Искушение Тьмы: Вампирская Одиссея

1

Последнее, что я помнила — это липкий от дешёвой газировки стол, запах пыли с подоконника и безнадёжная скука воскресного вечера. Отчёт за понедельник не написан, холодильник пуст, а сосед за стеной опять учился играть на гитаре. Я засыпала, уткнувшись носом в потрёпанную страницу комикса с каким-то мрачным рыцарем в латах, молясь, чтобы утро не наступило. Совсем.

Проснулась я от холода. Ледяного, пронизывающего до костей. И от ощущения, что я лежу не на своём продавленном диване, а на чём-то твёрдом, гладком и чертовски неудобном. И я… я была голая. Совершенно. Воздух пахёл не чадом соседской жареной картошки и не выхлопами с МКАДа, а чем-то тяжёлым, сладковатым и древним. Как заброшенный собор, смешанный с ароматом ночных цветов и… меди? Да, точно. Металла и влажного камня.

Я медленно открыла глаза, и мир перевернулся.

Над головой простирался не потолок с трещиной в виде очертаний Австралии, а бесконечный купол из чёрного стекла, усыпанный чужими, слишком яркими и слишком крупными звёздами. Они не мигали, а холодно и безразлично светили, как бриллианты на бархате. Я лежала на огромной каменной плите, отполированной до зеркального блеска, в центре круглой площадки, окружённой колоннами из чёрного мрамора. Где-то вдалеке журчала вода.

Паника накатила мгновенно, леденящей волной, но крик застрял в горле. Я попыталась приподняться, но тело не слушалось, дрожало от холода и шока. Я обхватила себя руками, пытаясь хоть как-то согреться, и тут услышала шаги.

Медленные, чёткие, гулко отдающиеся от каменных плит. Они приближались. Я зажмурилась, притворившись мёртвой, несчастной, несуществующей. Может, это сон? Сон после трёхпакета дешёвой лапши и старого комикса?

Шаги замолкли прямо рядом со мной. Я почувствовала на себе взгляд. Тяжёлый, изучающий, пронизывающий насквозь. Он видел всё. Каждый мой нерв, каждую пору на коже, каждый жалкий сантиметр моей бледной, непримечательной плоти.

— Подними глаза, — прозвучал голос. Низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой, будто его владельцу не приходилось напрягать голосовые связки столетиями. В нём не было ни вопроса, ни приказа. Это была простая, неоспоримая констатация факта, от которого по спине побежали мурашки.

Я не смогла ослушаться. Я открыла глаза.

Он стоял надомной, заслоняя собой звёзды. Высокий, очень высокий. Облегающий камзол чёрного бархата, оттенённый серебряными нитями вышивки, напоминавшей сплетение шипов. Длинные, белые, почти фарфоровые пальцы с коротко остриженными ногтями. И лицо… Боже, какое лицо. Это была не человеческая красота. Она была холодной, отточенной, как лезвие. Высокие скулы, прямой нос, губы, тонкие и бледные, но с такой чёткой линией, что по ним хотелось провести пальцем. А глаза… Они были цвета старинного серебра, почти белыми, с вертикальными зрачками, как у хищной кошки. И в них не было ни капли тепла. Только любопытство. Холодное, отстранённое любопытство коллекционера, рассматривающего новую, незнакомую бабочку.

— Кто… кто ты? — выдавила я, и мой голос прозвучал жалким писком на фоне гробовой тишины.

Он не ответил. Вместо этого он медленно, почти небрежно провёл тыльной стороной ладони по моей щеке. Его кожа была прохладной, как мрамор, но от прикосновения по моей коже разлилось пекло. Я дёрнулась, пытаясь отстраниться, но он не убрал руку. Его пальцы скользнули ниже, к шее, остановились на месте, где под кожей бешено стучала жилка.

— Тише, — произнёс он всё тем же невозмутимым тоном. — Ты в безопасности. Пока что.

Его пальцы лежали на моей шее, и я чувствовала каждую микроскопическую неровность его кожи, каждую тонкую косточку под ней. Он не сжимал, не угрожал. Он просто… чувствовал. Слушал мой ужасный, неровный пульс.

— Где я? Что это за место? — прошептала я, и слёзы, наконец, выступили на глазах, смешиваясь с холодным потом на висках.

— Это Ноктюрн, — ответил он, и его губы тронула едва заметная, безрадостная улыбка. — Город Вечной Ночи. А это… — Его взгляд скользнул по моему телу, и мне захотелось провалиться сквозь камень. — Неожиданный подарок. Очень неожиданный.

