Испытание слепотой

Испытание слепотой

Боль пришла не как удар, а как кинжал, вонзенный прямо в мозг через глазницу. Артем «Резак» Колчин даже не увидел правый хук Сергея «Бурана» Кротова – тот пришел из слепой зоны, из мертвого угла, что всегда был ахиллесовой пятой Резака, его личной геенной огненной. Хук был коротким, жестким, словно обух топора, и пришелся не в челюсть, а чуть выше, в скулу, с диким углом, заставившим череп Артема с хрустом провернуться на позвонках. В ушах взвыла сирена, не арендная, а внутренняя, адская. Мир в его левом глазу – единственном, что еще видел после того, как Буран в первом раунде рассек ему дугу над правым бровью и кровь, густая и теплая, как расплавленный металл, залила зрачок – этот мир вдруг взорвался фейерверком из черных молний и алых брызг.

— Ёб твою мать! – хрипло выдохнул он, не крик, а стон вырванных внутренностей, и рухнул на канаты, ощутив под коленями не твердость ринга, а зыбкую пустоту болота.

Он не видел, как рефери бросился между ними, как тренер, старый Валера, с лицом, искаженным предчувствием беды, лез через канаты. Он чувствовал только боль. Не тупую, а острую, живую, пульсирующую прямо в глазном яблоке. Как будто кто-то вколотил ему в голову раскаленный гвоздь и теперь методично, с наслаждением, проворачивал его туда-сюда. Из правого глаза, залитого кровью и потом, мир был багровым, расплывчатым адом. Из левого – только чернота, прошиваемая вспышками невыносимого белого света, как от электросварки. Каждый световой удар отзывался новой волной тошноты, сжимавшей горло.

— Глаз… блядь, глаз! – захрипел Артем, пытаясь подняться, но Валера уже прижимал его, грубо, по-отечески.

— Лежи, дурак! Не дергайся! Всё, Резак, всё… – голос тренера дрожал. – Врача! Сюда, блять, врача быстрее!

В раздевалке пахло потом, кровью, дешевым дезодорантом и страхом. Врач, щуплая женщина с усталыми глазами, светила ему в зрачки фонариком. Артем зажмурился от новой волны боли.

— Не дергайся, Артем, – сказала она мягко, но твердо. – Правый – контузия, отек, рассечение. Гематома. Но левый… Левый меня пугает. Сетчатка. Подозрение на отслойку. Срочно в клинику, на МРТ. Сейчас же.

— Отслойка? – Артем попытался сесть, мир поплыл. – Это… это пиздец? Полная?

— Не паникуй раньше времени, – врач избегала его взгляда. – Но шансы… есть. Надо смотреть.

Шансы. Это слово висело в лимузине, который вез его в частную клинику «Око», висело тяжелым, влажным саваном. Артем сидел, откинув голову на подголовник, прикрыв правый глаз повязкой, левый – холодным компрессом. В ушах все еще гудело. Он чувствовал липкую кровь на щеке, вкус железа на языке. И страх. Холодный, парализующий страх, которого он не знал никогда, даже в самом жестоком нокдауне. Страх не боли, а тьмы. Вечной, беспросветной.

Алиса встретила его в клинике. Она ворвалась в палату, где его готовили к обследованию, как ураган – в дорогих духах, в меховой куртке, которая стоила как его месячный гонорар за бой рангом ниже. Ее лицо, безупречное, как фарфоровая кукла, было искажено не страхом за него, а яростью.

— Ты что, совсем еблан, Артем?! – зашипела она, не обращая внимания на медсестер. – Я же говорила! Говорила, что Буран – бомба замедленного действия! Что он бьет грязно! Что тебе надо было левым джебом держать его на дистанции, а не лезть в размен! Ты думал чем? Жопой?! Твоей пустой башкой?!

Он смотрел на нее одним глазом. Видел, как гнев искажает ее красоту, делая ее хищной, чужой. Видел не боль, а страх за свои планы: виллу в Сочи, яхту, выход в мировой топ, который вот-вот должен был случиться. Она была его девушкой, его талисманом, его будущей женой, как она сама не раз заявляла. Но сейчас он видел только расчетливый ужас инвестора перед крахом проекта.

— Алис… – попытался он хрипло.

— Молчи! – она отрезала. – Просто молчи! Я сейчас с директором клиники поговорю. Они обязаны тебя поставить на ноги. Обя-за-ны! Ты слышишь? Иначе я им всю эту их помойку разнесу в щебень! – Она резко развернулась, ее каблуки гулко застучали по кафелю, оставляя за собой шлейф дорогих духов и ледяного презрения.

Диагноз был как приговор, зачитанный монотонным голосом палача: «Травматическая отслойка сетчатки левого глаза. Обширная. Требуется срочное хирургическое вмешательство. Прогноз… осторожный. Высокий риск необратимого снижения зрения, вплоть до полной его потери. Возвращение в профессиональный спорт… крайне сомнительно».

После операции был мрак. Буквальный. Глаз был заклеен плотной повязкой, под которой пульсировала адская боль. Правый видел сквозь пелену отека и капель лишь размытые пятна света. Артем лежал, прикованный к капельнице, к этой белой койке в белой палате, и чувствовал себя трупом. Пустым сосудом. Его мир – ринг, свист кулаков по воздуху, рев толпы, сладкий вкус победы – рухнул. Осталась только боль и запах больницы: антисептик, лекарства, отчаяние.

Алиса пришла на третий день. Он услышал ее шаги, узнал запах духов. Сердце екнуло слабой надеждой. Может, она пришла поддержать? Просто испугалась тогда?

— Ну что, герой? – ее голос был холоден, как скальпель. – Отлеживаешься?

Он попытался повернуть голову в ее сторону.

— Алис… темно…

— Темно? – она фыркнула. – Это тебе еще не темно, милый. Темно будет, когда контракты расторгнут. Когда спонсоры отвернутся. Когда твои долги по кредитам на ту дуру-машину и квартиру в центре накроют тебя с головой. – Она замолчала, он слышал, как она ходит по палате. – Врачи сказали, шансы 50/50. Что зрение может не вернуться. А если вернется – боксу конец. Ты же понимаешь? Ты – инвалид, Артем. Инвалид с долгами.