Искра. Чужая земля.

ПРОЛОГ Пробуждение

Она пришла в себя от тряски. Как будто земля под ногами вдруг зашевелилась и стала тормошить ее зубами, ломая сон на огромные щепки. Запах — липкий, неблагополучный, словно чем-то давно испорченным пропитана вся ткань воздуха. Господи, какой же запах. Так пахнет только то, что давно сдохло, и то, что никогда не стирали. В одном флаконе. С нотами прелых листьев, кислой капусты и, кажется, немытого тела.

«В детстве у бабушки в деревне пахло иначе, — подумала она, прежде чем открыть глаза. — Там пахло яблоками и сеном. А здесь... здесь пахнет безнадегой».

Глаза открывать не хотелось. Во-первых, потому что голова раскалывалась так, будто по ней отплясывала рота солдат. Во-вторых, потому что где-то на периферии сознания уже поселился липкий страх: что-то не так. Совсем не так.

Она попыталась пошевелить рукой и поняла, что не может. Руки были связаны. Грубой веревкой, которая врезалась в запястья. И рот... во рту кляп. Тряпка, отдающая мылом и еще чем-то химическим.

«Так, — сказала она себе очень спокойно. — Ты Алиса Николаевна Ветрова. Тебе тридцать восемь лет. У тебя был ресторан, который сдох в ковид, бывший муж, который сдох морально еще раньше, и кредит, который до сих пор жив. Ты не пила вчера. Ты вообще не пьешь крепче мартини с 2019 года. Значит, это не похмелье. Значит, это что-то другое».

Она заставила себя открыть глаза.

Сверху было деревянное небо. То есть не небо, а крыша. Деревянная, грязная, с щелями, в которые пробивался тусклый свет. Она лежала на куче тряпья, которое пахло так, что слезились глаза. Рядом, ворочаясь, храпели какие-то тела. Мужики. Несколько.

Телега. Она в телеге. Которая куда-то едет.

Паника накатила мгновенно, как волна в шторм. Сердце заколотилось где-то в горле, руки дернулись, но веревки только глубже впились в кожу. Она замычала в кляп — бесполезно. Никто не проснулся.

«Спокойно, — приказала она себе. — Дыши. Раз, два, три. Ты шеф-повар, ты держала кухню, когда там горел соусник, повар-итальянец рыдал в углу, а на входе стояла очередь из ста человек. Ты справлялась с худшим. Справляйся и сейчас».

Она заставила себя дышать ровнее и начала собирать информацию.

Итак:

Стоп.

Алиса уставилась на свои руки. Руки были молодые. Тонкие, бледные, в ссадинах и синяках. На запястьях — кровавые полосы от веревок. Ногти обломаны, под ними грязь.

— Мать моя женщина, — прошептала она в кляп (получилось «Ммм ффым мммыфффына»).

Это были не ее руки. У нее были руки шеф-повара — ухоженные, даже в мозолях, но ухоженные. С маникюром. А это... это руки крестьянки, которая работала на износ.

И тогда она вспомнила.

Вспышка. Слепящий свет. Боль в груди. Метро? Она была в метро? Да, она ехала в метро, возвращалась поздно вечером от подруги... И вдруг — удар. Сердце? Инсульт?

— Я умерла, — сказала она себе. И удивилась собственному спокойствию. — Я, кажется, действительно умерла.

Телега подпрыгнула на ухабе, и один из мужиков заворочался, матюгнулся сквозь сон и снова затих.

Алиса закрыла глаза.

— Хорошо. Допустим. Я умерла. И что теперь? Попала в ад? Судя по запаху — очень похоже. Но в аду, говорят, жарко. А здесь холодно. И пахнет не серой, а... навозом и сыростью.

Она попыталась вспомнить хоть что-то. Какие-то книги, фильмы, разговоры. Она читала фэнтези? Ну, пару раз в отпуске брала что-то про драконов. Смотрела «Игру престолов»? Первые сезоны, да. Но она никогда не думала, что это может случиться с ней. С Алисой Ветровой, реалисткой до мозга костей, которая верит только в деньги на счету и исправный холодильник.