Он наклонился ближе.

2

Его дыхание не было теплым. Оно было прохладным, пахло старыми винами, полынью и чем-то еще, неуловимо металлическим — словно он только что пил из серебряного кубка. Этот запах обволакивал меня, смешиваясь с моим собственным запахом страха — дешевым дезодорантом, потом и пылью моего старого мира.

— Ты дрожишь, — констатировал он, и в его голосе послышалось нечто, отдаленно напоминающее насмешку. — От страха или от холода?

— От… от всего сразу, — выдавила я, пытаясь хоть как-то прикрыть свое тело руками, колени упирались в холодный камень.

Он выпрямился, и его тень снова накрыла меня целиком. Он смотрел на меня, и в его серебряных глазах мерцало нечто невыразимое — не голод, не похоть, а какое-то бесконечное, утомленное любопытство. Как будто я была сложной головоломкой, которую ему бросили, чтобы он не заскучал за очередную тысячу лет.

— Холод поправим, — произнес он и сбросил с плеч свой плащ. Не бархатный, а тяжелый, из какой-то плотной ткани цвета запекшейся крови, подбитый темным шелком. Он не набросил его на меня. Он просто бросил его рядом, так что край ткани коснулся моего бедра. Жест был не заботливым, а скорее… практичным. Как бросить тряпку дрожащей от холода собаке.

— Встань, — приказал он. — Иди за мной.

Встать? С моими ватными ногами и головой, идущей кругом? Я сделала неуверенное движение, пытаясь подняться, не открываясь полностью. Плащ был тяжелым и невероятно теплым. От него исходило остаточное тепло его тела, и это тепло, исходящее от такого холодного существа, было самым странным ощущением за этот и без того безумный вечер.

Он уже повернулся и пошел, не оглядываясь, абсолютно уверенный, что я послушаюсь. Его шаги были бесшумными, несмотря на тяжелые, по виду, сапоги. Я, спотыкаясь о несоразмерно длинные полы плаща, поплелась за ним, кутаясь в ткань, которая пахла им. Той самой смесью вина, полыни и вечности.

Мы шли по бесконечным галереям. Пол был из того же черного полированного камня, что и плита, на которой я очнулась. Стены — массивные, темные, украшенные гобеленами с изображениями батальных сцен, которые я не могла разглядеть в полумраке. Повсюду горели факелы в массивных железных раструбах, но их свет не был теплым и живым. Он был холодным, синеватым, отбрасывающим длинные, искаженные тени. Изредка нам встречались другие… существа. Я не решалась назвать их людьми.

Одна пара, застывшая в нише у стены, могла бы сойти за людей, если бы не глаза. У женщины, прислонившейся к груди мужчины, глаза были ярко-желтыми, как у совы, и светились изнутри. Она лениво провела языком по клыку своего спутника, а тот, не сводя с меня взгляда, медленно улыбнулся. Улыбка была голодной и недоброй. Я потупила взгляд, прижимаясь к плащу.

Мой… проводник? Похититель? Владелец? — не обращал на них никакого внимания. Он шел, словно сквозь пустоту, а они расступались перед ним, чуть склоняя головы. В их почтительных, но настороженных жестах читалось уважение, смешанное со страхом.

Наконец, мы остановились перед огромной дверью из черного дерева, украшенной сложной резьбой — переплетение ветвей, шипов и чьих-то страдающих лиц. Он толкнул дверь, и она бесшумно отворилась.

Тепло ударило мне в лицо. Настоящее, живое тепло от огромного камина, в котором пылали не дрова, а какие-то синеватые поленья, дающие мало дыма, но много жара. Комната была огромной, больше моей всей квартиры. Библиотека? Гостиная? Непонятно. Книги в потрепанных кожаных переплетах стояли на полках до самого потолка. На низких столах стояли кубки, графины с темной жидкостью и вазы с незнакомыми цветами. Мягкие диваны, оттоманки, ковры с причудливыми узорами. И везде — свечи. В канделябрах, подсвечниках, просто воткнутые в горы застывшего воска на каминной полке. Их свет был теплее факельного, но все равно отбрасывал таинственные, пляшущие тени.

Он закрыл дверь и, наконец, повернулся ко мне.
— Можешь оставить плащ. Здесь достаточно тепло.

Я неловко сбросила тяжелую ткань, чувствуя себя еще более уязвимой перед ним в этом теплом, но чужом пространстве. Я стояла посреди комнаты, все так же голая, пытаясь прикрыться руками, чувствуя на себе пыль и холод той каменной плиты на ногах.

Он медленно прошел к камину, взял с полки один из кубков и отпил из него глоток. Я увидела, как жидкость темно-рубинового цвета на мгновение омоет его бледные губы.
— Тебя зовут? — спросил он, не глядя на меня.

— А-Анна… — прошептала я.
— Анна, — он повторил мое имя, растягивая звуки, словно пробуя его на вкус. Оно в его устах звучало чуждо и странно. — Меня зовут Казимир. И это мои владения. Ты находишься в Чертогах Безмолвия, в сердце Ноктюрна.

— Как… как я здесь оказалась? — спросила я, и голос мой дрожал уже меньше, но все еще был тихим, как у мыши.

Он поставил кубок на место и наконец посмотрел на меня. Его серебряные глаза отражали огонь камина.
— Я бы с удовольствием узнал это сам. Никто не пересекает границы миров без должного ритуала. Никто не появляется из ниоткуда на Священном Камне Пробуждения. Это… невозможно. И тем не менее, — он сделал широкий жест в мою сторону, — вот ты.

Он подошел ко мне, и я невольно отступила на шаг, пока не уперлась пятками в груду мягких подушек, сваленных у дивана.
— Ты незваный гость, Анна. Или подарок. Я еще не решил. Ты пахнешь другим миром. Пылью, страхом… и чем-то еще. Чем-то старым. Очень старым.

Он снова протянул руку, и на этот раз его пальцы коснулись моих спутанных, грязных волос. Он поднес прядь к лицу, вдыхая запах.
— Ты не похожа на них, — кивнул он в сторону двери, за которой остались те двое. — Ты… живая. По-настоящему. И это делает тебя уязвимой. Свет в твоих глазах еще не погас. Он раздражает. И притягивает.

Его пальцы скользнули от волос к моему виску, затем к углу губ.

3

Я замерла, не в силах пошевелиться. Его прикосновение было ледяным огнем, парализующим волю. Он не торопился. Его пальцы медленно, с хирургической точностью, проследовали по линии моей челюсти к подбородку, заставляя меня непроизвольно поднять голову. Его серебряные глаза с узкими зрачками изучали каждую пору моей кожи, каждый мускул, дрожащий под ней.

— Ты вся дышишь этим… жизнью, — прошептал он, и его голос, низкий и бархатный, прозвучал прямо у моего уха. Его дыхание, прохладное и пряное, коснулось моей шеи. — Это такой… навязчивый, сладкий запах. Словно спелый плод, готовый сам упасть в руки.

Он не целовал меня. Он не кусал. Он… исследовал. Его губы, тонкие и прохладные, коснулись кожи у меня на шее, чуть ниже уха. Легкое, едва ощутимое прикосновение, заставившее меня вздрогнуть всем телом и издать короткий, задыхающийся звук. Он ответил на него тихим, глубоким звуком удовлетворения, похожим на урчание крупного хищника.

— Тише, — снова сказал он, и его рука легла мне на поясницу, прижимая меня к нему. Я почувствовала твердую, прохладную ткань его камзола и невероятную силу в его, казалось бы, изящных руках. Он мог бы сломать меня, не приложив усилий.

Его губы продолжили свой путь вниз, по линии моей ключицы. Каждое прикосновение было медленным, обжигающе-ледяным, доводящим до исступления. Я пыталась оттолкнуться, но мои руки беспомощно уперлись в его грудь. Он лишь улыбнулся в мою кожу — я почувствовала движение его губ.

— Ты не хочешь этого? — спросил он, и в его голосе снова зазвучала та же отстраненная, ученая нотка. — Твое тело говорит обратное. Слушай. Чувствуй.

Он был прав. Мое предательское тело отвечало на его ледяные ласки. Кожа горела там, где к ней прикасались его губы и пальцы. Внутри все сжималось и трепетало от странного, нарастающего желания, смешанного с ужасом. Это было нечестно. Не по-человечьи.

Он отпустил мою поясницу, и его руки медленно скользнули вниз, по моим бокам, к бедрам. Его пальцы впились в мою плоть с такой силой, что наутро, если утро здесь вообще наступает, должны были остаться синяки. Боль была острой, сладкой, и я вскрикнула, но звук превратился в стон.

