Искра божья

Посвящение

Посвящается всем вечным мальчишкам, сгинувшим до срока в тёмных водах Леты.

Эта книга написана в память о тех, с кем я однажды делила костёр, немудрёное хрючево из котелка и общие интересы. Кого-то из них я знала хорошо, кого-то видела лишь пару раз в жизни. Но всех этих людей объединяет одно — они слишком рано ушли из нашего мира; словно бы очень спешили за грань оттого, что перепутали место и время своего рождения. Не стану осуждать их за это — не моё дело оспаривать такой выбор.

Просто хочу подарить им немного бессмертия — Искры божьей. Пусть отражения этих балбесов вечно живут на страницах моей книги.

Часть 1. Предисловие

— Выпей! Ну, пей же, о дочь неразумная Фавна! Больше тебе предлагать я не стану напитка! — его пьяный голос гремел под сводами древнего грота, щедро убранного белым лилейником по случаю весенней мистерии. Слюна вперемешку с яростью летела ей в лицо и пеплом оседала на огненно-рыжих волосах. В словах, исторгаемых некогда любимым ртом, ворочались ядовитые гадины и тошнотворные отродья бездны.

— Пить не начну я, пока не ответишь мне честно, где наш ребёнок, рождённый вчера на закате? — её бархатные глаза с надеждой и страхом заглядывали в его лицо. Налитые груди тяжело вздымались под лёгкими складками платья.

— Глупая женщина, вот же заладила, право! — ястребиные очи мужчины, осоловевшие от выпитого, медленно дрогнули, с опахал ресниц посыпались хрустальные капельки пота. — Пей, говорю, иль познаешь ты гнев мой и ярость!

— Где он, ответь? — она сжалась в одну нервную струну. Молоко брызнуло из тёмных сосков, растекаясь по белой ткани рдяными пятнами, заструилось кровавыми змеями.

Смех и звон цимбал, наполнявших пещеру, смолкли в одно мгновение, повисли где-то под потолком сухими трупиками летучих мышей.

Он вяло махнул рукой в сторону очага, где в котле над огнём что-то кипело и вспенивалось.

Она сделала шаг, и мир её рухнул, рассыпался тонкой папирусной бумагой, поднесённой к светочу, разлетелся чёрными мотыльками-огарками.

Ноги женщины подломились. Тьма затянула очи. Пещера качнулась и потекла куда-то в сторону сердца и одновременно за голову. Дрожащими пальцами она с трудом нашарила рядом шершавую стену и медленно сползла по ней на золочёную спину козлоногого существа, услужливо забежавшего сбоку.

Злой нервный смех мужчины ужалил её в сердце аспидным скорпионом.

— Вечность теперь обрели мы! Предсказано было это однажды пророчицей верной Дельфийской. Кто я такой, чтобы спорить с плетением судеб?

Она вздрогнула всем телом и, не говоря ни слова, поплелась к выходу. Слёзы душили мать, но никак не могли пролиться из сухих глаз очищающим дождём.

— Выпей и ты эту чашу — и станешь бессмертной. Лимос[1] разделишь со мной и другими богами! — звучный пьяный голос понёсся ей вслед. — Пусть твоя Искра горит, никогда не угаснув!

[1 Лимос — гора, где обитали забытые боги.]

— Глупый потомок осла, покрывавшего кошку — Пан тупорогий умнее тебя, Повелителя Битвы! — тихо забормотала женщина, кусая губы.

— Воля твоя, бестолковая самка собаки. Дерзкие речи я слышать твои не желаю! Пить не согласна со мною — проваливай в Тартар!

Она медленно отвернулась от него, спрятав лицо в медных кольцах густых волос, и, пошатываясь, продолжила путь на воздух.

Цимбалы и флейты запели вновь, наполнив грот нежными переливами неземной музыки.

Женщина ускорила шаг. Задыхаясь под прозрачным виссоном[2] туники, она выбежала из пещеры. Сильные потоки ливня плотной завесой укрыли от мужчины её следы на целую вечность.

[2 Виссон — очень тонкая, почти прозрачная льняная ткань.]

Глава 1. Джулиано и море

Сильная тёплая струя била в грудь Джулиа́но Хосе́ де Гра́ссо, по прозвищу Ульти́мо[1]. Обильные капли падали ему на лицо и орошали вялый букетик ландышей, который он трогательно положил на линялую ткань камзола перед тем, как задремать в ротонде на старом Себи́льском кладбище рядом с Аргиевой дорогой.

[1 Ультимо — последний (ист.).]

Юноша происходил из древнего и славного рода, уходившего глубокими корнями в благодатную почву Конти́йского полуострова, омываемого изумрудными волнами Эне́йского моря. Отец Джулиано — добрый дон Эстеба́н, граф Лаперу́джо — давно растратил большую часть семейного состояния, добытого некогда в кровавых набегах на богомерзких асима́н и враждебные Иста́рдии страны. Несмотря на это прискорбное обстоятельство, родовая спесь в жилах мужественных потомков семейства де Грассо с каждым годом лишь крепла, словно доброе вино в глубоких подвалах Лаперуджо. И, конечно, это вполне определённым образом сказывалось на характере молодого сеньора Джулиано, девятого по счёту отпрыска благородного дона Эстебана.

Де Грассо только исполнилось семнадцать, он был молод, горяч и чертовски хорош собой. Матушка Джулиано любила повторять, что половина девушек Себильи мечтает накрутить его локон цвета густой полуночи себе на палец, а вторая половина жаждет выцарапать первой глаза.

Как и всякий юнец его возраста, де Грассо искренне верил, что ему уготовано великое будущее. С недавних пор он считался лучшими клинком Себильи, отправившим к праотцам дюжину самых известных фехтовальщиков округи. Да и могло ли быть иначе, когда дон Эстебан души не чаял в своём Ультимо, платя необрезанными серебряными арге́нтами за его обучение благородному искусству боя. И не кому-нибудь, а лучшему фехтмейстеру герцогства Сову́й! (Как утверждали верительные письма маэстро.) Правда, из пожилого сеньора уже начинал сыпаться песок, и настоящее ускорение ему придавали лишь газы, скапливающиеся в организме после употребления густой бобовой похлёбки. Но молодой де Грассо бесконечно ценил уроки старого мастера.

Злые языки поговаривали, что учитель сеньора — шарлатан, а Джулиано непростительно везёт. И скоро это везение закончится…

Маэстро Лоренцо — пожилой ветеран двух восточных компаний — по слухам, в день поединка был мертвецки пьян. Сеньору Берто́льдо лошадь отдавила ногу. Перуджи́но споткнулся и сам налетел на меч. Арнольфи́ни нещадно страдал от изжоги. И прочее, и прочее в таком же роде.

Все эти грязные сплетни, естественно, задевали дворянскую спесь молодого де Грассо. Джулиано закипал, всхрапывал, точно необъезженный трехлетний жеребчик. И всегда отвечал на шпильки насмешников единственным из доступных ему способов — дерзко улыбался тридцатью двумя белыми зубами и швырял перчатку в лицо завистникам.

Впрочем, этой ночью на старый погост его привели несколько иные обстоятельства: томные карие очи Бья́нки Кьяпе́тта — самой обворожительной девушки провинции.

Уже больше месяца Джулиано оказывал всяческие знаки внимания гордой и прекрасной сеньорите. Он ходил за ней к обедне в церковь, разглядывая нежный девичий стан с дальней скамьи; крутился поблизости во время прогулок юной сеньоры и её дуэньи; строчил восторженную чушь на вырванных из псалтыря страницах, складывал их в узкие трубочки и с помощью подкупленного слуги передавал эти послания в дом сеньора Кьяпетта.

Вчера Бьянка, наконец, соизволила ответить на его страстные письма короткой запиской, где изъявляла согласие на тайную встречу в полночь рядом с могилой её покойного деда.

Гонимый первой страстью, Джулиано прибыл на кладбище ещё до захода солнца. Он успел измерить шагами все прилегающие к могиле дорожки; перечитал все траурные эпитафии на потрескавшихся мраморных постаментах; нарисовал усы парочке гранитных статуй и вскоре перед полуночью, утомлённый затянувшимся ожиданием, задремал в одной из ротонд неподалёку.

— Вставай, Ультимо! Чуешь, как морем запахло? — знакомый насмешливый голос привёл юношу в чувство быстрее, чем тёплые капли на лице. Джулиано отёр глаза, заметил Диего де Кьяпетта, заправляющего гениталии в модные панталоны, и понял, чем именно его облили!

Остатки сна мгновенно слетели с юноши вместе с отброшенными ландышами. Он пружинисто взвился с мраморной скамьи, выхватил тонкий меч и с жаром воскликнул:

— Мерзавец, вы ответите за это оскорбление кровью!

— Спокойно, мокрый щенок! Тише! — отряхивая панталоны, Диего чуть отступил назад под защиту парочки крепких слуг с короткими дубинками. — Неужели же ты надеялся, что моя прекрасная сестра снизойдёт до какого-то жалкого отпрыска бывшего эне́йского пирата?

Джулиано метнулся в сторону обидчика, но вовремя остановился, понимая, что стоит ему выскочить из ротонды, и он лишится последнего шанса выйти из этой передряги, пусть не сухим, но хотя бы на своих двоих. Юноша замер, внимательно осматривая клетку, нарисованную на мраморном полу ротонды светом ущербной луны, пробивающейся сквозь изящные колонны беседки.

Диего самодовольно подкрутил короткий рыжеватый ус и цыкнул зубом.

— Ты слишком наивен, Ультимо. Это я упросил Бьянку написать тебе, чтобы поквитаться за убийство моего кузена. Ох, и смеялись же мы с ней на пару, когда сочиняли то послание.

— Вы умрёте, подлец! — процедил юноша сквозь стиснутые зубы.

В эту минуту он ненавидел Диего Кьяпетта всем жаром своей молодой души. Он и раньше не слишком ладил со старшим братом прекрасной Бьянки, потому как тот всегда был чрезвычайно заносчив и не любил платить по карточным долгам. Последний же поступок Диего сполна обнажил его заячью душу. И Джулиано мысленно сделал зарубку себе на память: в ближайшую субботу поставить свечку за упокой души этого проклятого труса.

Между тем Диего, как бы случайно, всё дальше отступал за спины молчаливых слуг, поигрывающих окованными медью дубинками.

— Деритесь честно, сеньор! Куда же вы прячетесь! — в отчаянии воскликнул Джулиано.

Глава 2. Дорога в Конт

— Знатно же вы умеете вляпываться в дерьмо, сын мой! — в очередной раз за минувшее утро укоризненно повторил отец Бернар, легонько подстёгивая мышастых осликов, тащивших скрипучую телегу по заросшему просёлку мимо развалин древнего акведука.

Джулиано в очередной раз покаянно вздохнул и, перегнувшись через рассохшийся борт колымаги, сплюнул загустевшую от жары слюну на истёртые временем камни Аргиевой дороги.

— И угораздило же вас, сеньор, прибить этого мерзавца Кьяпетта! Да ещё аккурат на Петров день, в который особым эдиктом Папы строжайше запрещено любое кровопролитие! Эх-эх-эх! — личный исповедник семьи де Грассо, отец Берна́р монотонно ворчал уже пятый час кряду и, казалось, не собирался заканчивать свою душеспасительную отповедь.

Монаху было далеко за пятьдесят. Он имел широкую лысину, красное добродушное лицо и обильное брюшко, выдававшие в нем греховную страсть к чрезмерному потреблению пищи и молодого вина. Если исключить редкие отлучки в столицу по церковным делам, можно было сказать, что большую часть жизни отец Бернар провёл подле семьи владетелей Лаперуджо, заботясь не только о спасении души благородных сеньоров, но и об их добром здравии. Всё это время монах искусно лечил ссадины и переломы, золотуху и простуду. Он помог увидеть свет первому сыну дона Эстебана, а потом спустя пару месяцев совершил над ним скромный погребальный обряд. Принял отец Бернар и всех последующих детей многочисленного семейства де Грассо, включая Лукку, Джулиано и заканчивая малышкой Анной, которой в сентябре исполнялось двенадцать.

К несчастью, половина отпрысков дона Эстебана умерла в младенчестве. Потому отец Бернар зорко приглядывал за всеми оставшимися детьми де Грассо, подчас напоминая Джулиано старую дуэнью его возлюбленной.

Вот и сегодня монах собственноручно взялся доставить нерадивого воспитанника в Конт живым, здоровым и по мере сил раскаявшимся в содеянном злодеянии.

— Видит господь, его братья нипочём не успокоятся, пока не выпустят вам кишки.

— Пусть только попробуют. Я отправлю их в бездну, прямиком в тот же котёл, что и Диего, — пробурчал Джулиано, плотнее натягивая на глаза битый молью берет со сколотой перламутровой бляхой.

— Эх, молодой сеньор, пожалейте своего отца, благородного дона Эстебана, и примите постриг. Орден Кающихся Монахов с большим удовольствием возьмёт вас под своё крыло.

— Угу, — мрачно отозвался из-под берета молодой человек, — одного священника в семье де Грассо более чем достаточно.

— Побойтесь бога, сеньор Джулиано. Не всё вам безнаказанно пускать кровь благородным донам Себильи. Найдёт однажды коса на камень. Сыщется и на вас мастер, который выбьет из вашей дурной головы всю спесь и бахвальство.

— Посмотрим, — юноша самодовольно улыбнулся в густые чёрные усы.

— Эх, сын мой, — вздохнул отец Бернар, — неужели же пример вашего брата, сеньора Лукки, ничему вас не научил?

Джулиано презрительно дунул в усы и перевернулся на бок, старательно уминая спиной душистое сено.

— Лукка променял шпагу и честь на тёплое местечко в обители Валентини́тов.

— По-моему, он поступил весьма благоразумно, — старый монах молитвенно сложил ладони на груди.

— Ха, — фыркнул Джулиано, — мой брат отказался от всех мирских благ из-за того, что более не владеет правой рукой — это ли не величайшая из глупостей?!

Монах вытер лицо застиранным рукавом рясы.

— Видит бог, я сделал всё, что мог, чтобы вылечить сеньора Лукку, — отец Бернар тяжело вздохнул, — но господу было угодно обратить его в пастыря для агнцев своих.

— Из него такой же пастырь, как из этого осла скаковая лошадь.

— Вы не правы, сын мой. Лукка де Грассо милостью божьей теперь викарий при кардинале Франциске.

Джулиано утомлённо закатил глаза.

— Именно благодаря протекции вашего брата у вас сегодня есть шанс сохранить жизнь и здоровье, — назидательно заключил отец Бернар.

— Ах, если бы не слёзы дорогой матушки, разве смог бы я покинуть родную Себилью! — раздражённо прошептал юноша.

— Братья Кьяпетта не станут играть с вами в благородство. Скорее уж они подошлют убийц или устроят засаду в тёмном переулке.

— Мерзавцы не знают чести! — воскликнул Джулиано.

— Истинно так, сын мой, истинно так, — монах провёл широкой ладонью по блестящей на солнце лысине. — Погостите годок-другой в столице, глядишь, Кьяпетта успокоятся и, даст бог, забудут про вас.

— Надеюсь, этого не случится! — едва слышно пробормотал Джулиано. — Клянусь, я буду ожидать мерзавцев и тренироваться каждый божий день! В Конте полно превосходных фехтовальных школ, и уж я выберу себе самую лучшую. Через пару лет о Джулиано де Грассо заговорит весь Контийский полуостров! — юноша вскинул острый подбородок и гордо задрал породистый горбатый нос.

— Не приведи господь, — пробормотал отец Бернар, осеняя потное лицо божьим знаменьем. — Очень надеюсь, сын мой, что ума у вас за это время хоть немного прибавится.

— Что за намёки, отче? — задетый словами монаха, Джулиано приподнял берет и свирепо уставился в широкую спину отца Бернара.

— Какие уж тут намёки, сын мой! Я же всё утро честно пытаюсь втолковать вам, что негоже волочиться за просватанной за кровника вашей семьи сеньоритой! Негоже убивать её брата и возводить хулу на сеньора Лукку! Негоже...

Внезапно отец Бернар прервался на полуслове и привстал на облучке, вглядываясь во что-то на перекрёстке дорог. Наконец, убедившись, что дорога безопасна, монах перекрестился и подхлестнул ослов. Джулиано выглянул из-за широкой спины отца Бернара и заметил, как впереди в кроне старого дуба неспешно покачивается маленький тёмный свёрток.

Подгоняемые монахом животные резво подтащили телегу к придорожному исполину. Юноша выпрыгнул из телеги и с любопытством уставился на мёртвую девочку, повешенную за шею высоко на дереве. На ближайших к покойнице ветках чинно расселось растрёпанное вороньё, разомлевшее от жары и обжорства. Грудь ребёнка закрывала табличка с корявой надписью: «STREGA».

Глава 3. Триумф Марка Арсино де Вико

Пустырь перед Аргиевыми воротами вечного горда Конта, украшенными триумфальной аркой древнего императора, до краёв переполняла разноголосая пёстрая толпа. Казалось, тысячи людей одновременно спешили этим утром попасть в благословенную столицу Истардского герцогства. Сотни карет, возов, телег и кибиток громыхали по бутовым камням, заложенным ещё в позапрошлом тысячелетии руками рабов и невольников, пригоняемых в Конт со всех уголков необъятной ойкумены. Множество конных всадников, бряцая парадной амуницией и сверкая на солнце дорогими нарядами, пробивалось через людское море. Высокородные дворяне беспрерывно покрикивали на простой люд, бестолково путающийся под ногами, и яростно орудовали короткими плётками, расчищая себе дорогу.

Джулиано смотрел на это вавилонское столпотворение с мальчишеским восторгом и долей благоговейного ужаса, присущего всякому провинциальному юнцу, впервые покинувшему отчий кров.

Отец Бернар, ранее неоднократно бывавший в столице и не понаслышке знакомый с бытовавшими тут порядками, пригнал их колымагу к бронзовым створкам с первыми петухами. Монах занял очередь за скрипучим возком смуглого цветочника и приготовился к долгому ожиданию.

С того времени миновало уже часа два, а вереница людей едва ли на треть продвинулась в распахнутые настежь ворота. Где-то в голове колонны постоянно вспыхивали жаркие споры. Истомлённые ожиданием люди хватались за ножи и дубьё в тщетных попытках осадить лезущих без очереди благородных донов.

— А что, сын мой, — обратился к соседу отец Бернар, — никак сегодня в Конте праздник?

— Так и есть, — отозвался человек, в очередной раз проверяя хорошо ли укрыт от солнца его нежный товар, — его высочество великий герцог Фридрих IX ныне чествует доблестного кондотьера Марка Арси́но де Ви́ко, вернувшегося из славного похода в безбожные асима́нские земли. По Конту пройдёт парад из трёх тысяч кирасир в полной амуниции, тысячи рейтар и бессчётного количества пеших воинов во главе с капитанами северной победоносной эскадры. Вечером обещают катание по Ѝбру на кораблях, увитых гирляндами цветов, и большой фейерверк, — в конце восторженного повествования торговец заметно сник и погрустнел, — только боюсь, сеньоры, если и далее так пойдёт, то мы окажемся на площади Святого Федерико не ранее полуденного часа.

— Вот что, отче, не дело мне тут более с вами прохлаждаться. Этак я рискую пропустить всю потеху, — «обрадовал» монаха Джулиано, внимательно слушавший прельстительный рассказ цветочника. — Пойду-ка я в Конт своим ходом.

— Куда же вы, сын мой? Столица огромна. Где мне потом вас искать?

От волнения монах высоко привстал на возке.

— У Лукки, — откликнулся удаляющийся Джулиано.

— Ах, безголовый мальчишка, вернитесь немедленно! — раскудахтался старик. — Я обещал вашему отцу доставить вас к брату живым и невредимым.

Но Джулиано уже не слушал монаха, ловко работая острыми локтями и коленками, дабы расчистить себе дорогу к воротам. Дважды ему приходилось хвататься за меч, охлаждая пыл недовольных плебеев, не желающих признавать в нём благородного сеньора. У бронзовых створок толпа так загустела, что только острые пики хмурых стражников позволяли сохранять в ней видимость порядка.

Наконец, заплатив пять ра́месов[1] мзды, Джулиано протиснулся в пыльную арку высоких ворот, украшенных мраморными барельефами славных побед древнего императора. Людская разноголосая толпа сразу подхватила юношу и повлекла вглубь каменных кварталов, мимо бронзовых статуй неведомых цезарей, украшенных цветами, по извилистым мощёным улицам. Перед его восторженным оком замелькали осыпающиеся античные колонны, звенящие фонтаны из розового травертина, тянущиеся к небу величественные церкви и соборы, широкие форумы и неприступные палаццо.

[1 Рамес — мелкая медная монета.]

На площади у набережной Тибра народное море стало настолько плотным, что пробиться далее не было никакой возможности.

Видя такое неутешительное положение вещей, Джулиано притиснутый людьми к постаменту конного всадника, вытянулся во весь свой немалый рост и вскинул длинные руки. Нащупав пальцами верхнюю кромку пьедестала, он подтянулся и смог взобраться наверх. Несколько раз для проверки на прочность он ударил кулаком по гулкому лошадиному крупу. Удовлетворившись раздавшимся звуком, Джулиано перекинул ногу через бронзовый бок статуи. Вскоре он уже вольготно расселся прямо за спиной неизвестного императора. Из этого положения ему открылся прекрасный вид на всю площадь, по которой ожидалось торжественное шествие победоносных баталий[2].

[2 Баталия — построение позднесредневековой пехоты большим квадратом, образующим «лес пик».]

Примерно через четверть часа показалась голова колонны, выворачивающая из-за трёхэтажного здания, украшенного золотыми, багряными и зелёными полотнищами. Городская стража резво заработала древками протазанов[3], оттесняя напирающую и совершенно одуревшую от зрелища толпу, хлынувшую навстречу триумфальному шествию. Первым на площадь выехал стройный клин кирасиров. Суровые воины в ослепительно сверкающих доспехах верхом на чистокровных сову́йских жеребцах чинно ехали рядами по пять всадников. Горячий ветер трепал пёстрые знамёна и яркие плюмажи гребенчатых шлемов. Барабанный бой, пение труб и грохот сотен подков о камни на миг перекрыли восхищённый гул толпы.

[3 Протазан — колющее древковое холодное оружие, разновидность копья.]

Колонна верховых всё тянулась и тянулась мимо восторженных зевак. В небо взлетали береты, шляпы и чепчики. К ногам важных усачей, овеянных славой и украшенных боевыми шрамами, летели многочисленные цветы. Мальчишки целыми толпами бежали рядом, стремясь как можно дольше подержаться за стремена героев.

Джулиано подался вперёд, силясь первым разглядеть прославленного кондотьера. Он даже чуть не сверзился с бронзового крупа, когда звонкий горн возвестил о приближении человека-легенды.

Глава 4. Confiteor deo omnipotent [1]

[1 Confiteor deo omnipotent — каюсь перед богом всемогущим (ст. ист.).]

Ветер надрывался в медных трубах спятившей волчьей стаей, завиваясь погребальными маршами. Ветер грыз истлевшие полотнища флагов. Ветер гнал над улицей мягкий душистый пепел.

Пепел сыпался из солнечного колодца на пыльные камни мостовой, на потные конские тела, на обжигающую сталь и горячую плоть. Пепел благоухал розами, азалией и олеандром. Пепел был цвета алых капель, цвета рубиновых брызг, цвета свежей крови на белом льне. Пепел леденил душу воспоминаниями о минувшем. Он падал как забытый снег на монотонные серые лица в толпе, подкрашивая их отблесками угасших пожарищ.

Вереницы глупых, что-то горячо выкрикивающих, раззявленных ртов тянулись вдоль обочины. Рты скалились слюнявыми пастями химер, чернели провалами бездны. Над ними колыхались бельма глаз в пустых провалах бурых черепов. Солнце отскакивало острыми ядрышками лучей от гладких черепных коробок и било в проклятые очи обречённого.

Тяжёлая голова его качнулась помимо собственной воли. Позолоченные листья лавра впились в виски терновым венцом. Из ран брызнула горячая алая руда, тёплыми струйками стекла по подбородку. Пара капель упала на белый лён. Человек поднял руку и отёр ею низ лица, усы и скулы. На раскрытой ладони остался душистый цветочный пепел.

Пальцы безвольно разжались.

Розовые лепестки подхватил и унёс сухой, мертвящий ветер.

Арсино де Вико моргнул, и видение знойного полудня пропало. Исчезли восторги толпы. Стих горячий ветер, сменившись удушливой жарой под куполом капеллы Маджо́ре. Солнце уже село, и множество восковых свечей горели в золочёных подсвечниках на стенах и вдоль центрального прохода. Большие серебряные курильницы исторгали дымный ладан.

Пышная толпа вельмож, разодетая в шелка, бархат и парчу, занимала всё видимое пространство церкви до самого алтаря. Сотни разгорячённых духотой лиц улыбались кондотьеру: половина натянуто, вторая с завистью. Во всём этом роскошном сборище потеющих павлинов Арсино едва ли мог насчитать хотя бы пару десятков искренних улыбок.

Заиграл орган, его мощный высокий голос наполнил своды капеллы божественными аккордами. Детский хор, облачённый в жемчужно-золотое, запел ангельскими голосами:

Gloria in excelsis deo et in terra
paxhominibusbonaevoluntatis.
Laudamus te. Benedicimus te. Adoramus te.
Glorrflcamus te. Gratias agimus tibi …[2]

[2 Слава в вышних богу и на земле мир людям доброй воли. Хвалим тебя. Благословляем тебя. Обожаем тебя. Славим тебя. Благодарим тебя…]

Кондотьер шагнул на центральную дорожку храма, выложенную чёрно-белым мрамором. Чеканя шаг подкованными сапогами, он прошёл мимо смолкшей публики, держа одну руку на эфесе меча, а вторую на маршальском жезле.

В центре, у бронзового алтаря, украшенного фигурами святых апостолов, де Вико дожидался Папа, облачённый поверх кипенно-белой сутаны в сияющую ризу и тиару[3]. Рядом полукругом застыла четвёрка кардиналов со святыми дарами и причастием в руках.

[3 Риза — верхняя накидка Папы. Тиара — папский головной убор.]

Его высочество великий герцог Фридрих IX стоял справа от дорожки. Он важно кивнул де Вико большой лысой головой в увесистой короне с россыпью крупных бриллиантов. Его глаза снулой рыбы глядели на всё устало и равнодушно. Тут же за плечом супруга находилась её высочество Изабелла Фларийская. Она махнула веером и потупила взор. Волосы герцогини, выкрашенные по последней истардийской моде в ярко-рыжий цвет, блеснули медью из-под изумрудной вуали платка.

Confiteor deo omnipotent,
beatae Mariae semper Virgini,
beato Michaeli Archangelo,
beato Ioanni Baptistae...[4]

[4 Каюсь перед богом всемогущим, блаженной Марией вечной Девственницей, блаженным Михаилом Архангелом, блаженным Иоанном Крестителем…]

Кардинал Франциск положил к ногам Арсино красную бархатную подушечку, и кондотьер опустился на одно колено. Иоанн VI осенил склонённое чело де Вико крестным знаменьем и нагнулся к его уху, задавая вопрос. Кондотьер не расслышал сказанного, но он знал, какого ответа от него ждут. Де Вико открыл рот и его слова упали на мраморный пол неподъёмными базальтовыми глыбами:

— О, мой бог, я искренне сожалею о тех людях, которым причинил смерть…

Он слышал свой голос, доносящийся будто со стороны. Чужие слова, чужие мысли и голос тоже чужой: сухой, выжженный — словно треск огня в тысячах сожжённых им городов.

— Искренен ли ты в своём раскаянии, сын мой?

Слова человека в золотом и пурпурном вгрызлись в пульсирующий висок. За его спиной вздрогнули тени страшного суда. Рыкающие бесы рванули плоть несчастных грешников. Протрубили светлые ангелы в развевающихся одеждах. В ужасе затрепетали язычки свечей на восьми тяжёлых подсвечниках, окруживших фигуру мёртвого бога на кресте.

Склонённое чело отяжелело. Пшеничные кудри тянут к земле, как будто и впрямь отлиты из золота. Голова опускается всё ниже и ниже на грудь, желая упасть к ногам, покатиться прямо по концентрическим кругам чёрно-белой мозаики, по меандрам и лилиям.

Прыг.

— — Прыг.

— Я сожалею о тех, чья кровь обагрила мой меч, я сожалею о доблестных мужах и безутешных вдовах, о сиротах и малых детях…

К чему, к чему вся эта фальшь? Он давно уже ни о чем не сожалел. Разве что о самом первом грехе. Но это было так давно, что теперь кажется сном. Жутким затянувшимся кошмаром, от которого он никак не может пробудиться.

Всё проходит: жажда жизни, азарт, любовь, счастье, боль и ненависть, всё. Раньше он упивался чужими смертями, но и это прошло. Всё потеряло смысл, всё приелось, размылось, посерело, стекло гнилой сукровицей в зловонную клоаку дней.

Глава 5. Scheisse [1] случается

[1 Scheisse — дерьмо (жерм.).]

— Donnerwetter[2]! Защищайтесь, херр опоздун, опозданец, опоздец! Возьмите свой zweihänder[3] и деритесь как мужчина! — чьи-то громкие крики с заметным жерме́нским акцентом резко выдернули Джулиано из сладких объятий крепкого здорового сна. Юноша раздвинул пышные розовые заросли и, широко зевая, выглянул наружу.

[2 Donnerwetter — «Тысяча чертей!» (жерм.).]

[3 Zweihänder — двуручный меч (жерм.).]

В золотистых лучах молодого солнца, освещавшего широкий внутренний двор и стройную аркаду первого этажа, маялась группа весьма несвежих и помятых молодых сеньоров. На лицах собравшихся чётко просматривались следы вчерашнего разнузданного веселья. Одного юношу до сих пор тошнило в подставленную товарищем шляпу. Некоторые топтались на молочно-терракотовой мозаике двора в одних шоссах, на мятых белых рубашках пятнами позора горели следы пролитого накануне вина и размазанных остатков пищи.

— Это есть безобразие! Nein[4] дисциплин! Nein порядок! — кричал жилистый мужчина средних лет в строгом чёрном дублете, нещадно колотя гладкой деревянной палкой по плечам незадачливых юнцов. — У нас сейчас занятия или что по-вашему?!

[4 Nein — нет (жерм.).]

— Но, сеньор Йоха́нес, вчера все чествовали славную победу кондотьера Арсино над богомерзкими асиманами, — подал слабый голос юноша в шёлковой сорочке навыпуск и одном сапоге.

— Scheisse! А если бы сей грязный ублюдок прийти к вам в дом сегодня в ночь? — холодные голубые глаза жерменца блеснули из-под русых бровей.

— Но ведь… — попробовал возразить ученик и тут же получил удар тростью по плечу.

— Никаких но, сеньоры! Ваши отцы платить мне за то, чтобы я делать из вас настоящих мужчин. А данная выходка позорить честь вашей фамилии и несмываемым клеймом падать на репутацию майн школы.

— Либе́рти, Ма́йнер, Дестра́за, Обиньи́ и прочие вчера тоже веселились, — буркнул кто-то из юношей. — Почему им можно, а нам нет?

— Потому что все они есть проиграть на ежегодный весенний турнир, а Ли́хтер снова выиграть! — гордо заявил маэстро Йоханес, ударяя выскочку по лбу.

Ученик попытался уклониться, но добился лишь того, что толстая палка ударила его по носу:

— Ай!

— Есть ещё от вас какое-нибудь возраженье, сеньоры?

— Нет, маэстро, — отозвался недружный хор виноватых голосов.

— У вас есть полчаса, чтобы навести в себе порядок, после чего я есть всех жду в фехтовальный зал.

— Да, маэстро.

Торопливые шаги провинившихся быстро затихли в гулких галереях палаццо. Джулиано выждал ещё несколько минут и только потом рискнул встать на клумбе во весь рост.

— Так-так!

Раздавшийся над самым ухом голос с ярким жерменским акцентом заставил юношу молниеносно отпрыгнуть в сторону, оставив солидный клок штанов на розовом кусте.

— Кто тут есть у нас?

— Увер-рен, это лазутчик из чужой школы! — из-за худой спины сеньора Йоханеса выглянула чья-то опрятная и умытая до неприличия рожа. Рожа имела внушительный торс, аккуратно заправленный в новенькую фехтовальную куртку, зубоскалила и явно была не прочь почесать об кого-нибудь свой меч.

— Назовитесь, Herr guter[5], — потребовал маэстро.

[5 Herr guter — господин хороший (жерм.).]

— Джулиано Хосе де Грассо к вашим услугам, сеньоры, — отчеканил юноша, гордо расправляя плечи и кладя руку на эфес меча.

— Он ещё и при ор-р-ружии. Пожалуй, это будет занятно, — буркнул сопровождавший маэстро ученик.

— Кто вас подослать, Herr Джулиано? — маэстро сощурил ледяные глаза.

— Я пришёл сам, хочу подыскать достойную школу, — чуть покривил душой молодой де Грассо.

— Да, и что же вы уметь? — Йоханес пристально осмотрел долговязого мальчишку в рваном дублете и штанах с прорехою на неприличном месте. — Прыгать вы, Herr заяц, как будто довольно резво.

— Я лучший фехтовальщик Себильи, — Джулиано гордо задрал острый подбородок.

— Джованни, проучайт этот деревенский выскочка, — маэстро жестом подозвал ухмыляющегося юношу.

— С пр-ревеликим удовольствием! — ответил тот.

Очень скоро провинившиеся ученики стали собраться во дворике, нижней частью спины почуяв, что гнев маэстро Йоханеса переключился на новичка. Мальчики, юноши и мужчины от десяти до двадцати пяти лет возбуждённо переговаривались, заполняя пролёты под арочной галереей. Многие уже успели наскоро умыться и накинуть свежие рубашки.

— Итак, junger Mann[6], какие есть правила ведения боя вы предпочитать? —поинтересовался сеньор Йоханес.

[6 Junger mann — молодой человек (жерм.).]

— Мне всё равно, — выпалил Джулиано, — я побью любого, на любых правилах.

Маэстро недоверчиво изогнул бледную бровь, переводя взгляд с новичка на своего любимчика.

— Дать ему кто-нибудь тренировочный меч. Бой до drei[7] касаний. В лицо и пах не бить. Джованни, будь с ним аккуратнее.

[7 Drei — три, трёх (жерм.).]

Фехтовальщик Лихтера растянул рот в кривой улыбке и провёл языком по крупным верхним зубам.

— Уж я постар-раюсь, — зловеще пообещал он, занимая отведённую ему часть ристалища.

Джулиано оглянулся. Его окружали пять десятков жадных глаз и двадцать пять приоткрытых ртов, затаивших дыхание в ожидании легендарной схватки.

Ну сейчас он им покажет: или Цезарь или ничто!

Юноша скинул драную куртку, отстегнул перевязь с ножнами и взял из рук ближайшего мальчика длинный тупой клинок.

— In Position bringen! — скомандовал маэстро. — Der Kampf[8]!

[8 In position bringen! Der Kampf! — В позицию! Бой! (жерм.).]

Джулиано на пробу махнул перед собой мечом и, перехватив его покрепче, прошёлся мимо ожидающего в центре площадки Джованни. Казалось, противник расслабленно стоит, чуть подогнув колени, и мягко баюкает меч на плече. Но стоило юноше изменить угол предполагаемой атаки, как Джованни, развернувшись на носке, снова оказался к нему лицом. Противник был чуть ниже Джулиано, но гораздо крупнее. Его здоровое румяное лицо очень сильно не нравилось юноше.

Глава 6. Братья

Раздавленный невероятным унижением, страшно мучаясь от постыдного разгрома в школе фехтования, Джулиано тащился, не разбирая дороги, по просыпающемуся Конту. Его больше не радовали шумные каменные улочки, раздражала торговая суета городских площадей. Задорный смех в одном из тёмных переулков буквально заставил Джулиано втянуть голову в плечи и ускорить шаг. Ему даже показалось, что это ученики Лихтера продолжают преследовать его, жестоко потешаясь над позорным разгромом незадачливого деревенщины.

После часа бесцельных блужданий по городу длинные ноги юноши вывели его на уютную площадь с небольшой церковью, украшенной ионическими колонами, высоким портиком и фигурами святых на фронтонах. Утреннее солнце мягко сияло, отражаясь в прихотливых витражах на фасаде здания. Джулиано сел на выщербленные ступени, прижав пылающий затылок к прохладному мрамору, и закрыл глаза.

Ненавистное розовощёкое лицо Джованни всё ещё зубоскалило перед его мысленным взором. С досады юноша саданул себя кулаком по бедру. Вся его давешняя бравада и хвастовство теперь казались де Грассо постыдной глупостью, которую поможет смыть либо кровь, либо искреннее служение господу. Благо, пристанище оного находилось всего в двух шагах от «посыпающего голову пеплом» Джулиано.

Горящий новой, полностью захватившей его идеей, юноша поднялся и яростно застучал кулаками в массивные двери храма.

— Откройте, эй! Есть там кто-нибудь?

— Зря стараетесь, сын мой, — окликнул его проходящий мимо монах. — Церковь закрыта до особого распоряжения Папы. На днях здесь убили епископа Стро́цци. И пока ведётся расследование, боюсь, у вас не получится попасть в храм.

Джулиано разочарованно дунул в усы.

Постояв ещё немного перед запертыми дверями храма и почесав лохматый затылок, юноша решил, что это знак божий. Создатель не принимает его жертвы, желая, чтобы Джулиано вернулся на стезю меча. Он глубоко вздохнул и окликнул пробегавшего мимо рыжего мальчишку:

— Стой, пострел! Знаешь, как пройти к обители Валентинитов?

Мальчишка хитро прищурился, шмыгнув коротким носом:

— Может и знаю, сеньор.

— Сможешь проводить?

— Может и смогу, сеньор, — ответил маленький пройдоха, внимательно рассматривая свою пустую ладонь.

Джулиано достал из кошелька потёртый рамес и протянул его собеседнику. Бойкий мальчонка радостно сграбастал в кулак монетку и быстро повлёк молодого сеньора куда-то тёмными узкими переулками. Вскоре они остановились у четырехэтажного палаццо, нижний ярус которого покрывал неровный рустовый камень. Три верхних этажа заполняли фрески с изображением восьми благородных дев, сидевших на тронах. Девы символизировали великие истианские добродетели: любовь, смирение, надежду, трезвость, кротость, нестяжание, целомудрие, воздержание. У высокой двери с витиеватой надписью: «Орден Святого Валентина. Резиденция кардинала Франциска Валентийского» провожатый оставил Джулиано в одиночестве.

Привалившись тяжёлой от гнетущих раздумий головой к мраморному косяку, де Грассо тяжело ударил в дубовую створку бронзовым молотком в виде львиной морды.

— Чего вам? — раздался неприветливый голос из зарешёченного оконца в двери. — По вторникам не подаём.

— Мне к брату.

— К которому?

— Лукке де Грассо, милостью божьей викарию кардинала Франциска! — воскликнул юноша, разозлённый недогадливостью привратника.

— А-а, сеньор Джулиано, — наконец догадались за дверью, — меня предупредили, что вы появитесь. Заходите.

Дверь распахнулась ровно настолько, чтобы впустить юношу внутрь, а потом, скрипнув, быстро закрылась за его спиной.

— Отец Бернар тут? — осведомился Джулиано.

— А где ж ему ещё быть? С вечера почивает, заутреннюю уже проспал, старый хр.., — тощий монах-привратник с блёклыми глазами вовремя спохватился, что слишком много болтает, и прикрыл ладонью рот.

— Где Лукка?

— Его преосвященство пару часов как с ночной службы воротились, велели до обедни не беспокоить, — монотонно пропел монах, скрещивая руки на груди.

— Проводите меня к нему. Моё дело не терпит отлагательств.

— Его преосвященство строго-настрого запретил…

— Немедленно проводи меня к брату, каналья! — Джулиано в раздражении схватил монаха за грудки и потряс, точно злой дворовый пёс дохлую кошку.

— Ладно, сеньор, ладно. Но я вас предупреждал, — тощий монах назидательно погрозил юноше пальцем.

По широкой лестнице из розового травертина привратник поднялся на третий этаж, кряхтя и постанывая на каждом шагу. Вместе с нетерпеливым Джулиано он миновал несколько пышных покоев, украшенных древними мраморными статуями, изображавшими полуобнажённых богинь, воинов и императоров. У последней двери монах замер, прислушиваясь, а затем распахнул её, приглашая Джулиано пройти в приёмную.

Юноше открылась маленькая комната с высоким потолком. Свет молодого солнца из узких окон мягко заливал раскрашенные зелёным и золотым стены, пару низких кресел и столик чёрного дерева с неоконченной шахматной партией на нём. Кроме фигур на столе стояла пара хрустальных бокалов и серебряный кувшин. Дальнюю, пустую стену украшало прекрасное полотно, на котором страшный отверженный бог пожирал младенца.

До чутких ушей Джулиано донёсся приглушенный женский смех, раздавшийся в смежном с приёмной помещении.

— Кхе-кхе, ваше преосвященство, — громко откашлялся привратник. — Сеньор Джулиано де Грассо желает вас видеть.

За стеной всё мгновенно смолкло, и раздражённый голос Лукки произнёс:

— Пусть подождёт!

— Я ему сказал то же самое, ваше преосвященство, но ваш брат упрямее осла.

За стеной послышалась тихая возня.

Откинув тяжёлую занавесь, к Джулиано вышел Лукка, запахиваясь в длинный серо-голубой халат, простроченный золотыми ромбами.

Внешне старший брат очень сильно походил на Джулиано: те же тёмные глаза, густые смоляные кудри, породистый чуть с горбинкой нос — но всё это выглядело более жёстким и зрелым. Всё, кроме гладко выбритой верхней губы, широкого рта и подбородка с ямочкой посредине.

Глава 7. Дурные предзнаменования

Пока Лукка читал вслух письмо дона Эстебана, старый монах, стоявший за его спиной, тяжело вздыхал и молитвенно складывал ладони.

Закончив чтение, Лукка долго и пристально смотрел в лицо Джулиано, покусывая кончик гусиного пера. После чего вывел несколько лёгких строчек на тонком листе пергамента, которые должны были определить судьбу брата на ближайшие месяцы. Джулиано искренне подозревал, что продать душу Саттане было бы для него менее обременительно, чем стать должником у старшего брата. Но увы, повелительница бездны пока не спешила облагодетельствовать Ультимо, а поступить в одну из фехтовальных школ ему не терпелось уже сегодня.

Так что весьма довольный собой Джулиано направлялся к северным воротам Конта. Сердце юноши пело при мысли о скором исполнении всех его чаяний. Он готов был бежать вприпрыжку к заветным дверям школы, но рядом нарочито не спеша семенил отец Бернар, и юноше приходилось подстраиваться под его неторопливый шаг. Как назло, тучный монах не разделял энтузиазма Джулиано и еле тащился через запруженный людьми город.

Лукка направил брата к Фиоре де Либерти. Джулиано повезло, что сеньор Фиоре задолжал некоторую услугу обители Валентинитов. Благодаря этому обстоятельству де Грассо должны были зачислить к нему без каких-либо препон.

Получив вожделенный документ из рук викария, Джулиано сразу напомнил брату, что тот, ко всему прочему, обещал познакомить его с лучшими мастерами длинного меча. В ответ на эту дерзкую просьбу Лукка многозначительно потряс отцовским письмом и заявил, что большего Ультимо пока не заслуживает. И пусть он скажет спасибо слезам дорогой матушки, щедро оросившим сей пергамент, ибо не видать бы Джулиано школы без этой горькой приправы.

Вскоре Джулиано и отец Бернар вышли на набережную Тибра, где река, поворачивая, образовывала излучину. Оставшийся на этом берегу полуостров занимал великолепный охристо-жёлтый дворец, охватывающий подковой овальную площадь с тонкой стрелой игри́петской базальтовой стелы в центре. Выход на площадь перегораживали стражники в золотисто-красных куртках с протазанами в руках.

— Вертайтесь взад, уважаемые сеньоры, — пробасил коренастый усач, вставая на пути де Грассо, — проход закрыт.

— Какого чёрта, милейший! — вспылил Джулиано, чувствуя, что мечта его по воле неведомого рока опять уплывает вдаль.

Усатый стражник презрительно сощурился и сплюнул на пыльную мостовую.

— Побольше терпения, сеньор Джулиано, — монах примирительно коснулся руки де Грассо, — это величайшая из добродетелей!

— Во-во, монах дело говорит, — буркнул усатый, почёсывая немытую шею.

— Сын мой, будь добр, объясни уставшим путникам, отчего площадь сегодня закрыта, — обратился отец Бернар к стражнику.

— Так, известное дело. Как всегда, по третьим вторникам месяца Папа даёт аудиенцию его высочеству и приближенным.

— Значит и Ангельский мост перекрыт? — уточнил монах.

— Так и есть, отче.

— Как же нам попасть к северным воротам?

— Так, известное дело, через старый Колизей, иной дороги нет.

— Спасибо, сын мой, храни тебя бог!

Отец Бернар торопливо развернулся и, ухватив недовольного Джулиано под локоть, быстро зашагал по боковой улочке.

Миновав несколько палаццо, тройку разрушенных храмов отвергнутых богов, пройдя под аркой акведука и трижды заплутав на узких переулках, монах вывел Джулиано к колоссальной громаде древнего амфитеатра. Исполинская арена поднималась каменным венцом над ближайшими городскими кварталами. Светлый туф и серый мрамор четырёх аркадных рядов проступали на фоне темнеющего неба с жемчужными облаками, словно облекающими всё величественное сооружение божественным сиянием. Остатки древних статуй с обломанными конечностями белыми свечами горели в осыпающихся пролётах арок и перекрытий.

Джулиано замер с открытым ртом, не в силах поверить, что увиденное им — творение обычных человеческих рук. Отец Бернар недовольно засопел и потянул юношу дальше.

— Нечего нам тут прохлаждаться. Идёмте скорее, ибо место сие проклято, — сообщил он, назидательно подняв палец. — И как только эту мерзость терпит Папа у себя под боком. Давно пора сровнять с землёй чёртову арену.

— Да будет вам, отче, чего вы взъелись на эти руины?

Джулиано направился вдоль развалин амфитеатра навстречу заходящему солнцу. Он восторженно вертел кучерявой головой, рискуя уронить на пыльные камни мостовой новый берет, подаренный Луккой.

— Эх, сеньор, да разве ж можно по-другому относиться к месту, где травили диким зверьём и терзали железом плоть первых мучеников за веру? Сколько несчастных рабов отдало здесь жизни на потеху толпе! Сколько крови пролито на белый песок — Тибр покинул бы свои берега, если собрать её воедино и разом пролить на землю! Сколько…

Юноша не стал более слушать нудные причитания отца Бернара. Его внимание привлёк тонкий женский силуэт, проступивший на фоне одной из арок, подкрашенных закатными лучами. Лёгкая фигурка, облепленная светлым искрящимся платьем, прижималась к серой колонне. Медные кудри, взметнувшиеся из-под тёмной шали, вспыхивали на солнце, обрамляя нежный девичий профиль сияющим нимбом. Маленькая ручка, оплетённая изящным золотым браслетом, тревожно прижималась к упруго вздымающейся груди.

Видение простояло буквально пару мгновений, а потом Джулиано моргнул, и девушка пропала. Томные очи Бьянки Кьяпетта были тотчас же напрочь забыты. Все мечты и помыслы молодого человека устремились на новый предмет воздыхания.

— Вы видели её, отче, видели? — спросил де Грассо взволнованно.

— Кого? — удивился монах.

— Там наверху стояла девица! Я в жизни не встречал такой дивной красоты.

— Где? — отец Бернар задрал голову и близоруко сощурился.

— Да там же, идёмте! — крикнул Джулиано, переходя на бег.

Юноша быстро миновал небольшой пустырь, отделяющий Колизей от ближайшей улочки. Перемахнув в один прыжок низкое деревянное заграждение, он опрометью бросился в тёмный портал, и уже через минуту оказался в том ярусе аркад, где минуту назад лицезрел дивное видение. Удлиняющиеся тени колонн резали ярус, как слоёный пирог, и мельтешили в глазах, создавая путаницу и бесовскую пляску светотени. Джулиано помчался налево, потом направо, сделал полный круг по галерее, поднялся на третий ярус, с него спустился на первый и снова взлетел на второй. Но всё было тщетно, девушка растворилась, словно чудесный закатный мираж. С досады Джулиано стукнул кулаком по осыпающейся стене Колизея.

Глава 8. Школа Фиоре де Либерти

Джулиано прибыл к дверям школы де Либерти, когда закат уже полностью окрасил небо звонкой медью и прозрачные барашки туч приникли к круглощёкой луне-пастуху. Хмурый мальчик лет двенадцати, сразу подошедший на стук, открыл тяжёлую бронзовую калитку и проводил вошедших к маэстро.

Фиоре де Либерти пребывал на уютной террасе второго этажа, выходящей во внутренний дворик палаццо, который занимала его школа. Маэстро наслаждался резко пахнущим чёрным, как дёготь напитком, попивая его из маленькой чашечки, и смотрел вниз на группу учеников, пропалывающих его многочисленные клумбы с цветами. Сиреневые глицинии водопадом спускались за плечами сеньора Фиоре, и вечернее солнце пятнало его седую шевелюру аметистовыми бликами. Чёрный глухой камзол на подтянутом теле был застегнут на все пуговки, белый воротничок и рукава с тонкой фларийской вышивкой выступали из-под него ровно на два пальца. Крючковатый, некогда ломанный нос де Либерти нависал над тонкой линией губ, придавая его лицу надменное выражение.

Казалось, маэстро совсем не обратил внимания на вошедшего монаха и Джулиано. Отец Бернар откашлялся и протянул сеньору Фиоре письмо Лукки. Мужчина небрежно принял документ, развернул, пробежал глазами ровные строчки и только тогда окинул юношу ничего не выражающими тёмными глазами.

— Сеньор, вы можете занять любую свободную комнату на первом ярусе, где ещё остались места. Начнёте завтра в восемь, просьба не опаздывать, — суховатым голосом сообщил учитель. — Обед в полдень, ужин в шесть. Если я окажусь вами доволен, оставшимся временем вы сможете распоряжаться по собственному желанию. Воскресный день целиком принадлежит господу. Буду рад, если вы посетите службу в одной из церквей, вместо того чтобы затевать неуместные свары с учениками иных школ.

— Спасибо, маэстро, — Джулиано благодарно кивнул.

Не помня себя от радости, юноша быстро сбежал вниз. Заглянув в первую попавшуюся дверь и никого там не обнаружив, Джулиано бросил в угол мешок с вещами. Затем он отпустил монаха и, растянувшись на пыльном тюфяке, заснул, готовясь на утро сполна вкусить вожделенные плоды с древа познания.

Следующая неделя в школе маэстро де Либерти принесла Джулиано море разочарования и боли. Ранний подъем не стал для де Грассо трагедией, как любой житель провинции он привык просыпаться с первыми петухами. А вот ежедневные пробежки по городскому парку, подтягивание, отжимание и прыжки в длину отдавались с непривычки болью в мышцах.

После обеда маэстро Фиоре загонял учеников в маленькую библиотеку на втором этаже, где они подолгу сидели над пыльными трактатами прославленных мастеров фехтования, клюя носом и пытаясь не заснуть.

Часа в три юноши собирались в нижнем дворике, разминались и били деревянными палками соломенные чучела. Счастливчики отправлялись вместе с маэстро в тренировочный зал спаринговаться на тупых клинках, и оттуда долгое время долетал приятный сердцу юноши стальной перезвон.

Кроме всего вышеперечисленного, маэстро вменил Джулиано в обязанность подметание дворика и всей галереи верхнего яруса.

Стиснув зубы, де Грассо старался не ударить в грязь лицом, и чем больше он старался, тем больше от него требовал сеньор Фиоре. Джулиано сжимал кулаки, но стойко терпел все выпавшие на его долю испытания. Больше всего юношу задевало то обстоятельство, что маэстро не спешил знакомить его с премудростями фехтовального мастерства. Казалось, сеньор де Либерти с самого знакомства невзлюбил Джулиано и придирался к нему по любому поводу. Закономерным следствием этой неприязни стала ежедневная огородная повинность де Грассо. Вместо того, чтобы после тяжёлого тренировочного дня растянуться на жёстком тюфяке, Джулиано был вынужден заниматься прополкой любимого садика маэстро, где, окроплённые его солёным потом, буйно цвели герани, цикламены и розы.

Приходящий в девятом часу отец Бернар только покаянно вздыхал и бубнил занудные проповеди о терпении и смирении. Монах рассказывал о последних новостях столицы, забирал насквозь пропотевшую одежду де Грассо и приносил ему свежую.

Покончив со всеми свалившимися на него делами ближе к полуночи, юноша кулём валился на тюфяк и спал как убитый до самого рассвета. Если бы коварные асимане надумали в эти дни захватить Конт и пришли его убивать, он только махнул бы на них рукой и перевернулся на другой бок.

Воскресным днём вместо обещанного освобождения от дел сеньор де Либерти погнал всех учеников на набережную Тибра.

Идя по узкой тенистой улочке с домами, оплетёнными старыми виноградными лозами, три десятка юношей весело переговаривались о разной ерунде. Несколько раз Джулиано замечал на себе насмешливые взгляды других учеников, но старался не обращать на них внимания. За эту неделю он так и не успел сойтись ни с кем из старших воспитанников маэстро — слишком выматывался к вечеру. Да и сами ученики сеньора де Либерти пока не спешили заводить знакомство с новичком.

На маленькой пристани в это предобеденное время находилось только несколько рыбаков, выгружавших из утлых лодчонок ночной улов вёртких угрей и речной форели. Пяток разношёрстных котов вертелось около рыбных корзин в ожидании случайной подачки от удачливых рыболовов или ошибок от зазевавшихся. Сильный запах тины и рыбных потрохов бил в нос.

На воде в ожидании пассажиров покачивались нанятые загодя три большие рыбацкие лодки с парой гребцов на каждой. Перед погрузкой маэстро приказал сдать ему все острые предметы, наличествующие у юношей.

Помогая друг другу, ученики расселись в старые речные лоханки. Последними на борт поднялись маэстро Фиоре и его помощник, гружёный мешком с отобранным оружием. Де Либерти, исполненный чопорного достоинства, устроился на кормовой банке и махнул рукой. Гребцы ударили вёслами, и низко просевшие лодки тяжело пошли на середину реки.

Жаркое полуденное солнце скрылось за набежавшими облачками. Речной ветер принёс прохладу и свежесть. Мутная зеленоватая вода пенилась под размеренными взмахами больших вёсел.

Глава 9. Коготок увяз — всей птичке пропасть

Летняя ночь накатила удушливой волной на разморённую первым месяцем летнего зноя столицу. Скучая, Джулиано болтался без дела перед дворцом кардинала Франциска. Чтобы хоть чем-то себя занять, он принялся выцарапывать кинжалом своё имя в каменном русте первого этажа.

Де Грассо злился на маэстро Либерти, на учеников его школы, на брата, но понимал, что Лукка прав. Сеньор Эстебан не слишком богат, а потомство его многочисленно, и каждому требуется немалое содержание. Только сестрице Кларичче, собирающейся по осени замуж, отец пообещал в приданое сотню золотых, а там и Анна подоспеет…

— Опять ты маешься дурью, — укорил де Грассо какой-то человек, одетый в светское платье.

Он появился внезапно, резко выступил под ночное небо из боковой двери палаццо, как чертёнок в балаганном театре. Вначале Джулиано даже не узнал этого мужчину, старательно прячущего лицо под серым плащом. Юноша замер на миг, вглядываясь в тёмную фигуру.

— Ну, чего застыл? — Лукка блеснул глазами из-под низко надвинутого капюшона. — Шевелись! У нас сегодня уйма дел.

Подавив смущение от непривычного вида родича, Джулиано молча последовал за братом по тёмным улочкам Конта. Несколько раз на их пути встречались весёлые таверны, манящие ночных посетителей тёплыми огнями в цветных окнах. До ушей юноши долетали приятные звуки мандолин и флейт. Изредка их обгоняли подгулявшие компании. Одинокие всадники и конные экипажи гулко цокали по колодцам пустых площадей стальными подковами.

— Куда мы идём? — спросил молодой де Грассо.

— Увидишь, — ответил Лукка загадочно.

Вскоре запахло сыростью. Они вышли к реке.

Джулиано передёрнуло всем телом от не слишком приятных воспоминаний минувшего дня.

У каменного причала покачивалась небольшая лодочка с потайным фонарём на носу. В ней сидел тучный человек. Завидев его, Лукка переливчато свистнул. Человек махнул им рукой. Когда тусклый отсвет луны скользнул по лицу незнакомца, Джулиано понял, что перед ними отец Бернар.

— Слава богу! Я уже боялся, что с вами случились неприятности, — пробормотал монах.

— Вы слишком много волнуетесь, отче, это вредно для вашей желчи, — сказал Лукка.

Братья споро забрались в довольно крепкую речную лоханку. Оба де Грассо сели на весла, и челнок быстро заскользил по водной глади, посеребрённой чешуйками разбивающейся в волнах луны.

Кусачий летний гнус и ночные мотыльки стаями толклись в подрагивающем луче фонаря, забиваясь гребцам в нос и глаза. Обильно плескалась вышедшая на ночную охоту рыба.

Спустя четверть часа лодка сместилась на пол-лиги[1] вверх по течению и пристала к тёмной роще старых платанов, нависающих над самой водой. Лукка быстро привязал челнок к корням могучего гиганта и выбрался наверх, прихватив фонарь. Джулиано белкой взлетел за ним. Отец Бернар, кряхтя, выбрался последним.

[1 Лига — единица измерения расстояния. Одна лига равна примерно 2,3 км.]

На прогалинах меж деревьями луна высвечивала древние руины, обломки колонн и обрушившихся перекрытий. Грубые камни различной величины и разбитые статуи белёсыми пятнами выступали из теней под раскидистыми древесными кронами. Громко ухала одинокая ночная птица.

— Где мы? — шёпотом спросил изнывающий от любопытства Джулиано.

— На кладбище Святого Августина, сын мой, — так же тихо ответил монах.

— В старой его части, — сообщил Лукка, приподнимая фонарь. — Нам туда, — он указал на едва различимую тропку, петляющую между надгробиями.

— Отче, отдайте мешок и инструменты Джулиано.

— Хорошо, сеньор Лукка, — сказал монах, передавая объёмный мешок младшему брату.

Освещая дорогу фонарём, Лукка быстро шёл через поваленные расколотые камни базилик[2] и колумбариев[3] с полустёршимися надписями на языке предков, коим ныне владели лишь редкие учёные мужи. Встречались и свежие мавзолеи, но таковых было немного. Иногда разросшиеся платаны поднимались прямо из древних захоронений и разбивали мраморные надгробия. Ползучие вьюнки и лозы оплетали массивные кресты и норовили подвернуться под ноги путников. Плачущие ангелы, стенающие девы, обессиленные младенцы, отвергнутые боги без голов или рук пугающе выступали из мрака.

[2 Базилика — прямоугольный тип храма с нечётным количеством нефов. Неф — часть помещения, ограниченная с одной или обеих сторон рядами колонн.]

[3 Колумбарий — хранилище урн с прахом.]

— Странное место, — пробормотал Джулиано.

— Ещё бы, здесь хоронят иноверцев и нищих. Правда, встречаются и фамильные усыпальницы старых родов, но благородные сеньоры в последнее время не слишком жалуют эту часть города, — откликнулся Лукка. — Лет триста назад в Конте произошло сильное землетрясение. Район за рекой пострадал больше всего. Следом пришла чёрная смерть, и восстанавливать его стало некому. Сюда телегами свозили трупы и закапывали их в общих могилах, стаскивали в коридоры старых катакомб. Иногда тела просто оставляли в разрушенных домах и закладывали двери обломками камней. Здесь можно встретить с десяток неплохо сохранившихся античных храмов и дворцов времён империи, но заходить в них я бы не рекомендовал. Жуткое зрелище. В тот год из полумиллиона жителей выжила только треть. Когда эпидемия схлынула, основная часть уцелевших переселилась на противоположный берег. Тут остались только сады Луку́лла, резиденция Папы, да парочка монастырей с церквями. И, если сказать по чести, понтифик предпочитает большую часть времени проводить в своей новой резиденции на восточном берегу Тибра.

— Странно, отчего бедняки ещё не растащили весь этот камень на постройку новых домов? Он должен стоить немалых денег.

— Чернь суеверна. Считают, что души мёртвых придут мстить им за кражу. Хотя некоторые потихоньку, конечно, таскают, — Лукка остановился, разглядывая остатки арки на низком надгробии. — Лет двести назад мрамор с туфом начали вывозить отсюда в больших количествах и даже расчистили площадку под новый герцогский дворец. После этого чума вернулась в Конт, и Сикст V высочайшим папским эдиктом приказал оставить некрополь в покое.

Глава 10. Дивный призрак и звезды

Лодка тюкнулась носом о незнакомый каменный причал с узкой деревянной лестницей, круто убегающей куда-то вверх под защиту низких башенок. Отец Бернар, придерживая фонарь, помог братьям выгрузить мертвеца на пристань и уплыл во мрак, унося с собой тёплое пламя светоча.

Джулиано заморгал, привыкая к тусклому свету луны, едва сочившемуся сквозь рваный саван чёрных туч.

— Давай, Ультимо, тут недалеко, — скомандовал Лукка, берясь за узел тканевых носилок.

Осторожно ступая по невидимым в ночи ступеням, де Грассо подняли тело наверх. Набережная казалась пустынной. Только в дальнем конце на верхнем этаже углового здания тускло светился ряд квадратных окон, забранных толстой решёткой. Влажный, липнущий к коже ветер негромко поскрипывал одиноким ставнем на соседнем доме.

— Ночью здесь обычно безлюдно, — сообщил Лукка негромко. — Самое большее, можно наткнуться на каких-нибудь душегубов или их жертву. Так что поспешим.

Двигаясь тряскими перебежками от тени к тени, братья миновали несколько извилистых проулков, где частое эхо их шагов отражалось в арочных сводах каменных переходов. На углу двухэтажного особняка Лукка остановился. С соседней улочки, озарённой светом фонарей, звучали разухабистые песни ночных гуляк. Эти звуки безошибочно указывали на то, что рядом располагалось одно из увеселительных заведений Конта.

— Нам туда, — викарий указал головой на дверь, украшенную пилястрами[1] с оскаленными львиными мордами. Дверь располагалась на противоположной стороне улицы, в которую упирался шумный проулок. Поток света, лившийся из него, разрезал ночной мрак пополам. Проход по освещённой части улицы мог грозить двум гробокопателям неприятным разоблачением.

[1 Пилястра — плоский вертикальный выступ прямоугольного сечения, обычно имеющий базу (основание колонны) и капитель (верхняя часть колонны); пилястра схожа с колонной, но отличается прямоугольным сечением.]

Выглянув из-за угла и внимательно осмотревшись, Лукка заторопился к массивным створкам, таща за собой покойника, поддерживаемого братом. Оба де Грассо рысцой проскочили освещённый кусок мостовой и затаились у двери. Лукка, придерживая узел носилок на сгибе локтя, отбил условный стук и замер.

На освещённой улице рядом с тратторией раздалось дробное цоканье лошадиных копыт. Джулиано, поддавшийся внезапному порыву любопытства, выглянул из переулка. Как раз в это мгновение в просвете зданий мелькнул тёмный силуэт кареты с раздвинутыми по случаю жары занавесками на окнах. В ней сидела прекрасная рыжеволосая незнакомка. Свет из таверны так удачно упал на её изящную головку, окутав волосы тёплым золотистым ореолом, что де Грассо ни на секунду не усомнился — это была она — красавица, увиденная им в Колизее!

Джулиано выпустил ноги трупа и рванулся вслед за дивным видением.

— Стой, Ультимо, бездна тебя забери! — сдавленно ругнулся Лукка сквозь сжатые зубы.

Увлечённый идеей догнать неуловимую незнакомку, молодой де Грассо, казалось, забыл обо всём на свете. В четыре прыжка он преодолел расстояние до угла палаццо, за которым скрылась карета, и с разбега налетел на пятёрку грязных прощелыг.

Тощий шнырь в потрёпанной кожаной куртке, небрежно завязанной на груди, ударился о Джулиано плечом и театрально плюхнулся на задницу. Четверо его не слишком трезвых дружков, быстро сообразив к чему идёт дело, схватились за длинные баллоки[2].

[2 Баллок — популярный нож фаллической формы.]

Юноша ещё видел удаляющуюся в ночь карету, но уже понимал, что догнать её не получится.

— Пропусти, любезнейший, я спешу! — в отчаянии воскликнул Джулиано, кладя руку на эфес меча.

— Хо-хо, сеньор, для начала вам придётся оплатить чистку платья моему дорогому другу Рикардо, — нагло заявил один из прощелыг.

— Точно, два аргента на бочку и вали на все четыре стороны, — согласился Рикардо, вставая и отряхивая пыльные штаны.

Его дружки окружили Джулиано, отрезая пути к отступлению. Раскрасневшиеся от выпитого рожи кривились в довольных ухмылках, предвкушая лёгкую наживу и развлечение.

— Да ты посмотри на этого деревенщину, у него поди и девяти рамесов не наберётся, — хохотнул одноглазый бандит в мятой синей рубахе.

Такого оскорбления де Грассо стерпеть не смог. Горячая молодая кровь вскипела в его жилах и, выхватив меч, он кинулся на ухмыляющихся головорезов.

Не ожидавший такой прыти одноглазый тут же свалился на мостовую, получив точный укол в печень. Выросший за его спиной приятель сумел отбить выпад, нацеленный в грудь, но тут же поймал удар в бедро и отступил за спину Рикардо. Последний не растерялся и, намотав куртку на предплечье и кисть, попёр на Джулиано как дикий кабан. Де Грассо атаковал, целясь в лицо врага. Рикардо парировал его удар и в то же мгновение, не разводя клинков, перехватил их в месте пересечения рукой, замотанной в куртку. Бандит резко дёрнул оба оружия на себя, и не ожидавший такого подлого приёма Джулиано полетел вперёд. Голова Рикардо со всей силы ударила де Грассо в лицо. Мир вспыхнул яркой россыпью звёзд, и юноша потерял сознание от боли.

Джулиано очнулся в темноте, ощущая, как ломит от побоев всё тело. На лицо давило что-то мокрое и холодное. Он попробовал пошевелить руками — пальцы сгибались с трудом, левая голень ныла так, словно на ней потопталось стадо коров. До слуха де Грассо долетели приглушенные голоса. Один из них принадлежал брату, обладателя второго голоса он не знал.

— Что ж, маэстро, теперь вам должно хватить материала для занятий анатомией. Моя часть сделки выполнена. Надеюсь, теперь вы возьметесь за предложенную его высокопреосвященством работу? — спросил Лукка.

— Конечно, сеньор. Как я и обещал — услуга за услугу. Материала теперь даже с избытком, — незнакомец хохотнул. — Комнаты в Папском дворце будут расписаны со всей поспешностью, на которую я только способен.

Глава 11. Сеньор из Сили́ции

Утром Джулиано чувствовал себя так, словно Дьяболла всю ночь отплясывала тарантеллу на его костях. Морщась от каждого движения, де Грассо поднялся и вышел умыться. Парочка учеников сеньора де Либерти, встреченных им по дороге, в ужасе шарахнулись от него в разные стороны.

Из маленького зеркальца на двери в умывальной комнате на юношу глянуло распухшее лицо с густым багровым кровоподтёком, наливающимся под обоими глазами. Джулиано потрогал распухшие губы, побрызгал на себя водой и вышел в тренировочный дворик маэстро Фиоре, где уже собрались почти все его воспитанники. Юноша постарался спрятаться за их спинами, чтобы не слишком пугать окружающих.

Как всегда подтянутый и бодрый маэстро де Либерти, облачённый в неизменный чёрный камзол с приколотым к нему цветочным бутоном, спустился к ученикам в сопровождении молодого незнакомца.

— Сеньоры, — объявил он, — уважаемый сеньор Вано́ццо де Óри из Силиции пожелал сегодня присоединиться к вам, чтобы пройти весь тернистый путь обучения благородному искусству фехтования. Прошу любить и жаловать! Через четверть часа жду всех на пробежку.

Ученики стали медленно расходиться, чтобы намочить водой тренировочные полотенца. День обещал быть жарким.

Маэстро Фиоре направился к своему любимому креслу в тени балкончика с глицинией. Проходя мимо ссутулившегося Джулиано, стоявшего вполоборота, маэстро приблизился к юноше и приподнял его лицо за подбородок.

— Так-так, сеньор де Грассо. Похоже, мне всё-таки придётся научить вас, с какой стороны браться за меч, чтобы впредь вы не позорили мою школу этаким видом.

Джулиано отвёл взгляд и встретился глазами с новичком. Его тут же перекосило, словно кто-то выдавил юноше в рот целый лимон. Сеньор Ваноццо де Ори оказался тем самым забиякой в малиновом дублете без рукавов, с которым он повздорил из-за пролитого вина в трактире на старой Аргиевой дороге. Не имея сил и желания раздувать былой конфликт, Джулиано сделал вид, что не узнал Ваноццо. Де Ори равнодушно прошёл мимо него, видимо, не признав в унылом юноше с разбитым лицом давешнего наглого красавчика.

Несмотря на жалкое состояние Джулиано, маэстро Фиоре не дал ему ни единой поблажки. Он заставил избитого юношу бегать, прыгать и сражаться наравне с остальными. После подобного издевательства Джулиано снова готов был бы всё бросить, но его останавливало обещание де Либерти взяться за его обучение.

И хотя в тот день всё валилось у де Грассо из рук, но, о чудо, прочие ученики наконец перестали смотреть на Джулиано, как на пустое место. Похоже, своим возвращением в школу после безуспешной попытки утопления Джулиано прошёл некий ритуал инициации в ученическое братство маэстро Фиоре.

Низенький и шустрый Пьетро де Брамини — негласный лидер и заводила среди воспитанников де Либерти — даже предложил Джулиано отправиться с ним на поиски «острых приключений». Именно так на жаргоне воспитанников маэстро Фиоре звались незаконные дуэли между представителями различных фехтовальных школ столицы или попросту весёлые попойки с драками, ставшие ежедневным развлечением среди многочисленных студиозусов Конта.

Пьетро имел тусклые чёрные волосы, в нечёсаном беспорядке спускавшиеся до мочек по-женски изящных ушей. Тёмно-вишнёвые выразительные глаза под редкими бровями всегда смотрели на окружающих с вызовом. К великой досаде Пьетро, природа обделила его лицо роскошной растительностью. Борода и усы росли на его угловатой челюсти жалкими клочками. Чтобы скрыть этот недостаток, низенькому фехтовальщику приходилось каждый день старательно бриться, блистая гладким, как лысина монаха, подбородком. Нагловатая улыбочка Пьетро лаконично довершала его своеобразный портрет.

Джулиано благосклонно принял предложение де Брамини, но сославшись на крайнюю занятость, попросил дать ему неделю отсрочки. Пьетро понимающе сощурился и кивнул в ответ.

К концу дня Джулиано полностью изнемог. Он едва дотащился до своей комнаты и со стоном рухнул на соломенный тюфяк, даже не обратив внимания на чьи-то вещи, оставленные у окна. Юноша подумал, что лишь на минутку закроет глаза, и не заметил, как мгновенно провалился в сон.

— Как ваше имя, сеньор?

Джулиано с трудом разлепил опухшие веки. Над ним возвышался старый знакомец в малиновом дублете с плохо отстиранными следами вина на груди. Мужчина был лет на пять старше Джулиано и на ладонь шире в плечах. Его каштановые волосы мокрыми прядями облепили высокий лоб. Серые глаза подозрительно щурились. Тонкие усы обвисли от набежавшего пота. Тяжёлый подбородок почти лежал на широкой волосатой груди.

— Джулиано Хосе де Грассо, — ответил юноша, с трудом ворочая пересохшим со сна языком.

— Зовите меня Ваноццо. Ваноццо де Ори, — пробасил новенький. — Не возражаете, если я буду жить с вами в одной комнате?

— А что, свободные закончились? — поинтересовался Джулиано, даже не пытаясь скрыть раздражение.

— Нет, мест хватает. Но мне понравилась эта — солнце приходит сюда только перед закатом. Не люблю жару, знаете ли. Если вас не устраивает моё общество, сеньор Джулиано, вы можете съехать куда пожелаете, — объявил Ваноццо, нагло располагаясь на втором матраце.

— Говорят, я громко храплю, — де Грассо сделал ещё одну попытку разойтись миром.

— Не страшно, я сплю, как убитый, — де Ори улыбнулся. — Откуда вы родом, сеньор де Грассо?

— Лаперуджо. У моего отца там недурные виноградники.

— Провинция, — отмахнулся де Ори. — А я всю юность провёл в Мелисси́но в Силиции. Прекрасный климат, с моря всегда веет прохладой. Не то что в этой каменной жаровне. И гнус с болот почти не донимает.

Ваноццо резко прихлопнул комара, опустившегося на его крепкую шею. Рассмотрел кровопийцу, дивясь его размерами, и занялся своим гардеробом. Силициец развязал тесёмки дублета, снял его и повесил на спинку стула. Затем скинул пропотевшие насквозь бриджи и передал всё это благоухающее богатство своему прыщавому слуге.

Глава 12. Эрекция, мышечные волокна и кот

Выйдя на широкий проспект Клавдия, ученики маэстро Фиоре скоро достигли площади Цветов, окружённой трёхэтажными зданиями прошлого века, больше походящими на крепости, чем на дворцы. Толпы людей, спешащих по своим делам, плавно огибали небольшой цветочный рынок, благоухающий ароматами роз, азалий, вереска, жасмина и лаванды.

В центральной части форума располагалась высокая мраморная лестница, ведущая к монументальному фасаду Академии, украшенному тонкими белыми колоннами с листьями аканфа в капителях[1]. Боковые порталы занимали величественные статуи двух бородатых мужей в тогах. У подножья лестницы журчал небольшой фонтанчик, над которым склонилась фигура бородатого старца, одной рукой удушающего змею. Бестия извивалась, оплетая ноги статуи, и брызгала прозрачным ядом в подставленную чашу.

[1 Капитель — верхняя часть колонны. Аканф — южное декоративное растение, резной колючий лист которого является частым архитектурным украшением в описываемой области.]

— Иди сюда, — позвал Пьетро, едва сдерживая кривую улыбочку. — Если посмотреть с этой стороны, то кажется, что Асклепий справляет малую нужду.

— Я думал, всем отверженным богам давно отбили головы, — удивился Джулиано.

— Не-а, — Пьетро махнул рукой, — Асклепия не тронули. Монахи обозвали его то ли Гиппокамфом, то ли Гиппогрифом — это такой учёный древности, мне один студент из Академии о нём рассказывал. К тому же он душит саттанову змею-искусительницу — очень поучительный образ.

— Асклепий, раздирающий пасть писающему мал… — Джулиано попытался перевести надпись с бронзовой таблички на фонтане.

— О-о, — почтительно протянул де Брамини, — ты знаешь язык предков?

— Отец Бернар немного учил меня в детстве, — признался юноша, подбоченясь.

Солнце яростно палило с раскалённых небес, нагревая светлый камень стен и мостовой. Пьетро с удовольствием умылся из фонтана и плеснул водой на де Грассо, который уже практически высох после купания в Тибре.

— Сейчас дождёмся одного гонца и отправимся под крышу, — доверительно сообщил старший ученик. — А вот, кстати, и он.

Пробираясь через суетящуюся толпу, к молодым людям спешил чернявый конопатый мальчишка, несущий на вытянутых руках большой копошащийся мешок. Подбежав к фонтану, мальчик укрыл ношу за собственными ногами и без слов сунул Пьетро под нос грязную исцарапанную ладонь.

— Достал? — спросил де Брамини.

— Угу, — подтвердил мальчишка, — голодный и злющий как сама Дьяболла во время течки.

— Де Грассо, дай ему пару рамесов, — небрежно бросил Пьетро.

— Эй, а чего пару? Не честно, мы на три монеты договаривались! Гони три или лови сам, — возмутился конопатый.

— Ладно, будет тебе три, — недовольно скорчился Пьетро, похлопав Джулиано по плечу.

Юноше не понравилось такое вымогательство, но он отдал мальчишке деньги без возражений. Получив монеты, ребёнок быстро сунул шипящий и истекающий какой-то дрянью мешок в руки заказчика.

— Да он у тебя обделался, — брезгливо сморщился де Брамини.

— Попал бы ты в мешок, ещё не так бы нагадил, — позвякивая рамесами, захихикал сорванец.

— Ух, я тебя! — прикрикнул возмущённый Пьетро и потянулся к мальчишке, желая оттаскать его за топорщившееся красное ухо. Но ловкий проныра уже был на другом конце пьяццо и с безопасного расстояния показывал язык ученикам маэстро де Либерти.

Пьетро погрозил негоднику кулаком и, пнув подвывающий дурниной мешок, поманил Джулиано за собой.

Ученики быстро поднялись по широким белым ступеням и, миновав несколько пустых залов, оказались в просторной аудитории. Они устроились в верхнем ряду скамеек, амфитеатром уходящих вниз к полукруглой сцене, на которой разворачивалась ежегодная академическая драма. Пьетро зашвырнул притихший мешок под сидение и расплылся по скамье, приготовившись наслаждаться зрелищем.

Джулиано огляделся. На мраморной колонне, рядом с которой они уселись, на уровне лица выделялась процарапанная юными вандалами надпись: «Онанизм вызывает задержку роста». Примерно на высоте шести с половиной локтей[2] красовалось красноречивое опровержение первой аксиомы: «Это не правда!».

[2 Локоть — мера длины. Один локоть равен примерно 40 см.]

Тем временем в центральном полукруге за высокой дубовой кафедрой восседало восемь почтенных профессоров, облачённых в длинные голубые мантии, отделанные соболем и куницей. Бархатные чёрные шапочки покрывали их умудрённые знаниями головы. Перед кафедрой располагалось несколько мраморных тумб с серебряными подносами, закрытыми чистой тканью. В воздухе витали не слишком приятные ароматы скотобойни. Бледный молодой человек в потёртом дублете что-то невнятно мямлил, стоя перед главой Академии — седеньким костлявым старичком, косящим на один глаз. Справа от профессоров в аудитории на первом ряду сидел пожилой монах из ордена Псов господних — его выдавала чёрно-белая мантия. Слуга божий неспешно перебирал янтарные чётки и внимательно прислушивался к речам отвечающего. Несколько рядов сидений над ним оставались пустыми, словно образуя выжженный круг. Остальные экзаменуемые, числом около тридцати человек, вольготно распределились по всей нижней части амфитеатра и сосредоточенно искали что-то в своих конспектах, пытаясь объять необъятное за оставшееся до экзамена время. Верхние ряды аудитории заполняли любопытствующие и вольнослушатели. Джулиано заметил даже парочку закутанных в вуали женщин, чему был несказанно удивлён. Здесь же расположилось большинство учеников школы де Либерти, щёлкающих солёные орешки и тайком запивающих их разбавленным вином.

— Расскажите-ка мне, любезный сеньор Марчелло, про механизмы erectopene[3], — задал очередной вопрос пожилой декан.

[3 Erecto pene — половое возбуждение (ст. ист.).]

— Любимая тема старого пердуна, — Пьетро сдержанно гоготнул на ухо Джулиано. — Я за три года чего тут только не наслушался про ступки и пестики.

Глава 13. Последний ужин

Траттория «Последний ужин» — любимый кабачок всех молодых фехтовальщиков и студентов Контийской Академии — выходила пыльными окнами прямо на грандиозный фасад учебного заведения. По легенде, в прошлом тысячелетии на площади Цветов всесильные императоры Истардии устраивали многочисленные казни неугодных патрициев, а на месте таверны некогда располагался храм Незиды[1], где обречённые на смерть вкушали последний ужин перед отходом в тёмное царство Гадэса[2]. После падения империи и низвержения старых богов, замшелые руины долгое время обходили стороной. Но лет десять назад предприимчивые выходцы из Жермении выкупили голый пустырь в центре города. Пугающие кровавые подробности этого места чем-то приглянулись странным иноземцам. И теперь дурная слава языческого храма не отпугивала прохожих, а, наоборот, привлекала молодых и отчаянных завсегдатаев возможностью пощекотать себе нервы. Любой окончивший Контийскую Альма-матер ныне хвастливо рассказывал всем, что вкушал последний ужин перед экзаменом наравне с Нероном и Антонием[3].

[1 Незида — отверженная богиня мести, предательства, тайн и луны.]

[2 Гадэс — отверженный бог смерти.]

[3 Нерон и Антоний — казнённые императоры прошлого.]

На низкой веранде под нависающим выступом мансарды второго этажа стояло полтора десятка столиков в окружении длинных, прихрамывающих на неровные ножки скамеек. Навес мансарды держался на головах многострадальных античных кариатид[4] с отломанными носами и ушами. Вездесущие малолетние вандалы давно исписали подолы их длинных туник похабными шуточками и скабрёзными непристойностями, раскрасили алым проступающие сквозь мраморные накидки соски, подвели губы и глаза. Словом, дивные колонны больше походили на чучела в тренировочном зале какого-нибудь захудалого маэстро фехтования, чем на бесценный реликт седого прошлого.

[4 Кариатида — колонна, изображающая женскую фигуру, задрапированную многочисленными складками ткани.]

На лебединых шеях каменных дев висели грифельные таблички, где ловкие подавальщицы вели счёт кружкам, выпитым за тем или иным столиком. Нередко посетители заключали серьёзные пари на то, чей стол сегодня переплюнет остальные по количеству уничтоженного пенного напитка. Победители получали деньги, всеобщую славу и головную боль наутро, а проигравшие платили по счёту.

Стёкла в части рам таверны отсутствовали. Через дырки в окнах легко просматривалась кухня и зимний обеденный зал. Хозяева заведения давно перестали обращать внимание на это маленькое неудобство, оставив его на откуп ежедневному разнузданному веселью лихих студиозусов.

От посетителей в «Последнем ужине» как всегда не было отбоя. Все горизонтальные поверхности в пределах траттории занимала говорливая студенческая братия. Пышные наряды соседствовали с предельно скромными; чёрные волосы и смуглая кожа уроженцев юга смешивались с мерцающими на солнце золотистыми локонами и болезненной бледностью северян; толстые сидели рядом с тощими; низкие с высокими, и над всем этим пёстрым морем витали аппетитные запахи жерменской стряпни.

Именно в это озарённое светом познания и некоторой бесшабашной распутности общество и привёл де Брамини сеньора де Грассо. Махнув рукой кому-то из знакомых учеников в чёрно-зелёных куртках, загодя занявших для него место, Пьетро потащил юношу к столику воспитанников маэстро Фиоре. Поприветствовав вновь прибывших кивками, фехтовальщики потеснились, давая место Пьетро с Джулиано. Вскоре к столику подошла миловидная подавальщица, неся всей компании новые кружки, истекающие шапками белой пены.

— Что это за дрянь? — поинтересовался де Грассо, с подозрением принюхиваясь к странному напитку.

— Попробуй, тебе понравится! — панибратски приобняв его за плечи, воскликнул Пьетро. — Смотри, сеньор де Ори вполне оценил сей божественный нектар.

Де Брамини указал рукой на человека, сидевшего с краю веранды в окружении дюжины пустых кружек и счастливо улыбающегося куда-то в пустоту.

Джулиано глотнул на пробу густую жижу цвета застарелой мочи с запахом горелой корки и чего-то кислого, поморщился и отставил кружку в сторону. Человеку, привыкшему с детства к сладкому мускату с отцовских виноградников — пусть и не самому лучшему в Конте, напиток славной Жермении не лез в горло.

— Есть деньги? — спросил де Брамини у Джулиано.

— Немного, — юноша неуверенно потянулся к тощему кошельку.

— Отлично! — привлекая внимание собравшихся, Пьетро стукнул несколько раз пустой кружкой по залитой пивом столешнице. — Сеньоры, де Грассо нас сегодня угощает!

Радостные крики учеников де Либерти были ему ответом. Джулиано поморщился, как от зубной боли, но промолчал. Ему не хотелось прослыть скопидомом[5] в компании тех, с кем он собирался провести ближайшие несколько лет.

[5 Скопидом — очень бережливый человек, жадина.]

Девушка в белом переднике мгновенно появилась рядом с Пьетро, словно призрак, материализовавшийся из горячего кухонного воздуха. Де Брамини заказал сыра со свежими пресными лепёшками и сырых яиц.

— Смотри, — Пьетро указал коротким пальцем на шумную компанию в одинаковых чёрно-жёлтых дублетах, — это ученики маэстро Готфрида Майнера. Пять лет назад его воспитанник стал чемпионом Конта.

— Который из них? — поинтересовался Джулиано, жадно всматриваясь в незнакомые фигуры.

— Сеньор Бенедикт давно кормит рыб в Тибре или гниёт в катакомбах Августина, — де Брамини сделал большой глоток из кружки и довольно улыбнулся. — Это случилось перед очередными играми. В день соревнований он просто исчез, и Лихтер стал чемпионом. Все считают, что без Джованни Боргезе то дело не обошлось. Так что постарайся держаться подальше от этого высокородного ублюдка.

Джулиано неопределённо хмыкнул и занялся сыром.

— Вот эти молодчики, — Пьетро кивнул головой в сторону группы мужчин в пёстрых нарядах, больше походивших на сборище тропических птиц, — состоят в школе маэстро Дестраза. Опасные типы, хоть и одеваются как попугаи. Всегда забирают вторые места. Случается, и до первых дотягивают, но не в абсолютной категории. Там бесспорное лидерство за Лихтером. Выходцы из Дестраза часто нанимаются понтификом в личную охрану — Последний Легион. Скучная, но уважаемая и хлебная должность. Подумай на досуге над карьерой гвардейца. Лично я бы не отказался всю жизнь провести в почётных караулах и маршах.

Глава 14. Истории на консистории [1]

[1 Консистория — собрание кардиналов.]

— Вставайте, сын мой, — отец Бернар беспощадно тряс Джулиано за плечо. — Ваш брат велит вам немедля прибыть в старый Папский дворец и ждать его у ворот.

Юноша широко зевнул.

— Который час, отче?

— Уже девять.

Эх, и недурственно же он вздремнул после обеда! Вроде бы и не собрался спать, но усталость после недели изнурительных тренировок и грандиозной драки в траттории взяла верх. Он лишь на секунду прикрыл глаза, а половины дня как не бывало. В чутком беспокойном сне Джулиано постоянно сражался с толпой учеников Лихтера или с Джованни Боргезе, или с соседом по комнате. Нападающие всякий раз одолевали его, и он позорно отступал, спасаясь бегством.

Перед тем как погрузиться в тревожную дремоту, Джулиано подпёр стулом дверь из опасения подлой расправы со стороны разъярённого де Ори. Этим он хотел выиграть себе пару секунд форы, когда взбешённый силициец ворвётся в комнату, чтобы мстить ему за нанесённое оскорбление. Сейчас стул был аккуратно сдвинут в сторону. Обнажённый меч, в обнимку с которым Джулиано уснул, так и лежал на его груди.

— Вставайте-вставайте, солнце ещё не село, а вы уже почивать изволите. Это никуда не годится, — монотонный голос монаха мягко выдернул Джулиано из подступающей дрёмы.

Странно, что юноша не услышал звука отодвигаемого стула, когда отец Бернар входил в комнату.

Джулиано с трудом открыл тяжёлые веки и потёр ладонями лицо. Ему бы очень хотелось послать всех святош к Дьяболле и захрапеть, отвернувшись к стене, но, рассудив, что для него сегодня безопаснее будет находиться как можно дальше от школы маэстро Фиоре, Джулиано поднялся. Де Грассо ещё раз протяжно зевнул и нехотя поплёлся за отцом Бернаром.

В вечернем воздухе разливалась прохлада, едва ощутимая после дневной жары. Нагретые солнцем мостовые и каменные стены домов щедро отдавали контийцам накопленное тепло. С дневной суетой было уже покончено, а ночные гуляки ещё не выбрались из прохладных погребов, отчего город казался полупустым и сонным. Гулкие колокола храмов выводили какой-то особенный беспокойный перезвон, поднимая в воздух стаи пёстрых голубей.

— Отродье Саттаны! — ругнулся Джулиано, брезгливо счищая жидкий птичий помёт с рукава дублета.

— Божий вестник! — монах назидательно поднял палец к небу. — Всего лишь божий вестник. Не гневитесь, сын мой, вас ожидает удача.

— И, судя по всему, большая, — буркнул юноша, оценивая размер пятна. — Чего там случилось? Уж не набат ли бьют?

— Что вы, сеньор де Грассо, — запыхавшийся монах отёр потное лицо рукавом, — если бы в Конте били набат, сам апостол Пётр восстал бы из могилы, а это сущая ерунда! Папа Иоанн ныне созывает консисторию из приближённых кардиналов. Обычное дело: такое случается по нескольку раз в году.

Городской стражи на площади Звезды сегодня не наблюдалось. На пьяццо в ожидании возвращения с консистории своих ездоков стояло около дюжины конных экипажей с позолоченными гербами на дверцах. У выхода с площади несли почётный караул статуи Петра и Павла.

Миновав их, Джулиано с монахом вступили на ажурный белый мост, перекинутый от новой Папской резиденции к старой крепости. Десять статуй ангелов по обеим сторонам дороги, изображавших страсти господни, парили над филигранной решёткой парапетов. Хмурый ангел с колонной, скорбный ангел с восьмихвостой плетью, печальный ангел с терновым венцом, плачущий ангел с кровавым платом, суровый ангел с хитоном и игральными костями, мрачный ангел с гвоздями, ангел с крестом, ангел со свитком, ангел с губкой и ангел с копьём провожали пришедших всеведущими очами, полными грусти. Захваченный величественным зрелищем вечернего солнца, кропящего алым башни дворца и фигуры статуй, Джулиано замедлил ход. Его обогнала четвёрка Псов господних, торопливо шествующих вперёд в чистых развевающихся на вечернем ветру сутанах.

— Идёмте, сын мой, идёмте. Его преосвященство уже заждался. Вон он, меряет шагами вход под аркой, — поторопил юношу монах.

Джулиано прикрыл глаза ладонью от косых вечерних лучей и разглядел Лукку, ожидающего их у подъёмного моста в окружении папских гвардейцев на карауле. Викарий нетерпеливо махнул рукой, и юноша ускорил шаг.

Стража, облачённая в полосатые красно-сине-жёлтые мундиры, блистала начищенными кирасами и морионами[2] с багряными плюмажами. Гвардейцы даже не посмотрели на юношу с монахом, и те без лишних вопросов миновали первые ворота замка.

[2 Морион — боевой шлем с высоким гребнем и сильно загнутыми полями.]

Гулкое эхо шагов загремело под широкой аркой входа.

— Зачем звал? — поинтересовался Джулиано, подстраиваясь под рысистую походку брата.

— Хочу представить тебя высшему обществу, — насмешливо заявил Лукка, — в Конте принято заводить полезные знакомства. Говори всем, что ты мой телохранитель.

— Думаешь, кардиналы так далеко зайдут? — юноша недоуменно подвигал усами.

— Всякое бывало. Даже жертвы, — викарий подмигнул брату. — Отец Бернар, приглядите за ним, сделайте милость.

— Всенепременно, ваше преосвященство, всенепременно.

— А по замку можно прогуляться? — спросил Джулиано, видевший до этого настоящие крепости только на картинках.

— Хм, — Лукка задумчиво потёр кисть в чёрной перчатке, выпростав её из-под широкого синего рукава парадного облачения, — консистория может затянуться до утра. Если совсем заскучаешь или сон разберёт, пройдись, но не отлучайся надолго.

Троица быстро миновала сводчатый переход, подсвеченный чадящими огнями тусклых масляных фонарей. Узкий дворик перед внутренним бастионом упирался в тяжеленную, окованную потемневшим металлом дверь толщиной в три ладони. Привратники, выстроившиеся попарно с протазанами в руках, проводили вошедших скучающими взглядами. Лукка свернул из основного коридора и повёл Джулиано с монахом через путаницу тёмных залов, лестниц и открытых переходов куда-то на верхние этажи. Вскоре до ушей юноши долетел приглушенный шум голосов, а нос уловил аромат плавящегося воска.

Глава 15. Бессонница кондотьера

Проклятые часы на башне капеллы Маджоре снова бьют четверть.

БО-о-оммм…

— — БО-о-оммм…

— — — — БО-о-оммм…

Бронзовый колокол гудит, вколачивая раскалённые гвозди ударов прямо в темя, под череп, в измученный бессонницей мозг.

Песок и горький пепел в усталых, покрасневших глазах. Скользкий шёлк подушки льнёт к разгорячённому лбу, покрытому капельками пота. Он весь сырой и липкий.

Тяжко.

Плечи ломит гора забот и усталости. Сознание пляшет на поверхности реальности, как задёрганный стаей мыслей-карасей поплавок. В голове тысячи скомканных образов, сотни голосов мёртвых друзей и живых врагов. Каша из недосказанных фраз. Перекрёстки невозможных, не сложившихся диалогов. Пустые мечты и бесплодные чаяния.

…О-оммм.

— — …О-оммм.

— — — — …О-оммм.

Зачем он ложился сегодня? К чему самообман?

Что есть сон — маленькая смерть?

Он сам отказался от этого священного дара.

Когда же такое случилось? В день памятной мистерии или позже, в кровавом чаду одной из битв?

Когда его сон стал тонок, словно мочевой пузырь старухи?

Череда минувших лет давно кажется бредом, сливается с реальностью, так что подчас он и не знает, было это на самом деле или пригрезилось в мутной горячечной дремоте.

Пухлая маленькая женщина перевернулась на ложе рядом с Марком Арсино, выпростав из-под шёлковых простыней дебелые ляжки в синеватой сеточке вен. Крашеные рыжие волосы, отрастающие серебром у корней, клубками изломанных змей расползлись по подушке. Пухлая губка с остатками вишнёвой помады оттянулась вниз, обнажив неровный ряд мелких желтоватых зубов. Белила и косметика размазались по лицу. Из-под толстого слоя пудры проступили родинки и мелкие прыщики. Бледный второй подбородок вздрогнул. Женщина всхрапнула и что-то пробормотала во сне.

Де Вико перегнулся через край постели, и его стошнило забродившими остатками красного вина и желчи. Кондотьер сплюнул горькую слюну в ночной горшок.

Чёртова шлюха! Зачем он с ней связался? Где были его глаза? Она же совсем не похожа на его женщину, его Гейю. Почему он опять позволил обмануть себя? Хотя, если подумать, что он помнит о ней? Медный цвет волос, глаза, как у трепетной лани, тёплая кожа, пахнущая гранатом и зноем? Или ему только чудятся эти воспоминания? За столько лет всё превратилось в тень от тени сна на серой стене в пьяную ночь.

Арсино встал и побрёл в умывальную комнату. Голова тяжело гудела после выпитого накануне. Холодная вода из медного таза под тусклым зерцалом слегка освежила помятое лицо мужчины. Де Вико плеснул на себя ещё и расправил пшеничные усы.

Из зеркала на него смотрели уставшие бледные глаза, подведённые тёмными кругами. Арсино набрал воды в ладонь, прополоскал рот и, скривившись, сплюнул.

Пристукнуть бы того дрянного кота, который нагадил ему в глотку. А может, этот кот — он сам?

Кондотьер потёр челюсть с белёсой порослью жёстких щетинок. Намочил волосы, собрал их двумя не то ушами, не то рожками. Сделал трагическое лицо и тихо протянул:

— Ми-а-яу.

Каркающий смех мужчины спугнул прикорнувших на карнизе голубей.

— Милый, ты где? — из соседней комнаты послышался капризный голосок женщины.

— Спи, у меня дела, — буркнул кондотьер.

— Ты меня совсем не любишь, милый, — захныкала сеньора.

Проигнорировав её жалобы, Арсино вышел в коридор и спустился во внутренний дворик, где тихо журчал фонтан в виде статуи морской нимфы с кувшином в руках. На сонном ночном ветерке мягко шептались старые персиковые деревья. Корявые сучья клонились к самой земле под тяжестью зреющих плодов. Несколько персиков плавало в прозрачной воде. Арсино присел на край бассейна. Древний мрамор приятно холодил голые ягодицы. Мужчина опустил подрагивающие пальцы в воду.

Север опять запляшет в огне. Расплавятся глазницы окон, закапают свинцом на белый песок. Вытечет из них студенистый гной мёртвых тел. Вдоволь будет пищи стервятникам.

То ли дымный столб, то ли стая воронья?

Как скоро первая кровь окропит холодную землю?

Пальцы уже чуют тяжесть стального клинка. Снова в бой, в гарь и опостылевшую радость битвы!

— Мой господин уже проснулся? — негромкий голос с мягким асиманским акцентом заставил Арсино отнять ладонь от ноющих глаз.

— Чего тебе, Гизе́м?

По каменной дорожке, прихрамывая, шла старая женщина в терракотовом[1] платье. Годы и печали согнули её спину, убелили пряди, сморщили некогда гладкую персиковую кожу, вырвали часть зубов, иссекли лицо каньонами морщин. Но Арсино всё ещё помнил Гизем молодой и цветущей дочерью асиманского царя, захваченной им в западной пустыне много лет назад.

[1 Терракотовый — грязно рыжий, цвет обожжённой глины.]

Ги-изем-м-м-м.

Её имя звенело серебряной монистой на тонком запястье, переливалось гематитом и аметистами песков Табе́ка. Чёрная грива волос непокорно рвалась из его руки. Агатовые глаза метали молнии. Злые кораллы губ изрыгали проклятья. Сердце билось, как у загнанной борзой суки. Гизем кусалась и царапалась, словно раненая тигрица, ломая ногти о его стальную кирасу. Она поклялась убить себя, если он обесчестит её. Но он всё равно взял эту женщину и брал до тех пор, пока она не понесла. После этого он охладел к ней.

Весной Гизем родила мёртвого мальчика. Наверное, она страдала. Он не знал этого наверняка, ему было всё равно.

С того времени что-то сломалось в гордой асиманке. Она стала кроткой, покорной и услужливой; прилежной рабыней, единственным желанием которой стало угодить своему господину. Он убрал стражу от её покоев, ибо больше Гизем не помышляла о том, чтобы свести счёты с жизнью. Со временем кондотьер сделал её главной ключницей дома, доверяя ей распределение доходов и заботы о прочих слугах.

Глава 16. Блюдо, которое перегрелось

В низкой влажной комнате с умывальниками, выложенной рыжими и белыми треугольниками плитки, с утра было не протолкнуться. Ученики школы де Либерти обильно поливали друг друга водой из медных тазов и ковшиков, освежаясь после двухчасовой пробежки под горячим солнцем молодого дня. Весёлый смех, шутки и ломающиеся голоса юношей плотным облаком висели под потолком купальни.

— Эй, Джулиано, ты не видел Ваноццо? — спросил взлохмаченный и потный де Брамини, подойдя к де Грассо.

— Нет, он так и не вернулся в школу после того погрома воскресным днём в «Последнем ужине», — ответил Джулиано, плеща на себя холодной водой из огромной бадьи.

— Хм, может, зря мы его там бросили? — де Брамини смахнул крупные капли пота с раскрасневшегося лица. — Три дня уже миновало, а де Ори всё нет.

Джулиано фыркнул в усы, стирая воду жёстким полотенцем, скрученным в жгут.

— Как по мне, так пусть Саттана его совсем забирает. Буду рад больше никогда не видеть его раскормленной рожи.

Пьетро толкнул юношу в плечо и прищурился. Прочие ученики стали оглядываться на них, прислушиваясь к разговору.

— Какая кошка между вами пробежала?

— В винную крапинку с осколками кувшина, — буркнул юноша, натягивая рубашку на мокрый торс. — Сеньор не умеет пить, а напившись, превращается в осла.

— В осла! В ОСЛА?! Я покажу тебе сейчас такого осла! — взревел чей-то знакомый раскатистый голос за спиной Джулиано.

Де Грассо быстро оглянулся. Грубо расталкивая воспитанников маэстро Фиоре, через купальню пёр сеньор Ваноццо с перекошенным от ярости лицом. Его дорогой малиновый дублет был изрядно запачкан и порван в нескольких местах. Грязное лицо покрывали синяки и мелкие ссадины.

— Я убью тебя, проклятый деревенщина! — разъярённым быком проревел де Ори.

Джулиано ощетинился и схватил первое, что попалось под руку — таз с мыльной водой. Обмылки плеснули на каменную плиту сиденья, хлынули волной, и мутные брызги попали на грязные шоссы[1] подбегающего Ваноццо. Полуголые ученики де Либерти бросились врассыпную, но не слишком далеко. Никому не хотелось пропустить намечающееся веселье.

[1 Шоссы — плотные чулки, натягивавшиеся отдельно на каждую ногу и прикреплявшиеся специальными застежками к поясу.]

— Спокойно, сеньоры. Успокойтесь! — раскинув руки, Пьетро отважно встал между разгорячёнными противниками.

Ваноццо попытался отодвинуть Пьетро с дороги, схватив того за руку, но сам попался в захват и был ловко скручен де Брамини. Низенький Пьетро, прижимающий здоровенного де Ори лицом к мраморной колонне, стал похож на брисийского бульдога, мёртвой хваткой вцепившегося в шкуру дикого кабана.

— Сеньор, где вас носило так долго? В школе маэстро Фиоре не принято прогуливать занятия, — сквозь зубы процедил Пьетро, из последних сил удерживая вырывающегося задиру.

— Отпусти меня, болван! Дай, я убью этого ублюдка! — бушевал де Ори.

— Не так быстро. Ещё одно оскорбление, и я сам возьмусь за меч!

Ваноццо, как видно, оценил реальность угрозы. Пробыв неделю в школе де Либерти, он неоднократно видел, каким смертоносным оружием становится клинок в руках мелковатого и нескладного на первый взгляд фехтовальщика.

— Хорошо, отпусти. Я не стану его убивать. Пока… — задушено пообещал де Ори.

Пьетро разжал руки, отряхивая ладони от грязи, налипшей с костюма силицийца.

— Сделаем всё по правилам, сеньоры, — громко заявил он. — Сеньор де Ори, вы имеете некоторые претензии к сеньору де Грассо?

— Да, — рыкнул Ваноццо.

— У вас есть, что ответить на это, сеньор де Грассо?

— Нет, — оскалился Джулиано.

— И примирение невозможно?

— Нет! — хором выкрикнули бывшие соседи.

— Хотите бой до смерти или до первой крови?

— До смерти! — широкое лицо Ваноццо расплылось в кровожадной ухмылке.

— До смерти, — эхом отозвался де Грассо.

— Прекрасно, — де Брамини вздохнул и упёр руки в бока. — Какое оружие вы выбираете, сеньор Джулиано?

— Длинный меч, — не колеблясь ответил юноша.

— Хорошо. Сеньоры, каждый из вас должен взять себе секунданта. Встречаемся в воскресенье в Колизее. Время назначает сеньор де Грассо.

— В три пополудни.

Ваноццо ещё раз прожёг глазами Джулиано и стремительно вышел из купальни, пнув по дороге чей-то подвернувшийся под ногу таз.

Когда де Грассо поднялся в свою комнату, вещи де Ори уже успели оттуда исчезнуть. Тюфяк соседа был скрючен. Юноша опасался, что в порыве мелочной мести бывший сосед устроит ему какой-нибудь гаденький сюрприз, но пожитки Джулиано остались не тронуты.

В обед враги столкнулись в широком зале трапезной, где за одним столом обедали все благородные члены школы де Либерти. Ваноццо и Джулиано окинули друг друга взглядами, полными яростного презрения, и молча разошлись по разным сторонам стола, усевшись на максимальном удалении.

Маэстро Фиоре где-то задерживался и велел ученикам не ждать его. Это сразу разрушило суровую торжественность обеденного ритуала, бытовавшую в стенах школы. Юноши загалдели, кучкуясь группами. Послышались смешки. Шарики из хлебных мякишей и обглоданные кости мгновенно полетели в разные стороны. Расслабившиеся слуги лениво бродили между обедающими, забывая подчас уносить опустевшие тарелки.

Закинув пару сочных куриных ножек себе на блюдо и прихватив кувшин сильно разбавленного вина, Пьетро подсел к мрачному Джулиано, без интереса гоняющему по тарелке зелёный горошек.

— Хочешь, я буду твоим секундантом? — предложил де Брамини.

— Спасибо, не откажусь.

— Я тут порасспросил, с чего вдруг де Ори рвёт и мечет, — понизив голос сообщил Пьетро. — Оказывается, он три дня сидел в кутузке, пока его отец не заплатил за тот разгром, что мы учинили в таверне.

— Это не искупает тех слов, что слетели с его поганого языка, — Джулиано фыркнул.

— Безусловно, дружище, ты прав, — Пьетро отхлебнул вина и довольно сощурился, — только вот маэстро Фиоре сильно не любит, когда его ученики убивают друг друга на дуэлях. Даже если он или ты выйдешь победителем, вас всё равно отчислят. Поэтому в твоих интересах сохранить жизнь сеньора де Ори.

Глава 17. Суслик-брадобрей

Джулиано почувствовал, что кто-то тормошит его и поднимает с земли. Он потряс головой и пригляделся к размытой фигуре, нависающей над ним.

— Ты живой? — взволнованный голос показался юноше знакомым.

— Ах ты сукин сын! Твой корень чуть не стоил мне жизни, — закашлявшись, просипел Джулиано.

— Но ведь не стоил же? — лицо Пьетро расплылось в довольной улыбке.

— Что с Ваноццо? — уточнил де Грассо.

— Убили, Господи! Убили! — тоненько заскулил подбежавший слуга силицийца, размазывая сопли по прыщавым щекам.

— Кажется, тлеет, — ответил Жеронимо, склоняясь над де Ори, поверженным самим небом.

— Он дышит? — уточнил Джулиано, садясь на зад и часто моргая.

— А почём мне знать? — проворчал Жеронимо.

— Так проверь, болван! — рявкнул на него Пьетро.

Жеронимо недовольно покосился на де Брамини, но всё же присел рядом с Ваноццо и с опаской подставил ладонь тому под нос.

— Чёрт его знает, — буркнул он.

— Дай я гляну, — Пьетро отодвинул тощего ученика в сторону и приложил ухо к груди поверженного.

— Жив, — подвёл он итог. — Надо отнести его к Суслику. Жеронимо, зови наших, вдвоём мы этого борова не поднимем.

Слуга де Ори сел в лужу подле своего сеньора и принялся старательно прихлопывать руками тлеющие на нём клочки рубахи.

Джулиано с трудом встал, тяжело опираясь на меч, и окинул трибуны рассеянным мутным взором. Отец Бернар так и не появился в Колизее — это казалось странным. Что же случилось с монахом, который ещё вчера перстом бил себя в грудь, уверяя, что ни за что не пропустит дуэли Джулиано?

Любопытные зрители уже высыпали на арену и с опаской приближались к дымящемуся телу, распластавшемуся в луже грязи под увядающим дождём.

Шлёпая по лужам, прибежал Жеронимо, сопровождаемый воспитанниками маэстро Фиоре. Четверо учеников де Либерти не слишком бережно подняли безвольное тело за руки и за ноги и потащили к выходу. Де Брамини подставил Джулиано плечо, и они на пару поковыляли следом за уносимым Ваноццо.

Окружающее пространство всё ещё немного расплывалось перед глазами юноши. Мышцы покалывало. Они то и дело нервно сокращались, подрагивая от перенесённых нагрузок. Раны и порезы кровоточили, причиняя боль. Джулиано тихо радовался, что Пьетро тащит его на себе, потому что сам он сейчас вряд ли сделал бы больше десятка шагов.

У выхода к процессии привязался старик Альберто. Он возбуждённо кривлялся и воинственно потрясал копьём.

— Вот это бой, скашу я вам! Трах-бабах! Ух! Сам Арей[1] удостоил вас шести — стрелою своей поразил нешестивца! Юный герой, ты достоин восторгов седого Альберто.

[1 Арей — отверженный бог войны, воинской чести, славы, грозы и молний.]

— Будет тебе, старче, — Джулиано поморщился, — бой не окончен. Победителя нет.

— Волей богов спор ваш сшитаю решённым! — сторож задрал дряблый подбородок и воздел палец к светлеющему небу.

— Старик прав, — подтвердил де Брамини, — ты мог бы добить Ваноццо, но не стал. Сим нарекаю молнию, ударившую де Ори, промыслом божьим!

Пыхтя и отдуваясь под тяжестью не приходящего в себя де Ори, группа учеников де Либерти миновала квартал низких домов ремесленников, плотным кольцом обступивший Колизей.

— Куда мы идём? — спросил Джулиано, с трудом ковыляя по мостовой.

— К одному барбьери[2], — Пьетро подмигнул товарищу.

[2 Барбьери — цирюльник, человек занимающийся зубодёрством и кровопусканием, знающий некоторые основы медицины и могущий оказать первую помощь при ранениях.]

— Я уже брился сегодня, — невесело пошутил де Грассо.

— Он отлично штопает любые раны. Знаешь, скольких он спас от гангрены и смерти? Ого-го! Если б ещё не пил, как чёрт — цены бы ему не было. А так, вылетел из Академии с последнего курса. Теперь вот чирьи на задницах вскрывает да кровь пускает.

Минут через пять они остановились в низкой арке перехода под дверью с вывеской, изображавшей медный таз, ножницы и гребень.

— Эй, Spermophilus[3], ты тут? Открывай! — закричал Пьетро, колотя ладонью в хлипкую выбеленную дверь.

[3 Spermophilus — суслик (ст. ист.).]

В доме завозились неведомые тени, послышались глухие шаги, бряканье посуды и тихая брань. Затем кто-то приблизился к двери и спросил нарочно изменённым писклявым голосом:

— А кому он нужен?

— Открывай, это Пьетро.

Дверь приоткрылась, обозначив в узкой щели лохматого человека в несвежем домашнем халате с застарелыми следами обильных возлияний на треугольном лице. Человек щурился на свет, с подозрением осматривая пришедших.

— Чего тебе? — чуть шепелявя, поинтересовался Суслик, обнажив выступающие передние зубы.

— Надо зашить парочку человек.

— А-а, — протянул барбьери, зевая, — ну заноси. С кем на этот раз «цветочники» не поделили Конт?

Суслик посторонился, давая возможность ученикам протиснуться внутрь.

— Друг с другом.

— Nullus modus est humanae stultitiae[4]. Тащите его на стол.

[4 Nullus modus est humanae stultitiae — нет предела человеческой глупости (ст. ист.).]

Компания вошла в скромное помещение с широким окном по правую руку от двери и холодной железной печью в углу. Беспорядочная инсталляция из разнокалиберных медных тазов и кувшинов заполняла одну из стен. В центре комнаты находилось глубокое деревянное кресло. Рядом с ним располагался массивный подиум, заваленный гребнями, ножами, щипцами, пинцетами, бритвами, корпией и губками. Между этими характерными атрибутами профессии барбьери в огромном количестве скопились пустые винные бутылки и опрокинутые кружки. Засохшие объедки, птичьи кости и чьи-то кружевные брэ[5] довершали картину вчерашнего безудержного веселья.

[5 Брэ — нижнее бельё, похожее на шорты.]

— Опять ты пил, как Саттана! — заметил Пьетро. — Иглу-то хоть в руках удержишь?

— Ты не поверишь — in veno veritas[6], — Суслик поднял свою худую кисть и стал рассматривать мелко подрагивающие пальцы на просвет. — А деньги у тебя имеются?