её объятиях маленькая девочка не плакала. Она замкнулась в тишине окончательной, бесповоротной потери.

Глава 2

«Мы посеяли первые семена. И теперь с ужасом и надеждой ждём, что взойдёт: хлеб — или новые проблемы».

3 июля 22хх года

«Мы обживаемся в деревне. Снег утрамбовали в тропы, бревенчатые стены нарастили колючей проволокой, а в наших теплицах, под моим чутким руководством, зеленеют первые побеги картофеля. Вылазки стали реже, но опаснее — белые твари теперь обходили деревню стороной, словно выжидали. Жизнь из цепочки панических рывков превратилась в рутину скудного быта, где у каждого была роль: часовой, строитель, санитар, земледелец. И у всех — своя тихая война с призраками прошлого, которые в этой относительной тишине зазвучали особенно громко.»

***

Отложив потрёпанный дневник в сторону, Нана погрузилась в монотонное море отчётов: сводки по остаткам провизии, заметки об улучшении условий хранения и десяток других тем, от которых в висках начинало ныть. Бумаги были спасением и проклятием — они создавали иллюзию порядка в мире, где царил хаос.

Внезапно скрипнула тяжёлая дверь её самодельного кабинета. На пороге, окутанная облачком холодного пара с улицы, стояла Наоми. Новая знакомая, а теперь, пожалуй, и друг. Она прибыла с одной из последних групп, найденных Кэмероном во время рискованной вылазки. С каждой такой находкой их маленькая колония в деревне обретала не только новые руки для работы, но и призрачную, хрупкую надежду — противовес вечной зиме.

Наоми не обладала ослепительной, ледяной красотой Иви или хрупкой, сказочной необычностью Эцуко. Её прелесть была скромной и тёплой: русые волосы, собранные в две небрежные, низкие косы; круглое, открытое лицо, усыпанное блёклой, почти угасшей от нехватки солнца россыпью веснушек. Казалось, она пребывала в состоянии тихой, неутомимой улыбки — не наигранной, а естественной, как дыхание. Эта её способность светиться была почти волшебством в их сумрачном мире; скучающего собеседника рядом с Наоми можно было увидеть разве что по собственной глупости. Правда, её лучистость меркла при виде Эцуко или Иви — к обеим она питала тихую, тщательно скрываемую неприязнь, чувствуя в них холодную стену, которую не брало её душевное тепло.

Что касается Наны… Она оставила попытки достучаться до Эцуко около двух месяцев назад, с горечью осознав простую истину: некоторые стены не штурмуют — их признают фактом ландшафта. Изредка она всё ещё ловила на себе её быстрый, непроницаемый взгляд и… первая отводила глаза. Боль от этого была уже притуплённой, знакомой — словно от старой раны, которая ноет к непогоде. Возможно, это и называлось «двигаться дальше».

— Кэм вызывает нас к себе, встретила Иви по дороге, — сообщила Наоми, на мгновение скривив губы, будто съела что-то кислое. Но тут же её лицо вновь озарила привычная улыбка. — Она попросила передать и прийти вместе. Подробностей не знаю.

— Я как раз закончила, — Нана отложила карандаш, сбросила с плеч тёплый, поношенный плед и накинула простеганную куртку. — Пошли.

Наоми кивнула и шагнула назад, пропуская её в узкий коридор. Дверь захлопнулась за ними, оставив в кабинете тишину, пахнущую старыми чернилами, пылью и нерешёнными вопросами.

***

Зайдя в просторную, пропахшую дымом и старым деревом горницу генерала — место, служившее одновременно штабом, судилищем и пристанищем для горстки избранных, в числе которых были Эцуко и пара парней, с которыми у Наны так и не сложилось ничего, кроме вежливого кивка, — девушки первым делом увидели Кэмерона.

Он стоял у грубо сколоченного стола, но его фигура не заслоняла того, кто прятался в тени за его широкой спиной. Парень. На пару сантиметров ниже генерала, он казался тоньше, острее. На лицо спадали пряди тёмно-русых, явно крашеных волос — у корней уже проступал упрямый, тёмно-коричневый цвет настоящего. Но больше всего поражали глаза. Серо-зелёные, как мох на северном камне, они не скользили по поверхностям, а впивались. Впитывали детали, считывали пространство, людей. И в этой пронзительной ясности, под тонким слоем льда, угадывалась глубокая, старательно задавленная трещина — тень страха, ещё не растерявшего своей остроты.

