инструкция по выживанию в сказке изнанка Питера

Глава 1 «Чёрно-алый снег»

Санкт-Петербург, Петербург, 12:00. В библиотеке пахло пылью, затхлостью и забытыми историями. За окном шёл снег — мягко падая и покрывая всё вокруг, создавая редкий для городов момент абсолютной ти-шины. Я сидел на старом обшарпанном стуле, который, казалось, застал ещё царское время. На небольшом столике стояла бутылка дешёвого крас-ного вина — взятая в ближайшей «Пятёрочке», — и наполовину пустой бо-кал, а в моих руках — потрёпанный временем томик Афанасьева про сла-вянских богов.

Я добрался до главы про кота Баюна, но краем глаза на телефоне заметил, что уже поздно, и подумал: «Блин, опять засиделся… Эх, надо ид-ти — то жопа уже болит». С трудом встал, поставил книгу на полку и, как хромающий дед, пошёл к выходу, еле перебирая ногами.

Вышел на улицу, посмотрел в небо и залип, наблюдая за падением снежинок. Я любил зиму. Зима — это тишина, это покой, это то время, ко-гда можно уйти в себя, и никому не будет до тебя дела. Я медленно пошёл по улице домой, и хруст снега под ногами идеально дополнял мои мысли. А ведь раньше многие почитали Морену — хранительницу зимы, смерти, покоя, паузы между жизнью. Да и вообще верили и почитали богов, а сей-час всем лень бы отучиться одиннадцать лет в школе, потом пойти в ар-мию, универ и так далее, и всё — постоянная погоня за деньгами…

Тьфу, блять. От этой мысли я с отвращением плюнул на землю и пошёл дальше. Через пять минут пришлось свернуть в другой переулок — из-за моей же дурости: дорогу перебежала чёрная кошка. Проклятые при-меты бесят.

Переулок встретил меня кромешной тьмой. Ну да, конечно — зачем освещать переулки? Ничего же опасного произойти не может… Эх, знал бы я тогда, что это решение изменит всю мою жизнь.

Я сделал пару шагов — и тут будто из-под земли выросли два тупых пьяных обрыгана. Ну, знаете, такие типичные: один толстый, с сальными волосами, круглыми чертами лица, мутными карими глазами и красной — видимо, от водки — харей; второй длинный, как берёза, и такой же худой, как она. Вся одежда на нём висела, будто была ему велика размеров на де-сять.

Жирный хряк плюнул мне на ботинки и сказал пропитым сиплым голосом:

— Эй, пацан, денег на водочку не будет?

Клянусь всеми богами — лучше слушать ультразвук, чем голос этого хмыря. Я потёр переносицу, выдохнул и устало сказал:

— Слышьте, двое представителей мира животных, идите нахуй, ина-че перцовкой залью.

Второй худой утырок сказал мерзким высоким голосом:

— И чё ты нам сделаешь, гот, педик?

А… хотя знаете, я передумал. Лучше я стану монахом и соберу пода-ти, чем буду слушать голос второго типа.

Внутри появилось дикое раздражение от того, что я просто хочу до-мой, а мне мешают два существа, которых людьми-то сложно назвать. Я выдохнул и со всей дури, что была в моём уставшем худом теле, сделал шаг вперёд и резко ударил жирного борова в живот. Его глаза округлились, дыхание сбилось, и он согнулся пополам, хватая ртом воздух.

Я уже хотел переключиться на второго, но не успел — худой тип толкнул меня, и я увидел металлический блеск. В следующее мгновение складной нож уже торчал у меня в животе, а моё чёрное худи на месте уда-ра покрывалось алым пятном.

Толстый мудень поднял голову; его глаза округлились от шока, взгляд панически метался между товарищем и ножом в моей туше. Он смотрел на это секунд пять, а затем хрипло выдавил:

— Дебил, чё ты сде…

Он не успел закончить — его собрат по разуму закрыл ему рот рукой, прошептав:

— Не ори ты. Собираем его шмотки — и валим, пока кто-нибудь не заметил.

Он пнул меня ногой, и я упал, как марионетка с оборванными нитя-ми, на спину. Перед глазами была мутная пелена, в голове — шум и при-глушённые голоса придурков. Они вытащили из карманов мой кошелёк с телефоном и сняли часы с левой руки. Я видел, как эти трусливые черти убегают из переулка.

Через боль и огонь в животе я перевернулся и начал ползти. Вста-вать сил не было; я полз — сам не зная зачем. Ведь это точно конец: никто меня здесь не увидит и не поможет. Снег подо мной окрашивался красным Перед глазами мелькали обрывки моей жалкой жизни: вот я в садике ри-сую маму с папой; вот — первый день в школе; вот я иду по коридору, ви-жу, как второклассники прижимают к стене девочку, пытаюсь вмешаться, но в итоге меня избивают; вот мои первые рисунки; вот я на уроке расска-зываю сказку про русалку, которую сочинил сам, — и надо мной все смеют-ся.

Воспоминания смешивались в один непонятный клубок. В голове начинали всплывать мысли: «Всю мою жизнь я верил в сказки… Рисовал… Ждал… Верил… Был постоянно избитым… Может, там, на той стороне, наконец, встречу их всех…»

Потом в голову пришла жалкая мысль: «Блять, а я ведь ни разу дев-ку не обнимал… Боже, какой позор…»

На глаза начали наворачиваться слёзы, мысли метались: неужели так всё и закончится? Прожить жизнь, не познав тепла и любви, — и сдох-нуть в подворотне, истекая кровью от каких-то двух уродов?!

Нет!

Мысль пронзила, как сталь. Я из последних сил стал впиваться пальцами в снег и ползти, думая: «Нет… Я не хочу умирать. Я ещё так мало увидел… так мало испытал… Я не хочу, чтобы мои предки видели меня та-ким!»

И тут, сквозь пелену мыслей, я услышал звук — будто кто-то опро-кинул мусорку. Подняв голову, я увидел, как фонарь надомной моргнул, а затем, вдалеке — словно из воздуха — появился он.

Кот.

Но я сразу понял: он не просто кот. Его шерсть была, казалось, тем-нее самой ночи — словно соткана из пустоты и рдя звёздами. А его глаза — две бездонные изумрудные пропасти, в которых можно было увидеть об-рывки многих жизней и миров. В самой глубине шерсти мерцали малень-кие звёзды. А по виду он напоминал мейн-куна.

Мысли остановились. Воцарилась одна — яркая, как пламя: «Кот… Глаза… Тьма… Сказки…» Неужели это… Да, это был он — кот Баюн, самый что ни на есть блять.

Он медленно подошёл; казалось, даже тени на стенах двигались в его присутствии. В его взгляде не было ничего, кроме безразличия и лёг-кого интереса — словно я уникальный цветок в огромном саду. Он посмот-рел прямо на меня и заговорил. Его голос был многомерным — в нём зву-чало сразу несколько голосов: