Испытание Веры

Глава 1. Первый шаг.

Вера замерла у самого начала тропы. Здесь асфальт окончательно сдавался, крошась и уступая место узкой земляной полосе, которая ныряла прямиком в сосновый сумрак.

Она прикрыла глаза ладонью от весеннего солнца — ещё не жгучего, но уже беспардонно яркого. Оно насквозь прошивало молодую листву, превращая её в россыпь зелёных искр. Воздух здесь был совсем другим: плотным, с привкусом терпкой хвои и сырого холода, затаившегося в низинах, где ещё не до конца растаял снег. Рюкзак непривычно оттягивал плечи — единственный груз, напоминавший о том, что она здесь одна. Никакого телефона , никакого навязчивого тиканья уведомлений, никаких селфи по пути. Только бумажная карта, компас в кармане, фонарик, вода и два бутерброда в фольге. Путь в одну сторону должен был занять около двух часов, как обещал буклет, и Вера посчитала, что взятого будет достаточно.

Впереди тропа плавно уходила вверх, к холму. На карте он казался невзрачным бугорком, но здесь, вживую, выглядел как настоящий порог в другой мир. Лес вокруг не молчал — он дышал и наблюдал, словно желая испытать её, достойна ли она тех ответов, за которыми пришла. Запах прелой земли и липкой смолы кружил голову, вытесняя из памяти стерильный дух офиса и аромат дешёвого кофе из автомата.

Вера глубоко вдохнула, до боли в груди. И шагнула.

Первый шаг — обычный, ничем не примечательный. Затем второй. Левая, правая. Подошва кроссовок мягко спружинила на хвойной подстилке. Но внутри будто сдвинулась шестерёнка в механизме, который годами стоял на паузе.

Я всегда была хорошей девочкой, правильной, — мысль кольнула привычно и нудно.

Я много лет жила с мыслью, что мне достаточно этого «правильно» и «нормально» , но на самом деле — это трясина, которая затягивает всё глубже и глубже. Когда у тебя «всё хорошо» ты не чувствуешь права жаловаться, ведь существует много людей, которым действительно плохо. И ты молчишь, но продолжаешь гнить изнутри.

Она шла глубже, и тени сосен ложились на её куртку полосами. Перед глазами мелькали картинки из прошлого: мама, аккуратно заворачивающая ей завтраки; красный аттестат; похвала соседей при встрече в подъезде старенькой хрущовки; экономический факультет, потому что папа сказал «это билет в стабильное будущее». Вся её жизнь была выстроена как под линейку. «Перспективная» — слово, которое теперь ощущалось как приговор. Стабильность присутствовала, конечно. Но в основном в недосыпе, выгорании и скуке.

Работа. Зарплата. Дима — такой спокойный, такой надёжный… Пять лет «обычной» жизни в сером коридоре между метро и сериалом по вечерам.

Вера усмехнулась. Здесь, среди этих узловатых стволов, её «правильная» жизнь казалась плоской картонной декорацией, которая начала трещать по швам.

Тропа становилась круче. Под ногами захрустели шишки, кое-где блестели зеркальные лужицы, в которых небо казалось темнее и глубже. Вера вспомнила тот понедельник, когда нашла рекламный буклет под дворником своей старой «Лады». Отель «Лесной». Свежий лесной воздух, ароматные травяные чаи у костра. Отдых для души и тела». Фото: деревянные домики среди сосен, пар от горячих чанов, люди в махровых халатах с блаженными улыбками. А внизу, мелким шрифтом, список «достопримечательностей»: «Тропа Желаний — подъём на священный холм. Оставьте мысли о прошлом внизу, загадайте желание наверху — и оно сбудется. Многие возвращаются другими».

Вера тогда фыркнула. Сбылось желание? Серьёзно?

Но адрес запомнился. Место было не так далеко — пара часов езды от города, в сторону старых лесов у реки. Она даже загуглила отзывы: «волшебное место», «чувствуешь себя заново рождённой», «не берите телефон — правила».

Тур стоил дорого. Вера посчитала в уме — и поняла, что не потянет. Времени на отдых тоже не было: работа, отчёты, Дима, который ждал ужин. Но тропа… тропа не стоила ничего. Просто приехать, припарковаться у указателя, пройти пешком день и вернуться. Один день. Один день, чтобы хоть что-то почувствовать иначе.

Она сунула буклет в бардачок и забыла.

А потом, в один из вечеров, когда Дима снова сказал «давай не будем торопиться с свадьбой, нам и так хорошо», а она кивнула и пошла мыть посуду, буклет вдруг всплыл в памяти.

Вера достала его из бардачка на следующий день. Перечитала. Посмотрела на фото холма — с виду обычный, поросший берёзами и соснами, с деревянной смотровой площадкой наверху. Загадать желание.

Она не верила в такое. Но захотела проверить.

И вот теперь она здесь. Без тура, без чанов, без компании. Только тропа, рюкзак и это странное, почти детское любопытство: а вдруг?

Солнце поднялось выше, лес вокруг стал гуще, звуки птиц — громче. Вера поправила лямку рюкзака и пошла дальше.

А какое желание загадать?

Она представила, как стоит наверху, на той смотровой площадке из буклета, смотрит вниз на лес и шепчет вслух:

«Хочу другую работу».

Чтобы не просыпаться каждое утро с ощущением, будто она живет чей-то чужой день. Чтобы цифры в таблицах не были единственным, что определяет её ценность.

Или: «Пусть Дима наконец сделает предложение».

Чтобы было хоть что-то окончательное, чтобы можно было сказать: вот, жизнь пошла по плану.

А может: «Пусть он бросит эти чёртовы игры на компьютере».

Чтобы вечерами он смотрел не в экран, а на неё. Чтобы она перестала чувствовать себя фоном в собственной квартире. Чтобы его прикосновения не ощущались рутинной обязанностью.

Но всё это казалось мелким. Мелким и неправильным. Как будто она просит у судьбы заплатку на старые штаны, а не новую жизнь.

Вера остановилась на секунду, опёрлась ладонью о ствол сосны. Кора была шершавой, тёплой от солнца. Она закрыла глаза.

Я мечтала писать книги.

С детства. Пока другие девочки играли в куклы, она сидела с наушниками, включала какую-нибудь медленную музыку и выдумывала целые миры. Замки из дождя, города под землёй, девушки, которые уходили в лес и не возвращались прежними. Сюжеты рождались легко, как дыхание.

Глава 2. Хозяин леса.

Утро в поселении не наступило — оно просочилось сквозь щели в бревенчатых стенах вместе с запахом свежего хлеба и влажной хвои.

Вера открыла глаза и долго, не мигая, смотрела в потолок. Он казался бесконечным, сложенным из гигантских кедровых стволов, между которыми застыл седой мох. Здесь не было ни клочка обоев, ни привычного пластика, ни ровных углов. Всё вокруг было кривым, но живым и дышащим.

Она лежала на широкой лавке, укрытая тяжёлым, пахнущим овчиной одеялом. Тело ощущалось чужим, будто его разобрали на части и собрали заново, забыв смазать суставы. Нога пульсировала, но уже не так яростно, как ночью — теперь это была тупая, тягучая боль, напоминающая о себе при каждом движении.

Вера осторожно приподнялась на локтях, осматривая своё временное пристанище. Комната была наполнена вещами, предназначение которых она могла только угадывать. В углу висели «ловцы», но не те сувенирные поделки из перьев, что продаются в эзотерических лавках, а суровые переплетения корней, украшенные заячьими лапками и речными камнями с естественными дырочками. На полках теснились глиняные горшки, запечатанные воском, и пучки трав, которые в утреннем свете казались лапами засушенных существ.

С трудом спустив ноги на холодный пол, Вера охнула — пол был не из досок, а из широких плах, отполированных босыми ногами до зеркального блеска. Хромая и придерживаясь за стену, она добралась до окна.

Стекло было неровным, с пузырьками воздуха, и мир за ним казался кадром из фильма о старообрядцах. Она действительно была на самой кромке совершенно невероятного поселения. Оно раскинулось в низине, окруженное лесом так плотно, что казалось, деревья вот-вот сделают шаг вперед и поглотят эти маленькие домики.

Но жизнь здесь кипела. Вера прижалась лбом к прохладному стеклу, наблюдая.

Вот женщина в расшитой по подолу рубахе выплеснула воду из кадушки, и та разлетелась на солнце мириадами алмазов. Вот стайка детей, босоногих, несмотря на весеннюю прохладу, пронеслась мимо, преследуя рыжую собаку. Мужчины в стороне обсуждали что-то, опираясь на длинные шесты, и их движения были неторопливыми, полными достоинства.

