Инженер Бессмертной Крепости

Глава 1. Бетон и пыль

Глава 1. Бетон и пыль

Если честно, я всегда считал, что ад — это не огонь и сковородки. Ад — это вечный субботник. Тот самый, когда в восемь утра, с похмелья, на котором мир держится, тебе вручают совковую лопату с кривым черенком и указывают на гору мокрого песка, который нужно перекидать туда, откуда его только что привезли. И над всем этим — белесое питерское небо, капающее на тебя ледяной дрянью, которая даже дождём-то называться не хочет.

Меня зовут Виктор. Виктор Степаныч для прораба и «эй, ты, инженер!» для всех остальных. Я — инженер-строитель. Не тот, который в белом кабинете чертит изящные линии будущих небоскрёбов. Я — тот, кто эти линии потом на местности размечает, матерится, когда их игнорируют, и вылизывает из говна и палок то, что в проекте называлось «ответственным узлом».

Мой сегодняшний ад располагался на задворках строящегося торгового центра «Феникс». Конкретнее — в его недостроенном техподполье. Пахло сыростью, дешёвым бетоном и отчаянием. А ещё — моим напарником Семёном, который, прислонившись к стене из криво уложенных пеноблоков, закуривал, зажмурившись от наслаждения.

— Витек, — выдохнул он сизый дым. — Глянь на это. Ну просто глянь. Кто это проектировал? Или пьяный, или враг народа. Водосток от кровли… сюда. Прямо над щитовой. Гениально! Чтоб у нас тут как в аквариуме было, с карпами.

Я присвистнул, изучая синюю, исчёрканную красной от руки корректурой схему. Дело было даже не в водостоке. Дело было в фундаменте. Вернее, в том, как его «упростили» доблестные строители, сэкономив три микрометра арматуры. Я ткнул пальцем в свежую, паутинку трещины, ползущую по серому бетону.

— Это не водосток, Сёма. Это — цветочки. Вот это — ягодки. Несущая колонна. На ней, напомню, держится полтора этажа и козырек главного входа.

— Держится же пока, — философски заметил Семён.

— Моя бабушка, царство ей небесное, тоже держалась до девяноста, но это не значит, что её можно было ставить под кран-балку с тонной груза! — я с силой шлёпнул ладонью по схеме. — Консервация! Всё останавливаем, вызываем геодезистов, будем «лечить». Пишем бумагу главному, что сроки срываются по вине… — я посмотрел на подпись на чертеже, — …архитектора-поэта Широкова.

Семён лишь тяжело вздохнул. Он знал, что это значит. Гора бумаг, разборки, моя принципиальность, которая уже стоила нам всех премий в прошлом квартале. А ещё — этот вечный, тошный компромисс между «как должно быть» и «как получится». Мир не любит перфекционистов. Особенно в строительстве. Особенно в России. Здесь веками строили на авось, на «и так сойдёт», и на том, что «предки как-то жили». А когда оно всё к херам разваливалось, винили нашествие, мор или божью волю. Никогда — кривые руки и пустые головы.

Вечером, в своей однушке, пахнущей пылью с участка и вчерашней лапшой, я листал альбом со старыми чертежами. Не своими. Дедовыми. Он строил шахты в Донбассе. Его линии были жёсткими, чёткими, без лишней суеты. В углу одного из листов, пожелтевшего от времени, корявым подчерком было выведено: «Прочность — это не когда держит. Прочность — это когда уже всё вокруг посыпалось, а оно — стоит».

Я усмехнулся. Романтика. Сегодня прочность — это когда оно держит ровно до конца гарантийного срока, а потом хоть трава не расти. Я закрыл альбом, потянулся к бутылке дешёвого виски — лекарству от бетонной пыли в лёгких и от осознания собственной ненужности в системе, где главная добродетель — умение вовремя закрыть глаза.

Заснул я под мерзкий аккомпанемент капающей с потолка воды (дом тоже был памятником чьему-то архитектурному гению). Последней мыслью было: «Завтра снова в бой. С песком, идиотами и вечным чувством, что ты — единственный трезвый на корабле дураков».

Трезвым я, впрочем, был недолго.

Проснулся не от будильника, а от воя. Такого низкого, леденящего душу, будто ревет сама земля. И от запаха. Запах сменился кардинально. Вместо пыли и сырости — гарь, гнилое мясо, пот, дым и что-то ещё, металлическое, кровное. Я открыл глаза, ожидая увидеть потрескавшийся потолок.