— Да, вот так, — пробормотал он, и в его голосе впервые прозвучала темная, довольная нотка. — Покажи мне, на что способна эта твоя… мимолетная жизнь.

Он опустился на колени передо мной. Его белые, как алебастр, руки обвили мои бедра, удерживая меня на месте. Его взгляд, горящий холодным серебряным огнем, был устремлен на меня, и я не могла отвести глаз. Его лицо, прекрасное и безжалостное, было так близко…

Он наклонился и коснулся губами внутренней поверхности моего бедра. Я вздрогнула и попыталась сдвинуться, но его хватка стала стальной. Его язык, прохладный и удивительно… живой, провел по моей коже долгим, медленным движением. Я закусила губу, чтобы не закричать, чувствуя, как по моим ногам бегут мурашки, а внизу живота разливается тяжелое, пульсирующее тепло.

Он не торопился. Он исследовал, пробовал, словно дегустируя редкое вино. Его губы, его язык, его прохладное дыхание — все это сводило меня с ума. Я оперлась руками на его плечи, чувствуя под пальцами жесткую ткань и твердые мускулы. Моя голова запрокинулась назад, и я смотрела в черный, кессонный потолок, усеянный тенями от пляшущих свечей, но видела лишь белые вспышки за закрытыми веками.

Он поднялся с колен, и его руки снова обвили меня, подняв так легко, словно я невесомая пушинка. Он перенес меня на широкий диван, заваленный шелковыми и бархатными подушками темных, густых цветов. Я утонула в них, чувствуя, как прохладный шелк прилипает к моей горячей коже.

Он стоял надомной, смотря сверху вниз, и его лицо было серьезным, почти суровым. Он расстегнул пряжку своего камзола и сбросил его. Под ним была тонкая рубашка из черного шелка, открывающая изгибы его торса и бледную, гладкую кожу на шее и ключицах. Он был прекрасен, как мраморное изваяние, и так же пугающе совершенен.

Он лег рядом со мной, опираясь на локоть, и его свободная рука снова пошла в путь по моему телу. На этот раз его пальцы были более настойчивыми, более требовательными. Они обрисовали контур моей груди, заставив сосок напрячься и затвердеть под его прикосновением, затем медленно, неумолимо поползли вниз, по животу, к самой сокровенной, пылающей части меня.

— Ты видишь? — прошептал он, и его губы снова коснулись моего уха, его холодные зубы слегка задели мочку. — Ты вся горишь. Ты вся дрожишь от этого. От меня.

Я не могла ничего ответить. Я могла только дышать, коротко и прерывисто, и смотреть, как его бледная рука скользит по моей коже, такой смуглой и живой по сравнению с его белизной.

Его пальцы нашли то, что искали. Я вскрикнула, когда он коснулся меня, резко задержала дыхание. Его прикосновение было точным, безжалостным и… знающим. Он знал, что делает. Он знал, как прикасаться, как нажимать, как водить пальцами кругами, от которых у меня помутнело в глазах и перехватило дыхание. Это было не грубо, но и не нежно. Это было… методично. Как будто он проводил сложный, тщательно продуманный эксперимент, а мое тело было его лабораторией.

Он наблюдал за мной. Его серебряные глаза не отрывались от моего лица, ловя каждую гримасу, каждую судорогу удовольствия, каждую слезу, выступившую на глазах. Он видел, как я теряю контроль, и это, казалось, доставляло ему глубочайшее удовлетворение.

— Вот так, — повторил он своим низким, гипнотическим голосом. — Отпусти. Отдай это мне. Всю эту… мимолетную, сладкую агонию.

Его пальцы ускорили движение, стали более настойчивыми. Волна за волной накатывало на меня жгучее, всепоглощающее наслаждение, смешанное с леденящим душу осознанием того, кто его причиняет. Я зажмурилась, пытаясь убежать, но было некуда. Только вглубь этого безумия.

4

Его губы, прохладные и влажные, нашли мои. Поцелуй не был нежным. Он был требовательным, властным, исследующим до последней частички. Его язык вторгся в мой рот, и я почувствовала тот же металлический, пряный привкус, что и в его дыхании — вкус древнего вина, полыни и чего-то неуловимого, вечного. Он пил меня, как напиток, выжимая из моего поцелуя всю мою жалкую, короткую жизнь.

