Исповедь

Книга 1

Глава 1

Пятница, 21:10, Манхэттен

В ночь первого убийства в городе давали знаменитую ораторию Генделя. Стены собора Святого Патрика резонировали от божественных звуков «Мессии», наполняя высоким чувством даже самые немузыкальные души. Под гулкие своды снова и снова устремлялись волны величественных гимнов — словно невидимая птица не оставляла попыток покинуть клетку и воспарить в темное небо.

В первом ряду у прохода сидели двое. Отец внимал любимой музыке, по привычке прикрыв глаза. Взгляд молодого человека скользил по лицам хористов. Все они были в сливавшихся черных одеждах и казались приливным валом, замершим в своей наивысшей точке перед одинокой фигуркой дирижера, чья седая шевелюра быстро и ритмично вскидывалась то вверх, то чуть вбок. Время от времени молодой человек переводил глаза на отца. Ему нравилось следить за его сомкнутыми, чуть подрагивающими веками и разделять с ним наслаждение от звучавшей музыки.

Месяц назад Уилл Монро-младший получил работу, о которой мечтал с момента приезда в Америку. Ему не было и тридцати, а он уже стал счастливым обладателем корочки штатного корреспондента «Нью-Йорк таймс». Нет, он не шел по стопам своего отца. Старший Монро был юристом. Вернее сказать, одним из самых известных юристов в этой стране. И занимал высокое кресло федерального судьи в Апелляционном суде США. Отец хорошо знал цену жизненному успеху и радовался за сына, которому повезло выбиться в люди так рано.

Уилл-младший почувствовал крепкое отцовское рукопожатие…

В ту же минуту, но в другом конце города, Говард Макрей услышал за спиной шаги. Он не испугался, как это сделал бы любой другой на его месте, окажись он один в поздний час в Браунсвилле, в этом забытом Богом микрорайоне Бруклина, представлявшем собой огромный наркопритон. Но Макрей был не таков. Он знал здесь каждый закоулок, каждую подворотню. И его в Браунсвилле знали.

Старый сутенер и содержатель борделя, занимавшийся своим ремеслом вот уже более двух десятков лет, Макрей привык считать себя частью местного ландшафта. С Браунсвиллом его связывали почти кровные узы. Хотя как раз крови-то он, хитрая лиса, здесь никогда, не проливал. Один из немногих. Ему всегда удавалось ладить с уличными бандами, и они не посягали на его нейтралитет. Даже в дни самых жестоких разборок, когда одна вооруженная до зубов половина Браунсвилла шла на другую, Говард оставался цел и невредимо заправлял своим хозяйством как ни в чем не бывало. Конкурентов у него не было. Никому и в голову не пришло бы поставить своих девочек на территорию Говарда.

Поэтому, услыхав шаги за спиной, он не испытал страха. И лишь через пару минут обратил внимание на то, что их звук явно приближается. Вот это Говарда насторожило. По всему выходило, что его кто-то преследует, пытается догнать. Но кто и с чего вдруг? Говард небрежно кинул взгляд через плечо и… споткнувшись, едва не упал на мостовую. С трудом удержав равновесие, он мгновенно обернулся навстречу опасности. В лицо ему смотрел ствол. Да такой, какого ему в жизни видеть не приходилось. Это был даже не ствол, а то ли гарпун, то ли арбалет, с какими охотятся на морских животных.

Уилл давно перестал различать в хоре отдельные голоса. Его слух воспринимал теперь лишь единое и мощное звучание, словно раздуваемое мехами огромного, тонко настроенного органа. Рокочущий голос, вливавшийся в уши, торжественно возвещал:

…И явится слава Божья, и узрит всякая плоть,

Ибо уста Божьи се изрекли.

