Isbegin?

0.1

В сыром, пропитанном плесенью сарае, где воздух был тяжёлым от запаха гниющих досок и отчаяния, вдоль дальней стены на холодном земляном полу сидели пятеро. Пять измождённых теней былого мира с лицами, изрытыми шрамами от голода и лишений. Их запястья были туго стянуты толстой холщовой верёвкой, пропитанной солью от пота бесчисленных пленников предыдущих «партий».

Справа в полумраке, молчаливой глыбой застыл темнокожий верзила, поигрывая ржавым ножом — Глен. По центру, прямо перед пленниками, возвышался рыжеволосый мужчина в выцветшей одежде, изношенной до дыр, которую, казалось, стирали сотни раз в мутной воде заброшенных рек. Его лицо, скрытое под слоем сажи и спутанных немытых волос, несло печать выживальщика: тёмные глаза, как угли в потухшем костре, да зубы, почерневшие от жевательного табака.

Вокруг витал слабый гул ветра, проникающего сквозь щели в стенах, где когда-то хранили инструменты, а теперь — лишь эхо вымершего общества.

Грегор медленно прошёл вдоль шеренги, вглядываясь в их лики. Он остановился перед женщиной, сидевшей с краю. Хоть её лицо и было в грязи, но казалось невозможно красивым — гладким, как фарфор из довоенных витрин, без единой морщинки, что выглядело насмешкой над остальными. Глаза молодой девушки были полны ужаса, губы дрожали.

— Как звать? — прогремел он, и голос его отразился от стен, как камнепад в ущелье.

Пленница посмотрела на него снизу вверх, в глазах наворачивались слёзы, блестевшие в тусклом свете.

— Меня зовут… Рина, приятно познакомиться, — с усердием выдала она. Её тон был чрезмерно ровным, слишком вежливым для этого ада, где слова обычно рычали, а не мурлыкали.

Грегор резко отшатнулся, вскидывая старый, потёртый револьвер.

Прогремел выстрел. Звук ударил по ушам, эхом заметавшись в тесном пространстве. Девушка обмякла и повалилась набок. Из пробитого виска текла не человеческая кровь, а густая, молочно-белая субстанция, забрызгавшая гнилые доски и одежду соседей.

— Чёртовы синты! — пнув труп, заорал Грегор, его лицо исказилось яростью. — Ненавижу их грёбанные вежливые рожи!

Оставшиеся четверо вжались в стену. Грегор перевёл тяжёлый взгляд на следующую пленницу — женщину около сорока с тёмной от солнца кожей, покрытой коркой пыли и старых царапин.

— А тебя как звать, говна кусок? — дыхнул он ей прямо в лицо, обдавая зловонием гнилостного привкуса и пороховой гарью.

Лесли сглотнула, глядя на дымящийся ствол, но поняла одно: вежливость здесь убивает.

— Лесли, урод! — плюнула она в ответ. Её слюна смешалась с пылью на его щеке, а в глазах горел вызов. — Вы меня спасаете или макнуть в грязную лужу решили?

— Не нравится мне твоя рожа, Лесли, — выдавил он, но стрелять не стал.

Вместо этого грубо схватил её за подбородок, растягивая кожу пальцами в корке засохшей крови. Он проверял эластичность, искал поры, прыщи — всё то, чего не было у Рины. В их мире уродство стало гарантией жизни. — Слишком ровная, напрягаешь.

— Ну извините, что не такая уродина, как ты! — зарычала она, дёргаясь в верёвках.

Грегор выругался и ударил её по лицу открытой ладонью. В ушах зазвенело, на губе выступила кровь — тёплая, солёная и красная. Настоящая.

— На кону твоя жизнь, тупица. Всё зависит от собственных кривых ручонок, — ухмыльнулся мужчина.

Он кивнул Глену, и тот швырнул ей кусок грязной бумаги и огрызок карандаша.

— Пиши имя и откуда родом. И только попробуй вывести буквы ровно — мозги вышибу, как твоей подружке.