В то же время его пальцы не прекращали своей работы. Они двигались с хирургической точностью, выписывая на моем теле узоры из огня и льда. Каждое движение, каждый круговой жест, каждое легкое, почти невыносимое нажатие заставляли меня выгибаться под ним, издавая тихие, сдавленные стоны, которые он поглощал своим поцелуем.

Он отпустил мои губы, и я судорожно вдохнула воздух, пахнущий им, пылью и воском. Его губы сместились к моей груди, и холодный, влажный рот закрылся вокруг соска. Я вскрикнула от неожиданного контраста — горячей кожи и прохладных губ, острого языка. Он ласкал меня языком и зубами, заставляя боль и удовольствие слиться воедино в один ослепляющий вихрь.

Его свободная рука скользила по моему внутреннему бедру, раздвигая мои ноги шире. Его пальцы, все такие же прохладные и умелые, снова нашли ту горячую, пульсирующую точку, но теперь его прикосновения были еще более целенаправленными, еще более… интимными. Он не просто касался. Он владел. Он знал каждый сантиметр моего тела лучше, чем я сама.

— Ты уже близко, не так ли? — прошептал он, и его голос, низкий и густой, как мед, вибрировал у самой моей груди. — Я чувствую, как ты трепещешь. Как эта мимолетная жизнь в тебе рвется наружу. Дай ей выйти. Покажи мне.

Я не могла больше сопротивляться. Его слова, его прикосновения, сам его взгляд, прикованный к моему лицу, свели все мои мысли в единый, пылающий комок желания. Я закинула голову назад, впиваясь пальцами в шелк подушек, и моё тело взорвалось.

Волна экстаза накрыла меня с головой, слепящая, оглушающая, выворачивающая наизнанку. Я кричала, но не слышала собственного крика — его заглушал гул в ушах и огненная пустота, поглотившая меня. Судороги удовольствия били по мне снова и снова, и сквозь застилавшее зрение марево я видела его лицо над собой — прекрасное, холодное и абсолютно удовлетворенное. Он наблюдал за моей кульминацией, как зритель за финальным актом пьесы, и в его серебряных глазах горел голодный, ненасытный интерес.

Конвульсии постепенно стихли, оставив после себя дрожь и полную, оглушающую пустоту. Я лежала, раскинувшись на шелках, тяжело дыша, чувствуя, как горячая кожа холодеет на воздухе. Он медленно убрал руку, и я непроизвольно вздрогнула от потери контакта.

Он поднялся надомной, все так же опираясь на руки, и его взгляд скользил по моему лицу, моей груди, моему животу, залитому слабым свечным светом. На его тонких губах играла едва заметная, но безжалостная улыбка.

— Интересно, — произнес он задумчиво, и его палец, все еще влажный от меня, провел по моей нижней губе, заставляя меня снова содрогнуться. — Такая интенсивность. Такая… яркость. И все это угаснет за какие-то несколько десятилетий. Какая расточительность.

Он наклонился снова, и я зажмурилась, ожидая нового прикосновения, нового нападения на мои чувства. Но он лишь поднес свое лицо к моей шее, прямо к тому месту, где пульсировала жила, и глубоко вдохнул, словно вдыхал аромат редкого цветка.

— Нет, — тихо сказал он, больше себе, чем мне. — Еще нет. Это было бы слишком просто.

Он отстранился и поднялся с дивана с той же змеиной грацией. Он подобрал свой сброшенный камзол и снова надел его на плечи, поправляя складки ткани с видом человека, закончившего важную, но не особенно интересную работу.

Я лежала, все еще не в силах пошевелиться, чувствуя, как стыд, унижение и остатки дикого, неконтролируемого удовольствия борются во мне. Слезы снова навернулись на глаза и покатились по вискам, растворяясь в волосах.

Он заметил это. Он подошел к камину, взял кубок и снова отпил из него. Потом повернулся ко мне, и его лицо снова стало маской холодной, отстраненной учености.

— Не плачь, — сказал он, и в его голосе не было ни капли утешения. — Ты дала мне нечто ценное. Миг подлинного… ощущения. В этом мире, полном вечной, застывшей красоты, это редкая монета. Ты будешь жить. Пока будешь меня развлекать.

Он указал на дверь в глубине комнаты, которую я раньше не заметила.
— Там комната для отдыха. И вода для омовения. Приведи себя в порядок. Ты пахнешь… человеческим страхом. И еще кое-чем. Это может привлечь не тех гостей.

С этими словами он повернулся и снова устроился в кресле у камина, взяв в руки одну из потрепанных книг. Он вычеркнул меня из своего поля зрения так же легко, как и впустил в него.