* * *

Говард Макрей никак не мог решиться на бегство. Вся душа его рвалась прочь, но он не двигался с места. Это было странно. Это не укладывалось в его сознании. В какой-то момент он наконец понял, что ему мешает — легкое жжение в правой ноге повыше колена. Словно от укуса комара. И онемение, быстро распространявшееся от эпицентра во все стороны. «Беги!» — отчаянно взывал к нему внутренний голос. Но тело уже почти не слушалось Говарда. Он сделал шаг назад, запнулся, сделал еще шаг… Как же тяжело давалось каждое движение… Тащишься, будто по колено в песке… Черт, что за напасть…

Правая нога отнялась вконец. А вскоре страшное оцепенение распространилось и на руки. Сначала они непроизвольно затряслись, затем безвольно повисли по бокам, как плети. Тупая, непреодолимая усталость сковала все тело. Судорожные мысли еще пометались немного, тщетно пытаясь отыскать путь к спасению, но вскоре волна покоя накрыла и их. Говард будто погрузился в воду с головой. Он уже не сопротивлялся. У него не осталось сил.

Туман с глаз спал, и он обнаружил себя лежащим на мостовой с неловко подвернутой правой ногой. Тело ему не повиновалось. Он попытался поднять глаза, и это ему удалось. Но он не увидел ничего, кроме холодного отсвета луны. На широком стальном лезвии огромного клинка.

У Уилла резко участился пульс. «Мессия» близилась к кульминации. Все чувствовали это — и отец, и другие слушатели, сидевшие за их спинами. Под своды собора вдруг взлетело чистое сопрано:

…Если Бог за нас, кто против нас?

Кто будет обвинять избранных Божиих?

Бог оправдывает! Кто осуждает?

* * *

Макрей ясно видел нож, зависший над его беззащитной грудью. Он изо всех сил напрягал зрение, пытаясь разглядеть того, кто прятался за отсветом стали, но не мог различить не то что лица, даже силуэта. И тогда он вновь переключил все внимание на лезвие. Казалось, оно вобрало в себя весь скудный свет луны, пролившийся этой ночью на трущобы Браунсвилла. Говард удивлялся самому себе. Он должен был испытывать животный ужас. Внутренний голос подсказывал, что именно это он сейчас и переживает. Но паника билась где-то глубоко, а на поверхности ничто не нарушало состояния созерцательного покоя. Нечто похожее, наверно, творится в душе спортивного комментатора, наблюдающего за матчем не со стадиона, а из тихой телестудии в другом конце страны. Говард бесстрастно отметил, что лезвие ножа качнулось и отдалилось, будто занесенное для удара. Ни одна жилка не дрогнула в его лице. Словно все это происходило не с ним.

Книга 2

Пятница, 21:43, Ченнаи, Индия

Вечера уже были более или менее сносными. И все же Санжай Рамеш предпочитал городской жаре искусственную прохладу кондиционированного воздуха офиса. По привычке он отправился домой только после захода солнца.

Тем самым он убивал сразу двух зайцев: во-первых, не мучился от духоты; во-вторых, избегал встречи с болтливыми тетками, которые допоздна засиживались на скамейке у его дома, перемывая косточки каждому прохожему. Самое обидное, что среди них он часто видел и собственную мать. В таких случаях ему приходилось останавливаться и рассказывать, как прошел день. Это было для Санжая сущим наказанием. Он рос замкнутым и стеснялся любой компании.

К тому же то, что местные жители называли прохладой, любой человек, привыкший к благам цивилизации и северному климату Европы и Америки, счел бы изощренной пыткой. Санжай Европу и Америку в глаза не видывал, но кондиционеры боготворил. Авиационный ангар, в котором располагался их офис — пчелиные соты индивидуальных кабинок на четырех этажах, — продувался автоматикой насквозь и с утра до позднего вечера дарил райское ощущение истинной прохлады и комфорта. Офис был для Санжая любимым местом во всем городе.

Он работал в колл-центре [7] — одном из тысяч, разбросанных по всей Индии. Он и сотни других таких же молодых индусов ежедневно принимали сотни звонков со всех концов света, выдавая справки по самым разным запросам. Английские бабушки уточняли расписание рейсов в США, куда собирались, чтобы проведать внуков. Жители Филадельфии недоумевали по поводу повышения тарифов на телефонные переговоры. Туристов из Маклсфилда интересовало расписание поездов до Манчестера. И так далее и тому подобное. Самое удивительное, что все эти люди и не подозревали о том, что на их звонки отвечали операторы, находившиеся на другом краю света.