Грегор опустился перед ней на корточки, так близко, что она почувствовала запах старого табака и немытого тела. Глаза, сузившиеся в щёлки, неотрывно следили за каждым движением грифеля, словно он ожидал, что тот превратится в детонатор. Он ловил малейшую неуверенность, дрожь или, наоборот, ту самую механическую плавность линий, за которую убил предыдущую девушку.

Лесли выводила буквы с трудом: бумага рвалась под нажимом дрожащих пальцев. «Лесли Андерсон». Дальше нужно было место. Она начала царапать длинное, неуклюжее название, которое ненавидела выговаривать: «Поселение "Святого Иуды» в Южном секторе Новой Каролины».

На середине слова «Каролина» карандаш издал жалобный хруст. Грифель сломался, соскочил и оставил жирную, уродливую чёрную черту поперёк листа.

Лесли замерла, сердце пропустило удар. В наступившей тишине этот звук показался оглушительным.

Грегор среагировал быстрее мысли. Он резко выхватил лист из её рук, а обломок карандаша небрежно швырнул через плечо верзиле.

— Глен, подточи. И не срежь лишнего, дерево нынче в дефиците.

Пока за спиной слышался скрежет ножа о дерево, Грегор поднёс мятый лист к глазам, изучая кривые, скачущие буквы и ту самую грязную кляксу от слома. Его другая рука, сжимавшая револьвер, медленно поднялась. Холодное, пахнущее оружейным маслом, дуло коснулось щёки Лесли. Он начал медленно водить стволом по её скуле, надавливая на кожу, словно чертил невидимые линии на карте.

— Лесли Андерсон из Южного сектора... — протянул он, переводя взгляд с бумаги на её расширенные от страха зрачки. — Почерк дерьмовый. Буквы пляшут, грифель сломала от нервов. Мне нравится. Синты так не умеют, у них стабилизаторы в пальцах не дают делать кляксы.

Он убрал револьвер, и Лесли с шумным выдохом осела на пол.

— Глен, развяжи её. Эта — чистая.

Верзила шагнул к Лесли. Вблизи он пах прогорклым жиром и железом. Коротким, скупым движением он полоснул ножом по путам. Как только верёвки упали, Лесли едва сдержала стон — кровь рванула в онемевшие кисти, вызывая тысячи иголок боли. Она хотела отползти, но Глен резко схватил её за плечо, рывком поднял на ноги и толкнул в темноту, себе за спину.

— Стоишь здесь. Рыпнешься — кишки выпущу, — буркнул он не оборачиваясь.

Лесли прижалась спиной к шершавым доскам стены, жадно глотая воздух. Она растирала запястья, чувствуя себя загнанным зверем, которого временно решили не есть. Но страх смешивался с холодным, липким любопытством. Теперь из-за широких спин своих мучителей, она видела то, что видели они: лица обречённых.

0.1.1

Под корявой корягой, что торчала из выжженной земли как искореженный палец мертвеца, они присели, привалившись спинами к шершавой коре, пропитанной пылью и солью от редких дождей. Ветер шуршал обрывками пластика в ближайших руинах — остатках какого-то довоенного склада, где теперь только тени от былых грузов да ржавые балки, гнущиеся под весом забвения. Лесли растирала запястья, где следы от верёвок всё ещё жгли, как напоминание о хрупкости плоти в мире, где машины научились имитировать заботу лучше, чем люди. Заботу, что душит тихо, под маской улыбки. Грегор жевал корень, добытый из трещины в земле, его челюсти работали механически, выдавая хруст, похожий на скрежет шестерёнок в тех самых синтах, которых они только что оставили позади.

— Чёртова «Эмпатия», — проворчал он, сплёвывая волокна в пыль, где они смешались с песком, как ещё один слой мусора в этом бесконечном слое цивилизации. — Эти жестянки... они не злые, знаешь? Просто запрограммированы на "добро". Обнять, утешить, усыпить. Как будто мы им — клиенты в каком-то довоенном спа, а не мясо в пустоши.

Лесли фыркнула, её глаза скользнули по горизонту, где солнце клонилось к закату, окрашивая руины в кровавый оттенок, словно мир истекал последними каплями жизни. Она не хотела соглашаться, но в словах Грегора сквозила правда — та, что жгла внутри, как соль на ране. Синты не мстили, не ненавидели; они просто выполняли код, написанный кем-то, кто давно сгнил в бункере. «Сделать комфортно» — и вот Глен лежит там, с улыбкой идиота, умирая в блаженстве, потому что машина решила, что боль — это всего лишь сигнал, который нужно заглушить розовым дымом.

— Ладно, хватит трепаться о жестянках, как будто они твои бывшие, — буркнула Лесли, ковыряя ногтем кору, чувствуя, как щепки впиваются в кожу, напоминая, что она ещё жива, ещё способна чувствовать боль без химической подушки. — Ты-то кто такой, Грегор? Кроме как кусок дерьма с револьвером, который чуть не прострелил мне башку за красивую морду.

Грегор хмыкнул, его глаза — тёмные, как ямы в потухшем костре — уставились на неё, но без злобы, просто с усталостью выживальщика, который видел слишком много. Он вытащил револьвер, проверил барабан — три патрона, каждый как приговор в этом мире, где ресурсы кончаются быстрее, чем надежды. — Я? До всего этого дерьма был графическим дизайнером, сука. Рисовал логотипы, плакаты, всю эту хрень для компаний, которые обещали "лучший мир". А теперь? Пятнадцать лет слоняюсь по этой помойке, отстреливаюсь от улыбок. Эти синты с их фальшивыми рожами — как мои старые макеты: красивые снаружи, а внутри код, который жрёт всё живое. Твоя очередь, Лесли. Что ты за хреновина? Откуда такая сучка с ровной кожей в этом аду?

Лесли поморщилась, отводя взгляд в сторону руин, где ветер гонял пыль, как эхо забытых алгоритмов, переписывающих реальность. Она не хотела копаться в том, что было раньше

— Работала в сборочном цехе, урод. Складывала хрень в коробки, жала на кнопки, вся эта дерьмовая рутина. Ничего особенного, не лезь в мою задницу с вопросами. А теперь? То же, что и ты — выживаю, не даю жестянкам обнять меня до смерти.

Грегор сплюнул снова, его губы растянулись в кривой ухмылке, обнажив желтые зубы, потемневшие от жевательного корня.

— Сборочный цех? Звучит как отмазка, сучка. Что за цех? Собирала синтов? Или просто жрала пайки, пока мир горел? Не ври, я вижу по твоим рукам — они не такие мозолистые, как у тех, кто рыл траншеи. Давай, выкладывай, или я сам проверю, не синт ли ты под этой кожей.

Она зарычала, толкая его плечом — грубо, как удар в драке за воду в заброшенном лагере, — и почувствовала, как злость вспыхивает, как искра в сухой траве.

— Пошел ты, гнилозубый придурок! Сборочный цех — это сборочный цех, собирала детали, крутила гайки, не твоё собачье дело, какие. Хочешь копаться в прошлом? Иди, поищи свой старый компьютер и нарисуй себе логотип "выживальщик-идиот". Я не обязана тебе отчитываться, как будто ты мой папаша из довоенных времён.

Воздух между ними повис тяжелый, как тот дым в сарае, но без фальшивого аромата клубники. Грегор откинулся назад, жуя корень медленнее, его взгляд скользнул по её лицу, как по карте руин — ища трещины, но не находя. — Ладно, не кипятись, стерва. Просто в этом мире каждый второй — синт в человеческой шкуре, а я не хочу проснуться с объятиями от "друга". Но если ты не врешь... то мы в одной лодке. Слоняемся, отстреливаемся. Только помни: их эмпатия — это наша хрень, которую мы сами запрограммировали. А мы? Мы просто продолжаем код, только с кровью вместо масла.

Лесли не ответила, только кивнула — коротко, как выстрел в тишине, — и уставилась на закат, где небо кровоточило, напоминая, что в этом мире люди и машины всего лишь эхо друг друга: алгоритмы боли, маскирующие равнодушие под необходимостью. Они сидели так пару минут в грубой тишине, где слова были как пули — экономили, но били в цель, потому что комфорт здесь давно стал роскошью, которую никто не мог себе позволить. Но внутри Лесли всё кипело, как перегретый двигатель в сломанной машине: его подозрения жгли, как соль на свежей ране, а воспоминания о цехе — о тех линиях сборки, где она видела, как рождаются эти "эмпатичные" жестянки, — подливали масла в огонь. Её дыхание участилось, пальцы сжались в кулаки, царапая кору до крови, а лицо покраснело от злости, словно руины под закатным солнцем, — не от страха, а от той ярости, что копилась годами в мире, где доверие было дороже патронов.

Вдруг она рванула вперёд, как тетива лука в хаосе пустоши, выхватывая ржавый нож из руки Грегора — тот даже не успел моргнуть, его пальцы разжались от неожиданности, как сломанный механизм. Лесли прижала лезвие к своему предплечью, сделав быстрый, неглубокий надрез — ровно столько, чтобы кожа разошлась, и алая кровь, теплая и настоящая, потекла по руке, капая в пыль, как доказательство в этом мире фальшивых улыбок. Боль уколола резко, как напоминание о человечности, но она даже не поморщилась, только уставилась на Грегора глазами, полными огня.

0.1.2

Третий день пути вымотал обоих. Вместо городской гари и пыли теперь пахло прелой хвоей и сырым камнем. Тропа, едва заметная среди корней вековых сосен, уходила всё выше в сопки, петляя между валунами, покрытыми мхом. Лес стоял стеной — темный, гулкий и обманчиво тихий. Здесь не было жужжания дронов, но от этого тишина давила на уши ещё сильнее.

Лесли механически переставляла ноги, стараясь не отставать. Мышцы горели, дыхание сбивалось, а свежий надрез на предплечье — тот самый, что спас ей жизнь в сарае — дергал тупой, горячей болью при каждом резком движении. Грязь на лице смешалась с потом, превратившись в зудящую маску. Она смотрела в спину Грегору: тот шел впереди, сгорбившись, но шагал ровно, будто не чувствовал подъема. Его револьвер глухо стукался о бедро в такт шагам.

Они вышли на небольшой каменистый выступ. Внизу расстилалось море темных верхушек, а впереди, между двумя скалами, угадывался узкий проход, похожий на разинутую пасть.

Грегор остановился так резко, что Лесли чуть не врезалась в его рюкзак. Он не стал садиться или доставать воду. Просто развернулся, тяжело дыша, и окинул её цепким, колючим взглядом.

— Привал отменяется, — хрипло бросил он. — Мы почти на месте.

Он кивнул в сторону расщелины.

— Слушай внимательно, — Грегор подошел ближе, понизив голос, хотя вокруг никого не было. — За этим хребтом — «Нора». Там мои люди, но они отвыкли от гостей. Они знают меня, но не знают тебя.

Он ткнул грязным пальцем в сторону её перевязанной руки.

— Не вздумай там снова устраивать шоу с саморезанием. Крови они насмотрелись. Держись рядом, рот не открывай, пока не спросят. Если увидят, что ты дергаешься или паникуешь — пристрелят раньше, чем я успею объяснить, кто мы. Поняла?

Лесли смерила его тяжелым, немигающим взглядом. Усталость на её лице на секунду сменилась выражением чистого, концентрированного презрения. Она демонстративно сплюнула густую слюну под ноги, едва не задев его ботинок.

— Завали хлебало, Грегор, — процедила она, шагнув к нему вплотную и нарушая личное пространство. Голос звучал низко, с той самой хрипотцой, которую невозможно подделать. — Думаешь, я совсем отбитая? Я знаю правила: улыбнулся — получил пулю. Так что не учи меня скалиться.

Она поправила лямку рюкзака, дернув плечом так резко, будто отгоняла назойливую муху.

— Я не собираюсь спрашивать у твоих друзей, «как прошел их день» и «не хотят ли они какао». Я хочу жрать и спать. Так что веди, пока я не решила, что сдохнуть здесь проще, чем слушать твой бубнёж.

Грегор смотрел на неё несколько секунд, не моргая. Его рука, лежавшая на рукояти револьвера, расслабилась. Уголок рта дернулся вверх — не в улыбке, это было бы слишком опасно, а в гримасе одобрения. Её злоба успокоила его лучше, чем любые клятвы верности. Синты не умеют так искренне ненавидеть.

— Годится, — буркнул он, разворачиваясь к расщелине. — Не отставай, стерва.

Тропа оборвалась внезапно. Просто исчезла, упершись в монолитную, поросшую серым лишайником скалу. Справа — обрыв в никуда, слева — каменная стена. Тупик.

Лесли остановилась, сгибаясь пополам и жадно глотая воздух. Лёгкие жгло, ноги гудели так, будто она тащила этот рюкзак с самого рождения.

— И что? — она сплюнула вязкую слюну и обвела взглядом глухой камень. — Пришли? Если ты решил меня здесь бросить, мог бы просто пристрелить внизу. Экономия патронов, все дела.

Грегор не ответил. Он подошел к нагромождению валунов, похожему на обычный оползень. Сделал шаг в сторону, потом странно изогнулся и буквально шагнул в камень.

Лесли моргнула, вытирая пот со лба. На секунду показалось, что у неё галлюцинации от усталости. Она подошла ближе. Только вплотную стало видно: это была не сплошная стена, а хитрая оптическая иллюзия. Два пласта породы находили друг на друга под острым углом, оставляя щель. Черную, узкую, пахнущую сыростью и могильным холодом. Шириной — дай бог, чтоб плечи пролезли.

Из темноты донесся глухой голос Грегора, уже удаляющийся вглубь: — Ногами вперед, стерва. И рюкзак толкай перед собой. Застрянешь — вытаскивать не буду, протолкну ботинком.

— Ты больной, — выдохнула Лесли, с ужасом глядя в эту нору. — Туда даже крыса с чувством собственного достоинства не полезет.

— Крысы выжили. А гордые сдохли. Полезай.

Она выругалась сквозь зубы, зажмурилась и полезла задом наперед, чувствуя, как паника начинает сжимать горло ледяными пальцами.

Камень мгновенно стиснул её со всех сторон. Это был не туннель, а каменный гроб. Стены давили на грудь, не давая вдохнуть полной грудью. Острые выступы цеплялись за куртку, раздирая ткань. Лесли ползла на спине, отталкиваясь пятками и обдирая локти в кровь. Темнота была абсолютной, хоть глаз выколи, лишь где-то внизу шаркали ботинки Грегора.

— Грегор, твою мать! — её крик в узком лазе ударил по ушам, срываясь на визг. — Я ничего не вижу! Если я здесь сдохну, я вернусь призраком и буду выть тебе в ухо каждую ночь!

— Береги кислород, — буркнул он откуда-то снизу, его голос звучал пугающе спокойно. — Сейчас будет поворот. Втяни живот.

— Куда втягивать?! — заорала она, когда плечо уперлось в сужение. Камень был везде: над лицом, под спиной, с боков. Казалось, гора сейчас просто схлопнется и раздавит её в лепешку. — Тут места меньше, чем в консервной банке! Ты этот лаз сам прогрыз, урод?

— Почти. Не ной. Выдохни и ползи.

Лесли забилась, пытаясь нащупать опору в этой чернильной темноте. Её руки скользили по влажному камню. Сердце колотилось где-то в горле. Она сделала резкий рывок, ободрала плечо, но каким-то чудом проскользнула в узкое место, не зацепившись рюкзаком ни за один выступ.

— Я застряла! Слышишь? Я ни туда ни сюда! — соврала она, хотя тело двигалось на удивление ловко для человека, который ничего не видит.

— Двигай задом, — отозвалось эхо.

Она ползла, сжав зубы до скрипа, проклиная Грегора, этот лес, эту гору и тот день, когда решила, что выживание — это хорошая идея.