Я медленно, будто сквозь сироп, поднялась с дивана. Ноги дрожали. Я подобрала с пола его тяжелый плащ и, кутаясь в него, поплелась к указанной двери, чувствуя на себе его взгляд, который, я знала, следил за мной, даже если он делал вид, что читает.

5

Я закрыла за собой дверь, прислонившись к прохладному дереву спиной, и на мгновение просто стояла, пытаясь перевести дух. В крошечной комнатке, куда я вошла, было темно, но мой взгляд, уже привыкший к полумраку этого места, различал очертания купели, высеченной из того же черного камня, и кувшины, расставленные на каменной полке. В воздухе висел запах влажного камня и каких-то горьких трав.

Я закрыла за собой дверь, прислонившись к прохладному дереву спиной, и на мгновение просто стояла, пытаясь перевести дух. В крошечной комнатке, куда я вошла, было темно, но мой взгляд, уже привыкший к полумраку этого места, различал очертания купели, высеченной из того же черного камня, и кувшины, расставленные на каменной полке. В воздухе висел запах влажного камня и каких-то горьких трав.

Я подошла к купели и заглянула внутрь. Вода была чистой и, к моему удивлению, теплой. Парок поднимался от ее поверхности. Как они это делают? Магия? Геотермальные источники? Неважно. Я сбросила плащ на каменный пол и, все еще дрожа, шагнула в воду.

Теплота обняла мое измученное тело, смывая с кожи остатки холодного пота, пыли с той каменной плиты и… его. Следы его прикосновений. Я погрузилась с головой, пытаясь смыть с себя все это — и физические следы, и воспоминания о тех ледяных пальцах, о том, как мое собственное тело предавалось ему с дикой, животной страстью. Я терла кожу, пока она не стала красной и чувствительной, но ощущение его рук, его взгляда, его голоса не уходило. Оно въелось глубже, чем грязь.

Когда я вышла из воды и обернулась грубым, но мягким полотном, лежавшим рядом, я почувствовала себя немного… иначе. Не чище. Не спокойнее. Просто чуть более собранной. Яркая, ослепляющая волна паники и страсти схлынула, оставив после себя тягучее, тревожное недоумение.

На полке рядом с кувшинами я нашла сложенную одежду. Простое платье из темно-серого мягкого полотна, без украшений, с длинными рукавами и высоким воротником. Оно пахло той же полынью, что и он. Я надела его. Оно было велико мне, но это было лучше, чем его плащ или собственная нагота.

Я не решалась выйти. Что ждало меня там? Он с книгой? Новое унижение? Я прижалась ухом к двери, но слышала лишь потрескивание огня в камине. Тишина.

Собравшись с духом, я открыла дверь и выглянула. Казимир все так же сидел в кресле, погруженный в чтение толстого фолианта в кожаном переплете. Он даже не поднял глаз. Казалось, я его больше не интересовала. Как игрушка, которой поиграли и отложили в сторону.

Я постояла у двери, не зная, что делать. Сесть? Уйти? Спросить?

— Ты можешь сидеть, — раздался его голос, все так же не отрываясь от книги. — Или не сидеть. Мне все равно. Но если ты выйдешь за дверь этой комнаты без меня, твои шансы быть разорванной на куски существенно возрастут. Местная знать… ценит свежесть.

Я медленно подошла к дивану и уселась на самый его край, поджав ноги под свое новое платье. Я смотрела на него. На его идеальный профиль, освещенный огнем камина, на длинные пальцы, перелистывающие страницы. Он выглядел… обыденно. Как человек, устроившийся с книгой вечером. Эта обыденность была страшнее всего.

— Что… что это за место? — снова спросила я, и мой голос прозвучал чуть громче и увереннее, чем раньше. — Ноктюрн? Кто вы все? Вы… вампиры?

Он медленно отложил книку, положив в нее закладку из темного шелка, и повернул ко мне свое безразличное лицо.
— «Вампиры» — это грубое, простонародное слово, придуманное теми, кто боится темноты, но не понимает её. Мы — Дети Ночи. Аристократия Вечного Заката. И да, это Ноктюрн. Последний оплот нашей расы в этом слое реальности.