На меня смотрело деревянное, закопчённое стропило. Сквозь щели в досках сочился тусклый, грязно-оранжевый свет, словно от далёкого, но очень большого пожара. Я лежал не на диване, а на грубой, колючей дерюге, набросанной поверх сена. Со всех сторон доносился гул — не городской, а плотный, многослойный: скрип дерева, лязг металла, приглушённые голоса, чьи-то шаги, плач ребенка, далекий, ритмичный стук… молота по наковальне?

«Галлюцинация. Отравление. Шиза», — пронеслось в голове со скоростью пули. Я сел. Комнаты не было. Это было что-то вроде сарая, набитого людьми. Они сидели, лежали, стояли, прислонившись к стенам. В лохмотьях, в потёртой коже, в ржавых кольчугах. Лица — серые, измождённые, с пустыми глазами. Одна женщина, обняв двух детей, монотонно качалась из стороны в сторону.

Я потрогал своё лицо. Борода двухдневная на месте. Тело в том же застиранном термобелье и рабочем комбинезоне. На ногах — кирзовые сапоги. Реальность была осязаемой, грубой и абсолютно, тошнотворно чужой.

В дверной проём, завешанный грязной кожей, протиснулся мужик. Не мужчина — мужик. Лицо, будто вырубленное топором из старого дуба, седая, жёсткая щетина, одет он был в облезлую кожаную куртку, а на поясе у него болталась короткая, потёртая сабля. Он окинул взглядом помещение, и этот взгляд, тяжёлый, как гиря, на мгновение задержался на мне.

— Новые? — хрипло бросил он в пространство. — С рассветом — на стену. Тащить камни, смолу греть. Кто умеет — к лучникам, стрелы подавать. Не умеете — научим. Сдохнете быстро, не бойтесь.

Он уже собирался уходить, но я, движимый чисто инженерным, уже почти машинным любопытством к любой новой конструкции, ляпнул:

— Э… а что, собственно, строим? Или чиним?

Мужик обернулся, посмотрел на меня так, будто я спросил, зачем небу солнце.

— Чиним? — он хрипло рассмеялся, звук был похож на скрип несмазанных ворот. — Мы не чиним, выживальщик. Мы — держимся. Пять сотен зим держимся. Добро пожаловать в Последнюю Крепость. Теперь и ты — гвоздь в её гробу. Выспись.

Глава 2. Костыль и камень

Глава 2. Костыль и камень

Той ночью я не спал. Не из-за воя орков — к нему, как ни странно, ухо начало привыкать, как к шуму трассы за окном. И не из-за страха. Из-за зуда. Того самого, профессионального.

После утренней потасовки, которую здесь величественно именовали «отражением штурма», на наш участок приползло тихое, липкое затишье. Ордынцы, потеряв с полсотни своих и пару таранов (которые развалились почти сами, от собственной тяжести), откатились к своим кострам жарить мясо и, наверное, рассказывать байки о том, как они сегодня чуть не победили. Мы потеряли меньше — человек десять, в основном из-за собственной давки и пары удачных выстрелов с той стороны. Балка, которую я облил смолой, не рухнула. Решётку поднимали и опускали, скрипя и постанывая, но механизм удержался. Никто, кроме Торвальда, не заметил моей самодеятельности. А Торвальд, кажется, решил пока не вспоминать. Смотрел на меня как на тихого умалишённого, с которым лучше не связываться.

Меня после «боя» определили в одну из бесчисленных каменных нор, что ютились у подножия внутренней стены. Комната — это громко сказано. Келья. Три на три шага, земляной пол, каменные стены, пропахшие плесенью и вековой пылью. Зато своя. Вернее, на четверых: я, старый лучник с трясущимися руками по имени Лут, вечно чем-то недовольный костлявый мужик Мартин, и парень лет восемнадцати, Ярк, который только и делал, что смотрел в одну точку и вздрагивал от каждого звука. Семья.

Лежа на жесткой лежанке из досок, я смотрел в потолок. Вернее, на то, что его заменяло: накат из толстых, почерневших балок, на которые был навален хлам, а сверху — следующий этаж такого же жилья. И здесь, в относительной тишине, мой мозг, отбросив шок и суету, начал работать. Не как у выживальщика. Как у сметчика на крупном объекте.

Я начал считать. Не деньги — просчёты.

Первое: логистика. Всё, что я видел — воду, еду, стрелы, камни — таскали вручную, по этим кривым, опасным лестницам и узким проходам. Ни намёка на блоки, вороты, даже простейшие тележки на рельсах. Трата калорий и времени чудовищная.

Второе: санитария. Тот сладковато-трупный запах, что висел в воздухе, имел конкретный источник. Отхожие рвы, которые должны были выводиться за стену, на самом деле забились еще, наверное, при прадедах нынешнего Верховного Мага. И всё это благородно стекало в подвалы, отравляя колодцы и создавая идеальную среду для болезней. Крепость медленно травила сама себя.