Санжай любил свою работу. Для восемнадцатилетнего юноши его зарплата была более чем достойной. К тому же никто не запрещал ему оставаться на рабочем месте во внеурочное время и заниматься своими делами. Именно это и привлекало его больше всего. Личная кабинка, в которой было все, что требовалось: стул, стол и компьютер с безлимитным широкополосным Интернетом.

Санжай был молод, но в виртуальном мире считался ветераном. В это трудно было поверить, глядя на невысокого щуплого подростка. Но факт оставался фактом: Санжай вырос вместе с этим миром, а впервые вышел в Интернет еще в те времена, когда в Сети насчитывалось всего несколько сотен сайтов. Потом их число начало расти в геометрической прогрессии, но Санжай никогда не терялся в этом мире, ибо мужал и набирался опыта столь же стремительно. В последние годы Интернет разросся просто невообразимо. Он походил уже на целую параллельную вселенную. И Санжаю нравилось посещать ее каждый день. Да, собственно, он фактически жил в ней. Он открывал новые страны и новые континенты, появлявшиеся в этой вселенной, в момент их зарождения. Не выходя из своей крохотной спаленки или из рабочей кабинки колл-центра, он путешествовал по Бразилии, участвовал в политических дебатах по поводу войны в Югославии, смеялся над комедийными мультиками индонезийских аниматоров, изучал историю кельтов, постигал науку восточных единоборств на сайтах тайваньских сэнсэев. Ему все было доступно в этом мире, где для него не существовало запертых дверей.

Он видел все, что был способен показать ему Интернет. Не только то, что восхищало его и пробуждало в нем интерес, но и то, на что не хотелось смотреть. То, с чем он однажды решил бороться. Несколько месяцев у него ушло на разработку детальной стратегии его личной войны, и только сутки назад он понял, что по-настоящему готов ее начать.

Санжай был хакером. Он стал им в возрасте пятнадцати лет, как и многие, подобные ему. Одно время он развлекался тем же, чем и другие, — просматривал карты ракетных целей НАТО, останавливался за миг до отключения всей электроники Пентагона, добирался до святая святых штаб-квартир интернациональных корпораций… Но всякий раз Санжай убирал пальцы с клавиатуры за мгновение до того, как переступить порог чужих владений. Он не собирался никому вредить. Его это не привлекало. Он не хотел умножать людские страдания, которых — Санжай уже успел это понять — хватало в мире и без него.

Это было давно. Тогда в нем жило сочувствие ко всем. Лишь позже он научился ненавидеть тех, кто не был достоин сочувствия, и в его словаре появился термин «враг». И тогда он впервые задумался об идее противостояния, войны… Одержимый жаждой действия, он провел за компьютером десятки бессонных ночей. И вот наконец его оружие было отточено и наведено на выбранные цели.

Санжай написал программу поистине гениального компьютерного вируса, способного за считанные дни распространиться по всему миру — точно так же, как распространялись вирусы, изобретенные многими его коллегами-хакерами и другими, которых уместнее было бы называть иначе — кракерами [8].

Почти два месяца Санжай потратил лишь на то, чтобы отладить схему воспроизводства, совершенствования и дистрибуции вируса. В какой-то момент это настолько захватило его, что он даже забыл о конечной цели всего предприятия и был одержим только технической стороной дела. Как и большинство его компьютерных собратьев, вирус Санжая должен был разлететься по всему свету при помощи виртуальной сети и затаиться в миллионах компьютеров рядовых пользователей от Гонконга до Ганновера, раскидывая свои невидимые щупальца все шире и глубже. Люди, беззаботно просиживавшие ночи напролет за сетевыми играми, или отсылавшие электронные письма своим друзьям из других стран и городов, или даже просто дремавшие за клавиатурой, и не подозревали о том, что в эти самые минуты в их компьютерах вовсю трудился маленький, почти живой чужой организм, рассылая свои споры всем адресатам, до которых только мог добраться.