— Ладно, — подумала она. — Если я попала в средневековье, то надо хотя бы понять, в чье тело. И где мои вещи. И почему меня связали. И куда везут.

Она снова открыла глаза и принялась изучать окружение. Мужики — местные. Одеты в грубое тряпье, сапоги стоптаны, рожи... ну, типичные крестьяне. Не похожи на бандитов. Скорее на конвоиров.

Значит, она не пленница разбойников. Она — под конвоем. Куда? За что?

И тут в голову хлынули образы. Чужие. Страшные.

Она (настоящая, чье тело) стояла на коленях перед мужчиной в богатой шубе. Мужчина бил ее по лицу. Она плакала и просила: «Ребенка, пощади ребенка...» Мужчина смеялся. Потом темнота. Потом боль внизу живота. Потом тишина. И холод. И женщина с корявыми руками, которая качала головой и шептала: «Не жилец, не жилец, Господь прибрал...»

Алиса дернулась так, что мужики заворочались. По щекам текли слезы. Чужие слезы. Чужая боль.

— У нее был ребенок, — поняла Алиса. — У этой женщины был ребенок. И его убили. И ее убили. А я теперь... я теперь это тело.

Ей стало страшно. Не за себя — за ту, настоящую. И за маленького, который даже не успел закричать.

Телега остановилась.

Мужики зашевелились, закряхтели, начали выбираться наружу. Один, самый молодой, с туповатым лицом, заглянул внутрь и ткнул Алису пальцем в бок:

— Эй, ты! Живая? Вылазь, приехали. Барон велел доставить, значится. Вот твое хозяйство, госпожа недоделанная.

Он заржал своей шутке.

Алиса посмотрела на него. В голове пронеслось: «Если я сейчас начну орать и вырываться, меня просто прирежут и закопают в лесу. Если буду покорной — закопают чуть позже. Значит, надо тянуть время. И собирать информацию».

Ей помогли выбраться - выдернули за шкирку и поставили на подкашивающиеся ноги. Вокруг был лес. Осенний, промозглый, серый. Дорога уходила куда-то вниз, к реке. А на пригорке стояло...

— Это что, поместье? — прошептала Алиса, забыв, что у нее во рту кляп, и снова промычала.

Это был не дом. Это были развалины. Огромные развалины.

Мрачно-выгнутые стены башни выглядели как зубы старого зверя: наполовину разобранная на дрова каменная башня, голодная кость строения. Пристройка с провалившейся крышей — как челюсть, которая сорвала челюстной сустав из уст домов. Когда-то высокий каменный забор сейчас держался на честном слове и гнилых кольях. Бывшие ворота стонали на ветру и подрагивали, будто сами жалели, что живут здесь. Вокруг — грязь, лужи, тощие куры, роющиеся в навозе, как призрачные стражи этого места. Несколько баб в черном наблюдали за ней неподвижно, тупым любопытством, которое не требует слов, но звучит громче любого крика.

ГЛАВА 1: СМОТРИНЫ

Михай резал сырой воздух своим стремительным шагом. Казалось, хромота была лишь обманкой, частью его неразгаданного образа. Алиса, спотыкаясь и чертыхаясь, скакала за ним, как жалкая блоха за гончей. Весь мир сейчас для нее сузился до чавкающей грязи, дырявой подошвы и тяжести кота Левы. Кот, подлец, урчал так, будто внутри него работал маленький, но очень довольный жизнью трактор.

— Долго еще топать? — выдохнула она, перемахнув через лужу, в которой, кажется, утонула чья-то цивилизация.

Михай замер. Алиса по инерции сделала еще шаг и остановилась рядом.

— У цели, — глухо произнес он и повел рукой, словно фокусник, показывая главный приз. — Полюбуйтесь на наследие предков.

Алиса подняла взгляд.

И мысленно высказалась любезно.

Наследие предков оказалось каменным кошмаром. Из серой мути неба в серую муть земли уходила корявая башня. Стены ее, казалось, впитали в себя всю сырость и тоску этого края, почернели и оплавились от времени. Окна-бойницы напоминали пустые глазницы черепа. Приземистая пристройка, притулившаяся сбоку, и вовсе разинула пасть: крыша, с одной стороны, провалилась и наружу, точно гнилые зубы или сломанные кости, торчали стропила.

