Инферно.ру

Вступление

Глубокая ночь накрыла Москву душным, тяжёлым небом. В гневе взирал оскоплённый Уран на землю, в бездействии смертных, не смея слиться с желанной супругой[1] в безумном экстазе. Всё что осталось ему - лишь грозить с высоты утратившим совесть потомкам, пустым и холодным как глина их породившая. Прусская[2] немота опустилась на землю предвестницей бури. Мир затаился.

Двое молодых мужчин приятной наружности, одетых не по-летнему тепло, сидели на лавочке возле небольшой, сокрытой от глаз «безбожной стеной»,[3] уютной церкви Архангела Михаила в Овчинниках.

Плавный контур фигур, имевший начало из правой вмятины тёмно-серого фетра (такой же окружной как буква «о» в названии «хомбург») плавно стекал к загнутым вверх полям угодливой шляпы и падал вниз, на плечи нового «честерфилда»;[4] обнимая лишённые смысла тела, контур струился к обутым в мягкую кожу изящных ботинок ступням и терялся в ваксе асфальта как Ламбтонский червь[5] в мёртвой реке. Два силуэта, связанных целью, едва различались на фоне грязных от пыли и мыслей камней старинной церквушки; лишь шёпот, усиленный временем места, да пара звёздных мазков на серых пальто выдавали чужанинов.

Время и место встречи, сам вид незнакомцев: вызывающе чужой, посторонний духу Москвы (сребролюбивому, пошлому, противному Богу) и некая аура тайны, странным образом поражавшая глухотой случайных прохожих, - всё наводило на мысль об иностранных шпионах, устроивших встречу в центре столицы. Неестественная скованность (словно одежда и само тело доставляло им мучительное неудобство) и странный говор (будто с мелкими камушками во рту) кричали о принадлежности их к чему-то «ненашему» и безальтернативно враждебному.

Часы на башне Кремля пробили три раза. Умноженный громом звук взлетел над Москвой стаей разбуженных воронов, чёрных, как лик гневливого сына Хаоса.

Молодой человек, чей красивый подбородок был украшен рыжей кудрявой бородкой, окинув глазами небо, тревожно зашевелился: раскатистый голос стихии, усиленный северным ветром, недвусмысленно намекал соумышленникам, что пора расходиться.

- Скоро рассвет. Пора принимать решение, - сказал он с тем нетерпением, какое часто бывает у молодых, порывистых юношей, вдохновлённых безумной идеей, часто опасной и вредной.

- Ещё один…, – с задумчивым вздохом произнёс его собеседник, голубоглазый мужчина лет тридцати. Он был безбород, чуть выше своего товарища и шире его в плечах. Его каштановые волосы, красивой волной омывали длинную шею, на которой покоилась благородная голова с правильным, античным лицом человека чтивого и отзывчивого Богу.

Человек с бородкой был хрупок и кутался в пальто, словно прятался в нём от ржавого ужаса, ноющего в подвалах окрестных зданий. С тонкими чертами лица, умным взглядом зелёных глаз, подвижный, он выглядел моложе своего визави и говорил с ним с долей почтения, как если бы тот был ему старшим братом или наставником.

Нерешительность друга его смущала. План, ещё вчера казавшийся ему идеальным, на фоне раздумий товарища, превращался в смертельную выходку непослушного сына, однажды поверившего, что крылья, скреплённые воском, могут летать. От мысли о возможной своей ошибке, породистые ноздри юноши дрогнули, изящные брови нахмурились.

- И будет ещё один, и так до скончания века, - проговорил он поспешно. - Поговорим об этом потом, брат Азриэль. Сейчас мне нужен ответ. Ты одобряешь мой план?

Человек, названный Азриэлем, снова вздохнул. Приближалась гроза. Сомнение, вечный спутник бессмертных, хмурилось и вздыхало, как хмурилось и вздыхало всегда, когда речь заходила о людях: наивных, слабых, страдающих….

- Я думаю, брат Йона. Я думаю и страдаю. Сомненья мои велики. Часть меня согласна с тобой, другая – стремится остаться в законе. Новое пугает меня…. Ты точно уверен, что это поможет?

- Уверен, брат Азриэль, - мгновенно ответил Йона, приняв ответственность с наивной, мальчишеской ревностью. - Много дней и ночей я просматривал возможные варианты. Выбора нет.

- Значит, решение, предложенное тобой….