— Нана, Наоми, — голос Кэмерона, обычно громовой, на этот раз звучал приглушённо, почти доверительно. Он обернулся и положил тяжелую, шрамоватую ладонь на плечо новичка, почти по-отцовски, как бы представляя его миру. — Нашли в пяти километрах к востоку, в руинах радиостанции. Он японец. Английский — ноль. Но выжил в одиночку дольше, чем иные группы. — Генерал вопросительно посмотрел на девушек, и в его взгляде читалась не просьба, а констатация факта. — Разберётесь?

Повисла секундная, густая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием полена в печи. Нана и Наоми переглянулись — в этом молчаливом диалоге мелькнуло и недоумение, и готовность взять на себя ещё одну загадку. Нана уже сделала глубокий вдох, собираясь сформулировать осторожное «попробуем», как воздух в горнице сдвинулся.

В проёме двери, словно материализовавшись из полумрака коридора, стояла Эцуко. Она не вошла — она возникла, став частью сцены. Её взгляд, холодный и отточенный, прошёл мимо девушек, скользнул по генералу и намертво зацепился за японца.

— Я разберусь. — фраза прозвучала не как предложение, а как приговор. Твёрдо, ровно, без капли сомнения.

Кэмерон, слегка приподняв бровь, без лишних слов повторил ей суть. Эцуко лишь коротко кивнула, не отводя глаз от новичка. Спустя пару мгновений с её губ сорвались странные, певучие, режущие слух звуки. Японская речь. Она прозвучала негромко, но с абсолютной, шокирующей уверенностью. Ни просьбы, ни объяснения — лишь короткая, чёткая команда.

Глава 3

Весь день Эцуко была тенью и проводником Изаму, его живым ключом к новому миру. Они исходили всю территорию деревни вдоль и поперёк — от запертой теплицы до полуразрушенной колокольни, служившей теперь сторожевой вышкой. На них сыпались взгляды — тяжёлые, любопытные, настороженные. Люди отводили глаза, стоило Эцуко повернуть к ним своё холодное, непроницаемое лицо. Но её это, казалось, не смущало вовсе; она двигалась с отстранённой уверенностью снежной пантеры, помечающей территорию. Изаму же, наоборот, съёживался под этим молчаливым прессом чужих оценок. Его плечи были напряжены, взгляд чаще опущен к земле, а в глазах читалась усталость не столько от ходьбы, сколько от постоянного, беззвучного вопроса: «Чужой? Свой? Угроза?».

Когда багровое солнце, не приносящее тепла, наконец утонуло в сугробах на горизонте, окрасив снег в цвет ржавчины и старой крови, они вернулись в дом. Морозный воздух в прихожей пах снегом, деревом и их общей, едва уловимой усталостью.

— Yushoku ni ikitai? (Хочешь пойти ужинать?) — бросила Эцуко, не глядя, стряхивая с плеч колючую изморозь. Движения её были резкими, отточенными.

— Да, — ответ Идзаму прозвучал чуть замедленно, но уже твёрже, чем утром. Он усвоил не только слово, но и его вес в этой новой жизни.

Эцуко коротко кивнула и, сделав отрывистый взмах рукой — безошибочный жест «иди за мной», — повела его по тёмному, скрипучему коридору на кухню. Здесь, в самом сердце дома, обычно кипела жизнь: запах тушёнки, гул голосов, звон посуды. Но сейчас их встретила тишина. Пустой стол, лишь слабый отсвет догорающей зари дрожал на медном кране раковины.

Девушка бросила взгляд на старые, потертые наручные часы и раздражённо цокнула языком.

— Haikyuu o matsu no ni ato yonjuppun kakarimasu. Koko de machimasu ka? (Пайки ждать ещё минут сорок. Подождём здесь?) — перевела она взгляд на Идзаму. В полумраке её лицо казалось менее острым, а в глазах, отражавших тусклый свет, мелькнула не ожидающая, а предлагающая искра.

— Давай, — ответил он, и в этом простом согласии было больше, чем понимание. Было доверие.