Тощий плетень, окружавший это великолепие, висел на честном слове и соплях из веревок. За ним, во дворе, кипела жизнь: куры самозабвенно терзали навозную кучу, а лохматый сторожевой пес, взглянув на пришельцев, с чувством выполненного долга рявкнул и уполз досматривать сны. Его конура выглядела надежнее господского дома.

— Красота… — выдохнула Алиса, чувствуя, как внутри закипает истерический смех. — Прямо как я мечтала. С видом на курятник и перспективой рухнуть мне на голову. — Уютненько, — одними губами произнесла я, чувствуя, как грязь засасывает последнюю надежду на нормальную жизнь.

— Это... дом? — уточнила Алиса на всякий случай.

— Бывший, — равнодушно подтвердил Михай. — Последний барон, предпочитал жить в тепле. А здесь топить нечем, стены промерзают насквозь. Он здесь и не ночевал ни разу. Приезжал раз в год — дань собирать.

— А где он жил?

— У соседа. У барона Рутгера. Друзья они были закадычные. Вместе пили, вместе охотились, вместе... — он запнулся. — В общем, неважно.

Алиса почувствовала, как внутри кольнуло. «Вместе» — это вместе с тем мужчиной, который убил ребенка? С тем, от кого тело Искры получило эти синяки на запястьях?

— Здесь была кухня. — Голос Михая гулко стукнулся о стены и погас. — Была.

Они шагнули внутрь, и Алису накрыло.

Снаружи было просто уныло. А здесь, внутри, сама реальность, кажется, пошла ко дну. Она замерла на пороге, втягивая запах прелой земли и мертвого камня.

Печь. Огромная, сложенная из дикого булыжника, она не просто треснула — ее словно разорвало изнутри. Груда камней расползлась по центру помещения, точно внутренности каменного зверя. Свод не выдержал тяжести лет, рухнул вниз, проломив заодно и крышу. Теперь в этой дыре, как в глазу циклопа, плавало серое небо, и оттуда, с монотонным «кап-кап», сочилась вода.

По углам, где когда-то стояли столы и лавки, теперь рос мох. Ядовито-зеленый, неестественно яркий на фоне всеобщего тлена. Пахло так, будто здесь похоронили саму надежду на горячий ужин — сыростью, мышами и вечностью.

— Давно? — Голос Алисы сел до шепота.

— Два года. Третий пошел. — Михай говорил буднично, словно перечислял цены на рынке. — Крыша сдалась первой, протекла. А за ней и печь не выдержала. — Он хрустнул шеей, оглядывая разгром. — Варить негде. Топить нечем. Еду готовим на кострах, зимой в избах.

Алиса молча опустила Леву на пол. Кот брезгливо отряхнул лапы, словно приземлился не в руины, а в лужу помоев. Но любопытство взяло верх — он деловито затрусил вдоль стен, изучающе поводя усами и тыкаясь носом в камни. Инспектор хренов.

Она подошла к остову печи. Присела на корточки, тронула ближайший булыжник. Холодный. Мертвый. От пальцев не шло ни единого слабого отклика тепла. Она уже хотела встать, как взгляд зацепился за кладку.

Стоп.

Она присмотрелась. Камни были старые, грубые, но не рассыпались в труху. Лежали плотно, без пустот. Хорошие камни. Добротные. Рука сама скользнула по шву — кто-то когда-то сложил это на совесть.

Алиса подняла глаза на Михая, потом снова перевела взгляд на груду обломков.

Печь можно сложить заново.

Она вдруг отчетливо это поняла. Можно разобрать завал, очистить камни, выложить новый свод. Она представила, как встает здесь, по колено в мусоре, и укладывает ряд за рядом. Если знать как.

Если есть кому.

Она пока не знала, есть ли у нее это «как». И захочет ли она вообще мараться. Но мысль уже зацепилась когтями, как Лева за старую мешковину.

— Ладно, — сказала она вслух, скорее себе, чем Михаю. — Хрен с ним. Посмотрим.