- Как клин клином выбьет другое, ложное, им уже принятое.

Азриэль подставил лицо холодному ветру. «Что сказал бы Он? Не вторгаемся ли мы в святая святых, свободную волю?»

- Может, всё же лучше не вмешиваться?

- И позволить ему оступиться?

- Да. Вернуться и снова начать сначала, как все, не нарушив порядка.

- Но, с грузом..., ведь смерть смерти рознь. У мальчика потенциал…, - глаза Йоны подёрнулись влагой. Он отвернулся от друга и вытер с лица горячие слёзы.

- Ты плачешь?

- Это ветер брат Азриэль.

Собеседник кивнул, на мгновенье задумался и тихо спросил:

- А как же другой? Его тебе не жалко?

Йона нахмурился.

- Мне больно думать о нём, но он уже на пространном[6] пути и участь его решена. Ты же знаешь.

- Да, знаю и печалюсь вместе с тобой. Прости, что спросил.

- Это твой путь: сомневаться и спрашивать.

- Путь..., - эхом ответил товарищ.

Йона тряхнул головой, прогоняя грустные мысли.

- Вот именно! Скажи мне, как узнаем мы, верен ли путь, не пройдя его до конца? Если это поможет, скольких удастся спасти! Риск контролируемый – даже и не риск, а эмоция, может чуть более яркая, чем привычные им.

- Ты в это веришь, брат Йона. Поверю и я, - согласился Азриэль, и, всё же, подумав, добавил: - Сам я, ты знаешь, приверженец старой, проверенной школы. Сплетение судеб, причина и следствие – всё в рамках закона.

- Но всё это будет и там.

- В мёртвой, холодной цифре?

- Не такой уж и мёртвой. Созданное мной намного масштабней и интереснее обычной игры. Миры сойдутся, тайное станет явным, тьма проявит себя и будет наказана….

- Ты так веришь в способности этого мальчика?

- Я верю в талант, брат Азриэль; талант — это нечто настолько таинственное, что, когда всё будут знать про землю, про её прошлое и будущее, когда всё будут знать про Солнце и звёзды, про огонь и цветы, когда всё будут знать про человека, - в последнюю очередь всё-таки узнают, что такое талант…[7]

Действие 1. Ученик

«Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу...»

Данте

Московская осень, взявшая с места в карьер сентябрьской хлябью, внезапно замедлила бег и в это воскресное утро: чистое, свежее, тёплое - всеми оттенками жёлтого, благословляла прохожих.

Константин Ершов по прозвищу «Гугл» тридцати семи лет отроду, стоя на крыше новой высотки, мрачно взирал на город. Армагеддон, в отдельно взятой душе, достиг своего апогея: силы добра и зла боролись за мысли несчастного. «Это конец,» - толкал его в пропасть дьявольский хохоток. «Не верь! Всё ещё впереди!» - хрустальные крылья ангела, сильным порывом ветра, гнали его от бездны.

Костя был зол. Высокий, худой, с узким лицом и тёмным взглядом забившего на всех наркомана, он чувствовал себя до боли чужим в прозрачном пространстве бабьего лета, счастливом до тошноты и сведения острых скул. Холодные губы мужчины кривились в безумной усмешке: «трусливый ублюдок» никак не хотел умирать.

То, что жизнь его кончена, Костя знал точно, как познавший мир Google, с безразличием мёртвой машины, указавший ему на самый короткий и безболезненный путь в немоту: прыжок с небоскрёба - ни боли, ни шанса вернуться обратно.

Решение покончить с собой не было для него спонтанным, каким, возможно, оно бывает в юности, полной порывистой дури и мгновенных обид. Ни безумной любви, ни смертельной болезни, ни творческих мук – ничего, что могло бы назваться «нормальной» причиной для смерти. Взращённый в цепких объятиях материнской заботы, он был стерилен от боли. Пустота. Пустота дышала в затылок как старая бабка в трамвае: гнусно, вонюче, мёрзло.