— А как… как я сюда попала?
— Я уже сказал тебе. Я не знаю. Это невозможно. Ритуалы перемещения между мирами требуют колоссальной энергии, подготовки и… жертв. Ты же просто упала с неба. На наш самый священный артефакт. Это либо чья-то невероятно сложная и изощренная шутка, либо… — он замолчал, и в его глазах промелькнула искорка чего-то похожего на досаду, — …невероятная, раздражающая случайность.

— А что это был за камень? Тот, на котором я… проснулась?
— Камень Пробуждения. На нем новорожденные нашего рода обретают первые ощущения, первую силу после трансформации. Ты осквернила его своим… теплом. Своей смертностью. — Он сказал это без злости, с констатацией факта.

Вдруг снаружи, за дверью в коридор, послышались голоса. Громкие, натянутые. Один — высокий, с ноткой истеричного шипения, другой — низкий, ворчливый.

— …я говорю тебе, я чувствовал! Сквозь все эти заклятья и барьеры! Вспышку чистой, неразбавленной жизни! Прямо в чертогах Владыки! — это был первый голос.
— Ты и прошлой ночью «чувствовал», что в погребе завелись крысы-оборотни, Ксаверий. Расслабься. Выпей вина. — Второй голос звучал устало.

— Нет! Это было иначе! И запах… новый, неизвестный запах! Слабый, но… интригующий!

Дверь в покои Казимира распахнулась без стука. На пороге стояли двое. Один — высокий, худой, с лицом аристократичной костлявости и длинными черными волосами, собранными в сложную, но слегка растрепанную прическу. Его глаза, ярко-желтые, как у хищной птицы, сразу же устремились на меня, и он издал торжествующий, шипящий звук.

— Вот! Видишь, Малькольм? Я же говорил! Диковинка!

Второй был ниже, шире в плечах, с бритой головой и густой черной бородой. Его глаза были темными, почти черными, и смотрели на все с нескрываемым скепсисом. На нем был практичный, но дорогой дублет из темной кожи, испещренный боевыми шрамами.

Казимир медленно поднялся со своего кресла. Его лицо не выражало никаких эмоций, но воздух в комнате стал гуще, тяжелее.
— Ксаверий. Малькольм, — произнес он, и его тихий голос перекрыл все остальные звуки. — Вы забыли просить audience.

Высокий, Ксаверий, заерзал на месте, но его жадный взгляд не отрывался от меня.
— Прости, Владыка. Но вибрации… запах… это же невозможно скрыть! Что это… это за… существо?

— Это мое, — ответил Казимир просто, и в этих двух словах прозвучала такая окончательность, что даже Ксаверий отступил на шаг. — И его присутствие не должно вас беспокоить.

6

Я замерла, чувствуя, как взгляд Ксаверия буквально скользит по моей коже, словно липкие щупальца. Он не скрывал своего любопытства, смешанного с брезгливым интересом, как будто я был редким, но потенциально ядовитым насекомым. Малькольм же смотрел на меня с откровенным недоверием, его темные глаза оценивали угрозу, и я, очевидно, ее не представляла.

— Твое? — прошипел Ксаверий, и его тонкие брови взлетели вверх. — Но… откуда? Она пахнет… пылью. И солнцем. Это оскорбительно для обоняния.

— Мое обоняние, кажется, не так легко оскорбить, — холодно ответил Казимир. Он сделал шаг вперед, и оба гостя инстинктивно отступили еще на шаг. В его позе не было угрозы, но была абсолютная, неоспоримая власть. — И мое терпение тоже имеет пределы. У вас есть дела, господа? Или вы пришли исключительно, чтобы потревожить мой покой и… мою собственность?

Последнее слово прозвучало с особой, леденящей ударностью. Собственность. Я съежилась на диване, чувствуя, как платье, пропитанное его запахом, вдруг стало казаться мне клеткой.

Малькольм первым опомнился. Он кивнул, коротко и почтительно.
— Прости, Владыка. Падальщики. У восточных ворот. Снова. Говорят, что почуяли слабость в стенах. Ищут лазейку. Ксаверий решил, что это как-то связано с… с этим. — Он кивнул в мою сторону.

— Падальщики всегда ищут лазейку, — Казимир медленно прошел к камину и снова взял свой кубок. Он казался совершенно невозмутимым. — Это не новость. Усильте дозоры. И займитесь делом, Малькольм. А ты, Ксаверий… — он повернулся к высокому аристократу, и в его серебряных глазах промелькнула искра холодного огня, — займись своим. Искусством. Или чем-то еще, что отвлечет тебя от поиска призраков в моих покоях.