Её поразило отсутствие суеты. Никто не бежал, уткнувшись в телефон. Никто не кричал на детей. Всё двигалось в каком-то своём, вековом ритме. И никто — абсолютно никто — не смотрел на её окно.

Никто не смотрит. Как будто меня здесь нет. Или как будто я — добыча, которую ещё не решили, есть или отпустить. Или им просто не сообщили, что в их поселении появилась чужачка? Почему?

От этой мысли горло сжалось сильнее, чем от боли в ноге.

Я не должна привлекать внимание. Не должна злить. Здесь я никто, и лучше оставаться никем, чем стать проблемой.

— Смотришь, как на дикарей? — знакомый насмешливый голос заставил её вздрогнуть.

Лис стоял в дверях, и солнечный свет превращал его рыжую шевелюру в настоящий нимб. Он улыбался — широко, нахально, но в этой улыбке не было вчерашней угрозы, только безграничное любопытство.

— Ну, как самочувствие, городская? Голова на месте? Не укатилась за ночь под лавку?

— На месте, — тихо ответила Вера, стараясь не смотреть ему в глаза слишком долго. Она не хотела звучать дерзко. Не хотела, чтобы он решил, что она «много на себя берёт». Здесь, с этой наглой улыбкой и лёгкостью в движениях, он мог сделать что угодно — и никто не пришёл бы на помощь. — Лис, мне правда домой нужно, меня там очень ждут и уже ищут.

— Да-да, Дима, работа, недосмотренный сериал, — подхватил он, проходя в комнату и ставя на стол тяжелый поднос. — Знаю-знаю. Ты уже это говорила. Пол ночи. Выспаться не дала мне, кстати. Только вот Мастер сказал — лежать. А с Мастером у нас не спорят. Даже Гром ему слова поперек не скажет, если уж дело касается хвори.

— Гром… — Вера запнулась. — Я могу его увидеть? Поблагодарить?

Лис внезапно посерьезнел. Он присел на край стола, качая ногой в кожаном сапоге.

— Ты вот что запомни, Вера. Гром — наш Старейшина. С ним не разговаривают, пока он сам к тебе не обратится. Поняла? Вся наша жизнь зависит от его мудрости, его силы и… ну в общем без него нам только погибель и светит. Поэтому, обращаемся к нему с должным уважением. И тебе стоит вести себя так же.

В этот момент за дверью раздались тяжелые, мерные шаги. Вера невольно затаила дыхание.

— Не боись, это Мастер. Пришёл тебя проверить. — Лис направился к двери и приоткрыл её с приглашающим жестом.

В комнату вошел человек, который мгновенно заполнил собой всё пространство. Если Гром казался Вере опасным и резким, то этот мужчина напоминал вековой дуб или огромного бурого медведя. Широкие плечи, седая борода, доходящая до середины груди, и руки — огромные, с узловатыми пальцами, которые, казалось, могли гнуть подковы.

Но глаза… Глаза у него были удивительно добрыми, цвета светлого мёда. А может ей так только казалось…

— Ну, здравствуй, гостья, — голос Мастера был глубоким, рокочущим басом, от которого у Веры странно завибрировало где-то в груди. — Напугали тебя наши края?

— Немного, — призналась она, глядя, как он подходит к ней.

Мастер осторожно, с неожиданной нежностью взял её за плечи и усадил обратно на лежанку. От него пахло старой кожей, медом и костром.

— Бояться не надо. Лес — он как зеркало: что в него принесешь, то он тебе и покажет. Раз ты здесь, значит, было в тебе что-то, что он захотел оставить себе.

Он опустился на одно колено перед её поврежденной ногой. Лис, притихший и непривычно серьезный, подал ему горшочек с мазью.

— Ох, лапа ты моя городская, — прогудел Мастер, аккуратно разматывая бинты. — Тонкая кость, кожа нежная. Как же ты по тропе-то пошла? Там ведь не асфальт, там камни живые.

Вера зашипела от боли, когда он коснулся щиколотки, но Мастер тут же накрыл её ногу своей огромной ладонью. От его руки исходил почти ощутимый жар.

— Тш-ш-ш… Не дёргайся. Боль — она как гость незваный: если её гнать, она кричать будет. А ты её прими, выслушай, да и отпусти.