На четвёртом десятке, случайная мысль: «А собственно зачем я живу?» - и честный ответ: «Ни за чем,» - стали первым шажком на пути к невозврату. Работа, шалые встречи, пиво по вечерам, - он даже собаки себе не завёл. Ни жены, ни детей, и друзей-то – Пашка да Толик. Жизнь его была похожа на старый троллейбус с табличкой на грязном окне «Родительский дом» - «Обрыдлый Билайн», в холодном чреве которого, два надзирателя: мать и хамистый босс по прозвищу «Борька», спорили за право владения мёртвой машиной. Костя, обретший прозвище «Гугл» за вечное: «Гугл Ок», - был лицом из толпы, никем, одним из восьми миллиардов таких же как он «ноунеймов».[1]

Решение зрело как прыщ на лице влетевшего в пубертат салаги; воспалявшись, оно терзало бедного Гугла: стреляло, чесалось, болело. Он выдавливал его из себя, мазал заумственной дрянью, мол, все так живут; «прыщ» успокаивался. Через время всё повторялось. Мир был адом, а смерть – единственным средством от нескончаемой муки.

Чёрные волосы до плеч волосы, роем взбесившихся мух, метались вокруг головы. Привычным движением руки, Костя откинул со лба непослушную чёлку и поднял к небу глаза. Синяя высь обожгла его своей бесконечностью. В этот самый момент, стоя на грани миров, он с отчаянием понял, когда он уйдёт, НИЧЕГО не изменится; солнце всё так же будет светить, небо выситься, люди продолжат свой бег, но, уже без него. НИКТО, кроме матери и отца, даже не вспомнит о нём. Косте стало обидно. Он пытался представить, как будет красиво лететь в потоке тёплого ветра: бросивший вызов смерти герой…. Вместо этого, Костя-Гугл увидел себя лежащим в крови, с вытекшим глазом и сломанным позвоночником. «Чёрт…» От страха он плюнул в чёрную бездну асфальта.

- Плеваться не хорошо, - неожиданный голос чуть не отправил Костю вслед за плевком. – Тем паче москвичу. Вы ведь не инородец какой.

Отпрянув от края бетонной плиты, Константин обернулся.

- Какого чёрта вы здесь творите! – набросился он на незнакомца. – Я из-за вас чуть не свалился с крыши!

Человек вежливо извинился:

- Прошу простить мне мою оплошность. Я не подумал о последствиях внезапного своего появления перед человеком, уверенным, что кроме него, в воскресное утро на крыше никого не будет.

Человек был странен, даже для Москвы, привыкшей к разному, часто бездарному и, как следствие, пошлому и дурному. Человек-невидимка – первое, что приходило на ум при взгляде на незнакомца, господин-никто, безликая маска о которой не можешь вспомнить на утро: чёрточка-нос, чёрточка-губы, жидкие серые волосы, серый костюм, такого же цвета ботинки и портфель в правой руке, одетой в перчатку из кожи. «Мистер Фог,» - окрестил незнакомца Костя.

- Кто вы? – спросил он мужчину.

- Зовите меня мистер Фог.

Костя опешил.

- Вы что, читаете мысли?

- Или вы мои, – парировал мистер Фог.

Константин искренне удивился, быть может, впервые за долгое время.

- Ок, мистер Фог. Что вы хотите? Или, может, вы просто гуляете здесь, как и я?

Лицо мистера Фога не дрогнуло. Шутки он не отметил.

- Я не гуляю как вы, - бесстрастно ответил мужчина. - Я пришёл предложить вам Игру.

- Это что, шутка такая?

- Разве я похож на того, кто любит шутить?

Зло к себе, как это часто случается со слабыми душами, вдруг, обернулось против «мистера незнакомца».

- Вы похожи на призрак клоуна, продавшего душу дьяволу за вечный аншлаг, – сорвался Гугл на серого человека. - А может вы терминатор? Сы-грай… со-мной… или… я… те-бя… съем…, - он хохотнул слишком визгливо для человека вменяемого. – Я тут между прочим делом занят. Вас что, в конторе не научили, что предлагать свои дурацкие услуги самоубийце – верх бестактности? Почему бы вам не поискать кого-то внизу? Почему именно я и именно в тот самый момент, когда…? Знаете, что, мистер, - тон его стал угрожающим, - катитесь-ка вы туда, откуда пришли и не мешайте мне закончить начатое!

Ни один мускул не дрогнул на бесцветном лице мистера Фога. Казалось, что он даже не слышал обидных слов своего собеседника.

- Я не терминатор, не призрак и тем паче не клоун, - спокойно ответил мужчина. – Я – Мастер и я предлагаю вам шанс изменить вашу судьбу….

Костя было собрался возразить мистеру Мастеру, мол чихать ему, кто он такой и судьбы своей он менять не желает, но мистер Фог не дал ему слова.