— А где все? — спросила она, оборачиваясь. — Люди? Крестьяне?

— В поле, — Михай пожал плечами. — Клубни копают, пока не сгнили. До снега надо успеть. Урожай в этом году... — он махнул рукой. — Хуже некуда. Дожди залили. Половина в земле сгнила. До весны не дотянем.

Он говорил это так спокойно, будто обсуждал погоду. И Алиса вдруг поняла: он уже смирился. Люди здесь привыкли умирать. Голод, холод, болезни — это норма. А она, со своими ресторанными амбициями, со своим «мы что-нибудь придумаем», выглядит, наверное, как сумасшедшая.

— Покажите клубни, — сказала она. — Урожай, что там у вас? Хочу посмотреть.

Михай посмотрел на нее долгим взглядом. В этом взгляде читалось: «Ты дура или притворяешься?» Но вслух он ничего не сказал, только кивнул и вышел наружу.

Алиса шагнула было за Михаем, но на пороге ее остановила тишина. Не та тишина, что бывает в пустых домах, — другая, настороженная. Она обернулась.

Лева не шел.

Он сидел в самом темном углу кухни, у стены, превратившись в напряженный серый комок шерсти. Лапа его ритмично скребла по камню — не по-кошачьи, не играючи, а с какой-то одержимой целеустремленностью.

ГЛАВА 2: ПОХЛЕБКА

Вечер опустился на Каменный Лог быстро и неприветливо. Серые сумерки выползли из леса, затянули небо, и сразу стало холодно. Алиса сидела на бревне у костра, который Михай развел посреди двора, и с ужасом смотрела на то, что местные называли «ужином».

В котле, подвешенном над костром, булькало нечто. Серо-бурое, бесформенное, оно пузырилось и плевалось, наполняя вечерний воздух ароматом, от которого Лева, присевший рядом с Алисой, демонстративно отвернулся. Кот задрал морду к небу и принялся вылизывать лапу с таким выражением, будто его, потомственного аристократа, оскорбили до глубины души. Пахло мокрой землей, прелой травой и безысходностью.

Алиса заглянула в котел. Варево булькнуло в ответ.

— Это… — Она подбирала слово осторожно, будто шла по минному полю. — Что?

Михай пожал плечами, палкой помешивая содержимое. В серых сумерках его лицо казалось вырезанным из камня.

— Рукень. Вода. Соль. Трава — для запаху.

— Для запаху, — эхом отозвалась Алиса, глядя, как в мутной жиже всплывает и тонет что-то, чему лучше бы оставаться на дне. — А мясо?

— Мясо? — Он усмехнулся, обнажив желтоватые зубы. — По праздникам. Если курица сдохнет. Или соседская собака забежит.

Алиса моргнула.

Собака. Та самая, тощая, что лениво гавкнула при их появлении. Она представила ее в этом котле. Представила — и тут же пожалела, что у нее вообще есть воображение.

— Соседская… — Она сглотнула. — Вы серьезно?

— А чего ей зря пропадать? — Михай смотрел на нее с недоумением, будто она спросила, зачем солнце встает по утрам. — Жрать-то охота.

Алиса закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. В голове пронеслось: «Средневековье. Ты в средневековье. Здесь едят собак. Смирись». Но внутренний голос, воспитанный на ресторанных меню и органической еде, истерично взвизгнул и забился в угол.

— Ладно, — сказала она вслух, открывая глаза. Решительно. Почти зло. — Давай палку. Палку, говорю. Буду учить тебя готовить. Варить. Создавать шедевры кулинарного искусства из того, что есть. — Она окинула взглядом его мешок. — Что там?

Он порылся, выкладывая на траву скудные трофеи. Репа — ведро, мелкая, мытая кое-как. Соль в тряпице. Лук — три сморщенные головки. Что-то напоминающее морковь — несколько штук, старая, дряблая, с темными ходами, оставленными червями.

— А мед? — Она вспомнила горшок, найденный в погребе. — Тот мед. Неси.

Он принес. Алиса сковырнула воск, понюхала. Темный, густой, с запахом трав и смолы — настоящий, старый, дикий. Такой мед мог храниться веками. И вытащить их из задницы — тоже мог.