Эцуко отвернулась к окну, где уже зажигались первые звёзды в ледяном небе, и на её губы, обычно сжатые в тугую нить, прокралась слабая, почти неуловимая улыбка. В ней не было привычной горечи или сарказма. Была странная, новая гамма чувств: тихая гордость наставницы, чей подопечный не сломался под грузом дня, и смутное, давно забытое удовлетворение — не от выживания, а от простого, нормального действия: «подождём».

Она негромко провела ладонью по грубой поверхности стола, смахивая невидимые крошки, и села. Движение было почти небрежным, но в нём читалось приглашение. Изаму, после секундной паузы, приземлился напротив. Не напротив врага, наставника или символа. Напротив человека, с которым можно просто сидеть в тишине, слушая, как трещит в печи последнее полено, и знать, что эти сорок минут ожидания — не тюремный срок, а редкий, подаренный судьбой островок покоя, где не надо никому ничего объяснять, ни от кого защищаться. Просто сидеть и молчать.

***

Спустя пятнадцать минут тишина, ставшая между ними почти осязаемой, комфортной субстанцией, была бережно нарушена. Сначала из коридора донёсся смутный гул, затем — отрывистый смех и перебранка, полная такой живой, нестеснённой энергии, что она сама по себе казалась источником тепла. Эцуко и Изаму переглянулись — быстрый, понимающий взгляд — и оба повернули головы к источнику звука.

В дверном проёме, залитые тусклым светом керосиновой лампы, появились Лео и Арчи. Они были так поглощены спором о чём-то совершенно незначительном, что прошли два шага вглубь кухни, прежде чем Арчи, по привычке сканируя пространство, поднял взгляд. И остановился.

Первым делом он увидел Эцуко. Сидящую не в своей привычной позе осторожной кошки на краю стула, а расслабленно, почти по-домашнему. Уголки его губ, сами по себе, без всякой команды, приподнялись. Это была не та его обычная, немного грустная улыбка, а что-то более лёгкое, почти радостное. Заметив изменение в друге, Лео тоже обернулся. Его хищная усмешка смягчилась в удивлённую, но одобрительную гримасу.

— И снова здрасьте, — протянул блондин, разглядывая их вдвоём как редкую, диковинку. — А вы чего тут, в темноте сидите? Ждёте, пока мы свет принесём?

— Пришли раньше пайков. Ждём Кэмерона с Иви, — констатировала Эцуко, и в её голосе не было привычной отторгающей остроты. Он звучал ровно, даже... нейтрально. — А вы?

— Мы... тоже, — сказал Арчи, и его улыбка, встретившись с её взглядом, растянулась ещё шире, стала чуть менее осторожной. В его тёмных глазах, обычно таких усталых, вспыхнули тёплые искорки.

И тут случилось маленькое чудо. Эцуко, уловив это его настроение, эту беззвучную передачу тепла, сама невольно улыбнулась в ответ. Не той кривой, саркастичной усмешкой, а настоящей, хоть и сдержанной улыбкой. И её взгляд, тот самый леденящий взгляд «принцессы», потеплел. Они с Арчи просто смотрели друг на друга и улыбались — неприлично долго, забыв о Лео, об Изаму, о всём мире за стенами. В комнате повисла тишина, но на этот раз не пустая, а насыщенная. Тишина взаимопонимания, пробивающего лёд.

— Привет, — медленно, будто пробуя слово на вес, сказал Идзаму.

Звук его голоса, чужой и знакомый одновременно, бережно разбил этот хрупкий миг. Все трое повернулись к нему, и на их лицах не было раздражения — лишь внимание.

— Привет-привет, самурай! — весело отозвался Лео, уже направляясь к столу и бесцеремонно плюхаясь на лавку рядом с Идзаму. — Я смотрю, у тебя уже лучше получается? Звучишь почти как местный.

— Да? — неуверенно переспросил Идзаму, но в его глазах читалась не растерянность, а желание понять. Эцуко наблюдала за этим молча, позволяя им общаться напрямую, без её посредничества. Это был её собственный, тихий акт доверия.

А в следующее мгновение на лавку рядом с ней, чуть ближе, чем того требовала простая вежливость, опустился Арчи. Он на секунду замер, а потом, движением одновременно робким и решительным, положил ей на плечо руку и слегка потрепал.