Действие 2. Первая ступень. Воскресенье.

Очки только с виду были похожи на лыжные: стильные, лёгкие, с изящными дужками, очень приятные к коже – настоящий подарок пижону. Тонкие стёкла в оправе из красного, почти невесомого (Костя так и не понял какого) пластика, казались чёрной дырой или проходом в иное пространство; ничто: ни свет из окна, ни бледная Костина моська ни отражались от матовых «глаз».

- Крутая штуковина….

Вернувшись домой, он, по инерции, спрятал подарок в потаённый ящик стола; шмон «с благими намерениями» являлся частью игры уже Маргариты Раисовны, где она, выступая в роли заботливой матери, в отсутствии Кости (хотя, как известно, нет ничего тайного, что не стало бы явным), пыталась узнать, чем её чадо живёт и что скрывает от матери.

Очки были…

- Типа, просто очки?

Ни кнопки включения, ни гнезда для зарядки, «ни дырки, ни пырки», ничего такого, что указывало бы на принадлежность их к гаджету – лишь приятная ощупь на пальцах да странный озноб, прошедший по телу, будто кто-то невидимый пальцем коснулся горячей макушки. Пытаясь вникнуть в устройство девайса, Костя, то приближал игрушку к глазам, то отдалял её от себя, попутно любуясь матовым беспределом «чудовищных глаз».

- Даже если всё это – простая фигня, за такую вещицу, стоило прогуляться на крышу.

Затем он подумал, что сказала бы мать, признайся он ей откуда обнова, ухмыльнувшись, лёг на кровать и не парясь больше о возможных Данайцах,[1] сунул голову в «пекло».

Тьма вошла в его разум. Он как будто ослеп, упал в тёмный склеп и за ним захлопнули дверь: «Навсегда,» - промелькнуло в сознании. Первой реакцией, было желание сбросить очки, но Костя сдержался. «Лабиринт Минотавра» манил своей неизвестностью, а трусливая мысль: «Никогда не поздно всё бросить,» - как нить Ариадны дарила надежду вернуться обратно. В тёмном пространстве глаз загорелись первые буквы…, «блин», стандартного соглашения. Буквы слагались в слова, слова в легионы: мысль печатала шаг, заставляя Костино сердце отчаянно биться.

«Настоящее лицензионное соглашение заключается между пользователем Игры, (далее Игроком) и ООО «LL» (Light Life - Свет Жизни). Перед запуском Игры внимательно ознакомьтесь с условиями данного соглашения. Если вы не согласны с условиями данного соглашения, снимите очки и забудьте о нашем разговоре,» - прочитав первый абзац, Костя хмыкнул:

- Шутник….

«Лицензионное соглашение вступает в силу с момента вашего соглашения (кнопка внизу) и действует на протяжении всего срока игры.

1. Предмет лицензионного соглашения.

1.1. Предметом настоящего лицензионного соглашения является право Игрока стать полноценным участником Игры, со всеми вытекающими последствиями (см. ниже), в порядке и на условиях, установленных настоящим соглашением.

1.2. Все положения настоящего соглашения распространяются как на Игру в целом, так и на её отдельные компоненты.

1.3. Пользователю предоставляется право использовать все возможности Игры для своего развития и в качестве возможных познаний».

На слове «развитие» мужчина поморщился: «Увидим».

«2. Авторские права

2.1. Игра является собственностью компании в соответствии с действующим законодательством Вселенной,» - здесь Костя-Гугл не выдержал:

- Твою ж ты мать, «законодательством Вселенной». На меньшее они не согласны.

«…и на основе соответствующего лицензионного договора.

2.2. В случае нарушения авторских прав предусматривается ответственность в соответствии с действующим законодательством Вселенной,» - снова презрительный «хмык».

«3. Условия использования продукта и ограничения.

3.1. Игра и игровые очки предоставляются Игроку на безвозмездной основе сроком до окончания Игры или выхода Игрока из Игры. После завершения Игры, игровые очки исчезнут; как и куда – не важно.

- Ага, как мистер на крыше. Просто растворятся и дело с концом.

Затем, Костя представил толпу мистеров Фогом, предлагающих на Арбате очки каждому потенциальному самоубийце, и рассмеялся.

- Придурки….

3.2. Игрок имеет право быть свободным в рамках Игры, создать свой собственный мир, отвечающий представлениям Игрока о добре и зле.