— Грибы? — спросила она, запечатывая горшок обратно.

— В лесу есть. — Михай кивнул в сторону чернеющей стены деревьев. — Темно уже. Не пойдем.

— Завтра пойдем. — Алиса поднялась, отряхнула колени. — А пока… чисти репу.

Он хмыкнул, но подчинился. Алиса наблюдала, как его нож неуклюже срезает кожуру толстыми ломтями, и молчала. Потом взяла лук. Чистила сама, мелко, почти прозрачно, чувствуя, как щиплет глаза. Михай рядом шмыгал носом, и она не удержалась:

— Что, неженка, слезы? Репку чистил — молодец, а лук — слабо?

Он только фыркнул, вытирая глаза рукавом.

Морковь Алиса осмотрела придирчиво. Червяков — в сторону, морковь — в воду. Потом решительно сняла котел с огня, выплеснула мутное варево прямо в грязь.

Михай охнул, будто она вылила его кровь. Лева, напротив, одобрительно муркнул, проводив взглядом исчезающую в земле баланду.

— Воды, — коротко бросила Алиса. — Чистой. Из родника тащи.

Он таскал, она командовала. Вода, котел на огонь, лук — на сухое дно, поджариться без масла, пока не запахнет. Морковь следом, потом репа. Залить водой. Посолить.

Михай стоял рядом, завороженно глядя на то, что происходило в котле. Пахло уже не безысходностью. Пахло едой.

— А мясо? — спросил он с надеждой.

— Нет мяса. — Алиса не обернулась. — Но будет вкусно.

Она сунула руку за пазуху и вытащила пучок травы, сорванный по дороге — незаметно, на всякий случай. Чабрец. Дикий, пахучий, цепкий. Бросила в котел, помешала.

— Это что? — Михай смотрел на нее подозрительно, даже испуганно.

— Это чтобы вкусно пахло. — Алиса подняла на него взгляд. В отблесках костра ее глаза блестели странным, чужим светом. — Не бойся. Не ядовито.

Он молчал. Смотрел, как она колдует над котлом, как тонкие пальцы ловко управляются с палкой-мешалкой, как тени пляшут на ее лице. И в этом взгляде было что-то новое. Не усталость, не недоверие. Почти благоговение.

Алиса поймала этот взгляд и усмехнулась про себя. Пятнадцать лет ресторанной кухни. Пятнадцать лет, когда она могла превратить горсть мусора в конфетку. Кто ж знал, что это умение станет единственным, что у нее останется? Что вместо звезд Мишлен теперь будет костер и котел, а вместо благодарных гостей — хромой мужик и странный кот?

Она помешала варево. Оно дышало паром, пахло луком и чабрецом, и в этом запахе ей вдруг почудилось что-то родное. Домашнее.

— Скоро поспеет, — сказала она негромко. — Садись. И ложку найди.

Михай сел. Рядом, на траву, не сводя с нее глаз. Лева, устав презирать все вокруг, подобрался ближе и уставился в котел с неожиданным интересом.

Ночь обступила их плотной стеной, но костер горел ярко, и в круге его света было почти уютно. Через полчаса по двору поплыл такой запах, что сначала прибежал Лева и уселся у костра с видом оскорбленного достоинства, который сменился настороженным любопытством, а потом из темноты начали выходить люди.

Первым появился тот самый мужик с вилами, что плевал под ноги днем, — он остановился поодаль, принюхиваясь, точно дикий зверь, вышедший к воде. За ним вышла баба с ребенком на руках: мальчишка хныкал, мать его укачивала, а сама не сводила глаз с котла. Потом подтянулись еще двое, потом еще — тени сгущались вокруг костра, но никто не решался подойти ближе.

Алиса делала вид, что не замечает их. Она помешивала варево, пробовала, добавляла щепотку меда, снова пробовала, и каждый раз внутри нее вспыхивало маленькое торжество: она еще не забыла, она еще умеет. Пальцы помнили, глаза помнили, даже нюх — и тот работал как в лучшие годы, вылавливая тонкие оттенки, которые надо было поправить щепоткой соли или каплей меда.