Третье, и самое пугающее: системность идиотизма. Это не было случайными ошибками. Это была философия. Принцип «не трогай, а то развалится» сочетался с принципом «добавь сверху ещё, авось выдержит». Магия использовалась не как инструмент, а как священный пластырь, который лепили на любую проблему, вместо того чтобы устранить её причину. И самое страшное — это работало. 500 лет. Это вселяло в людей священный ужас перед любым изменением. Зачем менять то, что и так держится пять веков? Логика железная. И смертельная.

Утром нас разбудили не рогом, а лязгом ведра о камень. В дверь, вернее, в кожаную завесу, вошла женщина лет сорока, с лицом, на котором усталость вытеснила все остальные эмоции. В руках — котелок с какой-то бурдой.
— Жратва. На троих, — бросила она, поставив котелок на пол.
— Нас четверо, — пробурчал Мартин, не поднимаясь.
— Сеньор Лут в ночную смену на стену ушёл. Его доля — вам, — женщина равнодушно пожала плечами и вышла.

Мы молча, почти не глядя друг на друга, разделили похлёбку. На вкус — тёплая вода с запахом репы и сала, с кусочками чего-то волокнистого. Мясо? Не дай бог узнать, какое. Я съел свою порцию, поборов рвотный рефлекс. Топливо. Больше ничего.

Потом была повинность. Меня, как новичка и «крепкого», поставили в цепь по подаче камней на участок стены, который орки особенно усердно долбили тараном. Камни — булыжники размером с голову — таскали из старого, полуразрушенного здания в глубине крепости. Цепочка растянулась через весь двор. Я — в середине. Принимаешь камень от предыдущего, на два шага проходишь, отдаёшь следующему. И так часами.

Именно здесь, в этом монотонном, идиотском действе, я и увидел Её.

Не стену. А то, что было под ней.

Проходя мимо очередной груды мусора, я споткнулся о камень, который оказался не камнем. Это была аккуратно вытесанная плита. Я отбросил ногой налипшую грязь. На поверхности проступили линии. Чёткие, геометричные. Часть какой-то схемы? Чертежа? Я наклонился, пытаясь разглядеть в полутьме раннего утра. Это была кладка. Но не хаотичная, а правильная, с ровными швами. И вела она не вверх, а куда-то под землю, под груду более позднего, уродливого навала из рваного камня и глины.

Любопытство, сильнее голода и усталости, дёрнуло меня за рукав. Я сделал вид, что поправляю обмотку на ноге, и быстрым взглядом окинул местность. Это был угол так называемого «Старого Арсенала» — длинного, приземистого здания, сейчас используемого как общая помойка и отхожее место. Но фундамент… Фундамент был другим. Ровным, сложенным из крупных блоков. И в одном месте, у самой земли, между блоками зияла чёрная дыра. Не трещина, а именно дыра, как будто выбитый или сознательно оставленный проход. Из неё тянуло холодом и тем же запахом сырости, но без примеси нечистот. Запахом просто земли, камня, пустоты.

«Ливнёвка», — пронеслось в голове. Или дренажный канал. Или… что-то ещё.

— Эй, мечтатель! Не задерживай цепь! — крикнул сзади хриплый голос. Я поспешно подхватил очередной булыжник и понёс дальше, но мысль уже засела, как заноза. Правильная кладка. Подземный ход. На стройке «Феникса» мы бы такой ход немедленно заложили, укрепили и, возможно, использовали для коммуникаций. Здесь же его просто завалили мусором, чтобы не мозолил глаза.

В обеденный перерыв (две горсти какого-то зерна, похожего на ячмень, и кружка мутной воды) я нашёл Торвальда. Он сидел на обломке колонны, точил свой нож о камень и смотрел куда-то вдаль, на дым над вражеским станом.
— Торвальд, — начал я, садясь рядом без приглашения. — У «Старого Арсенала», в углу… там дыра в фундаменте. Что это?
Он не сразу ответил, закончив движение точильным камнем.
— Дыра. Их много. Щели. Ничего.
— Это не щель. Это проход. Куда он вёл?
Десятник тяжко вздохнул, как будто я спрашивал о его грехах.
— В старые времена… под крепостью катакомбы были. Склады, ходы на случай… ну, сами понимаете. Но это давно. Маги сказали — нестабильно. Дух земли там бродит, злой. Завалили всё. Чтобы дух не вышел. И чтобы свои, дураки, не лазили, не обрушили ничего. — Он ткнул ножом в мою сторону. — И ты не лазь. Дух тебя схватит за ноги и утащит. Или маги, если увидят. И то, и другое — верная смерть.