3.3. Игрок не может разглашать непосвящённым в Игру о встрече с Мастером и о самой Игре (чтобы с ним не происходило) ни словом, ни с помощью текста, ни каким-либо другим способом,» - Константин рассмеялся, представив себя в пантомиме «Мама спаси меня. У меня вырос русалочий хвост».

«3.4 Игрок может изменять (если сумеет) действия созданных Игрой (или им самим) персонажей.

3.5. Выходить из Игры до её полного окончания является действием нежелательным. Игроку предоставляется возможность «отдохнуть» («Это как это?») от Игры, поставив Игру на паузу. Если игрок всё же решит покинуть Игру, жизнь его будет возвращена к моменту до встречи с Мастером. Он забудет о встрече с Мастером и будет предоставлен выбранной им судьбе».

- Типа, сдохнет.

«4. Ответственность сторон.

4.1. За нарушение условий настоящего соглашения наступает ответственность, предусмотренная законами действующего законодательства Вселенной.

4.2. ООО «LL» не несет ответственности перед Игроком за происходящее с ним, по причине принятых им неверных решений.

4.3 Игрок сам принимает решения и пожинает плоды принятых им решений.

5. Изменение и расторжение соглашения.

5.1. Изменить данное соглашение нельзя.

5.2. Расторгнуть данное соглашение - означает покинуть Игру (см. пункт 3.5)

Далее, мелким шрифтом шла надпись, которую Костя, по причине жгучего нетерпения, читать не стал: «Чтобы оставить Игру навсегда, произнеси: «Finita la commedia»[2]». Взор его обратился на кнопки: огненную «ДА» и пепельную «НЕТ» (отметить голосом). Что заставило его согласиться с пылающей чушью, Костя так и не понял. Возможно, виной тому были котлеты, от которых разум его обмяк и сделался тусклым, а быть может слабость Варвары[3] (такая понятная и предсказуемая) стала причиной рискованной «глупости». Так, или иначе, на хриплое: «Да,» - очки откликнулись новой инструкцией. В ней игроку предлагалось принять горизонтальное положение, ничему не удивляться и без страха и ложного сожаления принять грядущее.

Действие 3. Вторая ступень. Понедельник.

Понедельник, как известно, день отстойный и, может быть, ещё и поэтому, что день и вправду выдался отстойным, следующей игры Костя ждал с нетерпением, злясь на время, ползущее со скоростью черепахи и «Борьку», с утра, по привычке, отругавшего его за какую-то ерунду. После работы он не пошёл, как обычно, пешком, а вызвал такси. Два километра до дома - вечерний его променаж, - показался ему слишком длинным, а тридцать долгих минут – расточительством всей его жизни.

Подъезд пах жареной рыбой; Маргарита Раисовна готовила карпа – любимое кушанье Петра Петровича, заядлого рыбака и любителя жареной рыбы. Предвидя мамино: «Кока, мой руки, ужин готов, - Костя, ворвавшись домой и крикнув в сторону кухни: Ма, я не голоден!» - быстро укрылся в бункере. Ответный вопрос Маргариты Раисовны: «Кока ты заболел или снова ел эту гадость в столовке?» – не догнав адресата, врезался в дверь и жирным ошмётком упал рядом с щелью между дверью и полом, из-под которой преступно несло духом праздника слишком счастливым для чутких ноздрей странно любящей матери.

Комната встретила Костю приветливой тишиной. Он запер дверь на ключ и только тогда позволил себе расслабиться. Сменив костюм на домашние джинсы, мужчина достал из рабочего кейса очки (Костя решил, что безопасней возить их с собой), лёг на кровать, взглянул на часы (стрелки показывали половину восьмого) и, в предвкушении «адских мучений» (почему бы и нет?), ринулся в пропасть Игры. Ничего. Ни мрака, ни бездны, тугой, холодной спиралью, разинувшей чёрную пасть. Только тёмные стёкла и… тишина. Он ждал. Он надеялся. Вот…, вот сейчас…. Но адское чрево словно забыло о Косте. Время текло: пять, десять, пятнадцать минут…. С лица адепта Игры неслышно сползала радость. «А я, чуть, блин, не поверил…» - Костя со злостью сбросил очки.

- Везде обман, даже в аду! – раздражённо сказал он звонким фальцетом.