Ксаверий надул губы, обиженно, словно ребенок, но не посмел возражать. Он бросил на меня последний жадный взгляд и, развернувшись на каблуках, вышел из комнаты, его плащ из тончайшего черного шелка взметнулся за ним. Малькольм задержался на секунду.

— Казимир, — его голос стал чуть тише, почти доверительным. — Они говорят не просто о слабости. Они говорят о… трещине. О свежем разломе в барьерах. О том, что пахнет чужим миром. И запах… он исходит отсюда.

Он не стал смотреть на меня, его взгляд был прикован к Казимиру.
— Я знаю, — ответил Владыка Ноктюрна, и его голос наконец утратил часть своей ледяной отстраненности, в нем появилась усталая тяжесть. — Я разберусь. Сначала — с падальщиками. Потом… с этим.

Малькольм кивнул, явно удовлетворенный, и вышел, тяжело притворив за собой дверь.

В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием пламени. Казимир стоял спиной ко мне, глядя на огонь. Я сидела, боясь пошевелиться, пытаясь переварить услышанное. Падальщики. Трещина в барьерах. Чужой мир. Это все было из-за меня? Я была этой… трещиной?

Он обернулся. Его лицо снова было маской холодного спокойствия, но в глазах я увидела тень чего-то другого. Не раздражения. Не любопытства. Скорее… озадаченности.

— Ты слышала? — спросил он.

Я кивнула, не в силах вымолвить слова.

— Хорошо. Экономь мое время на объяснения. Твое появление здесь создало… нежелательный резонанс. — Он отпил из кубка и поморщился, словно вино вдруг стало горьким. — Мои… подданные… нервничают. Внешние враги почуяли возможность. Ты стала центром кризиса, Анна из Подмосковья. И пока я не пойму, что с тобой делать, тебе лучше оставаться здесь, в моих покоях. Это самое безопасное для тебя место. Относительно.

«Относительно безопасное». Слова повисли в воздухе, наполненном смыслом. Безопасное от других, но не от него самого.

— А что… что такое падальщики? — прошептала я.

Он усмехнулся, и это было короткое, сухое движение губ.
— Отбросы. Гниль, что копошится у наших стен. Существа, которые не смогли пережить Преображение или были изгнаны за свои преступления. Они жаждут нашей силы, нашего мира. Они питаются страхом, болью и… свежей плотью. Твоя для них была бы изысканным деликатесом.

Меня снова затрясло. Он наблюдал за этим с тем же клиническим интересом.

— Не бойся. Пока ты под моей защитой, они до тебя не доберутся. — Он снова подошел к своему креслу и сел, снова взяв книгу. — Тебе следует отдохнуть. Твоя… человеческая конституция, я полагаю, требует сна. Комната твоя. Не выходи без меня.

Он указал на ту самую дверь, из которой я вышла. Теперь она выглядела не как убежище, а как узилище.

— Я… не могу уснуть, — сказала я честно. Мой разум лихорадочно работал, перебирая обрывки ужаса, стыда и этой новой, леденящей информации.

Он взглянул на меня поверх книги.
— Скучно? Хочешь еще развлечений? — спросил он, и в его голосе снова зазвучала знакомая, опасная нотка.

— Нет! — вырвалось у меня слишком громко и резко. Я поправилась, стараясь говорить спокойнее. — Нет. Просто… я не понимаю. Ничего. Мне нужны… ответы.

Он отложил книгу с легким вздохом, как взрослый, которого отвлекает настырный ребенок.
— Какие же? Ты попала в мир, которым правят мои сородичи. Мир вечной ночи. Ты оказалась здесь благодаря стечению обстоятельств, которое я пока не могу объяснить. Ты представляешь угрозу стабильности этого места просто своим присутствием. И теперь ты моя… гостья. Пока я не решу иначе. Какие еще ответы тебе нужны?

— А что такое Преображение? — спросила я, хватая первую пришедшую в голову тему, чтобы отвлечь его от мыслей о «развлечениях».

Его брови чуть приподнялись.
— Любопытство? Хорошо. Это лучше, чем истерика. Преображение — это наш… обряд инициации. Ритуал, через который проходят те, кто желает присоединиться к нашей расе. Он сложен. Болезнен. Многие не выживают. Те, кто выживает, но не выдерживает его до конца… становятся падальщиками. Обугленные, разбитые существа, вечно жаждущие того, чего не могут достичь.

— А вы… вы все прошли через это?
— Мы, аристократия? Нет.