Голос был не его. Вернее, его, но…. От разочарования за несостоявшийся вечер, он не сразу заметил, что комната слегка - да какой там, слегка! – чудовищно изменилась: с зелёных, местами потёртых, обоев на него пялились розовые слоники и просто вопили о Костином («тьфу ты, мать твою») детстве.

- Но я же их снял….

Взгляд его упал на очки. Вместо подаренных мистером Фогом, на кровати валялись другие: круглые «поттеровские» очки с обычными стёклами, какие носил он в классе шестом, поддавшись моде на знаменитого мальчика.[1] Он понял: «Очки на мне, а то, что я снял – иллюзия. И что теперь? С кем мне сражаться в собственном доме?»

Не успел он подумать, как в комнату, без стука и Костиного (уже вошедшего в правило) разрешения, не вошла, а вломилась Маргарита Раисовна в розовом брючном костюме из мягкого плюша. Кургузая дама едва за сорок, плотная и очень живая, с горящим взором угольных глаз, длинным, с горбинкой носом, злыми губами и жуткой химией на окрашенных в блонд волосах - крайне опасный шарж на реальную Костину мать.

- Я же сказал, что не голоден, - бросил он первое, что пришло ему в голову, не подумав о том, что это Игра и мать, возможно, не настоящая. А значит….

- Конечно не голоден, - проревела баском Маргарита Раисовна. – Ты же только поужинал. Будем учить уроки.

- Какие уроки?

- Какие задали. Или ты что, в школе сегодня не был?

«Вот я влетел…,» - мысль, что он снова ребёнок привела его ужас.

- Я щас….

В давние годы в прихожей стояло трюмо. К нему-то он и направился. Сомнений не было. Из зеркала на него испуганно пялился мальчик тринадцати лет: полный, аккуратно подстриженный, в синих «девчоночьих» брюках (эти брюки он, «случайно» испачкал материным несмываемым лаком для ногтей, за что ему здорово досталось, так как лак был французский и очень дорогой), зелёной рубашке в клетку и оранжевой бабочке, от которой Костя тут же избавился («хватит с меня унижений»), сунув её в карман.

- Я что, вечно должна тебя ждать, бестолочь несчастная?! – пыхнуло из комнаты недовольство Маргариты Раисовны.

Косте пришло на ум, что странная коротышка слишком уж грубо взялась за него. Реальная «bonne maman»[2] сработала бы тоньше. Её иезуитское: «Кокочка, не будешь учиться, будешь всю жизнь работать лопатой, - или – девочки глупых не любят,» - кислотным дождём капало бы на детское темя лишая воли и желания жить. «Может соврать? – с нарастающей неприязнью к «матери» подумал мужчина. - Или придумать новые правила, как в первой игре?» Вернувшись в комнату, он попытался придать лицу невинное выражение.

- Так я же их сделал. Ты что, забыла?

Гнев Маргариты Раисовны был, воистину, страшен.

- Это я-то забыла?! Так вот значит, что ты о матери думаешь?! Неблагодарный щенок! Ничтожество! А ну марш за уроки!

К такой Маргарите Раисовне он точно не был готов. Настоящая мать, с её вечной экспансией и ненасытной страстью быть самой правильной матерью в мире, властно, удушливо всё же любила его. «Может в глаз ей дать? Вот так прямо подойти и врезать ей по круглому рылу,» - мысли рождались одна смелее другой.

«Мать» ударила первой, наотмашь, оставив на детской щеке печать родительской власти. В глазах потемнело.

- За что?!

- Второй раз повторять не буду, - без тени сожаления пророкотала Маргарита Раисовна. - Садись за уроки, чучело!

С телом тринадцатилетнего мальчика драться с «розовым вепрем» не было смысла, и Костя покорно поплёлся к столу «делать уроки».

Боже, как давно это было. Все ненужные знания, саму память о душных уроках и сдохшем от скуки временем, часами Дали, медленно сползающем с изъеденных нудью парт, он оставил с последним звонком. Лишь два любимых предмета: математика и рисование мирили его со школой. Костя мечтал стать художником. Не случилось.

Первой была Литература.

- Страница двадцать шестая, - властный голос Маргариты Раисовны резал воздух над ухом. – Читай!

- А. Е. Крученых «Дыр бул щил...»

«Мать её, розовый гоблин» удовлетворённо кивнула.

- Дыр бул щил убещур скум вы со бу р л эз..., - набор бессмысленных звуков выпал изо рта до крайности разозлённого Гугла и шмякнулся на пол.