Истинная для оборотня

1

Пробуждение подобно удару молнии — внезапное, вырывающее из бездонного сна, оставляющее после себя онемение и трепет в конечностях. Глаза распахнулись с силой электрического разряда, и предо мной предстала неведомая обитель, окутанная полумраком и древней безмолвной тайной. Стены, сложенные из грубых, словно обтесанных великаном, каменных глыб, покрыты слоем пыли и влаги, отчего при касании ощущалась прохлада, граничащая с ледяным холодом. В центре зала возвышалась монументальная каменная печь, ее кирпичная кладка свидетельствовала о минувших эпохах, а массивный дымоход устремлялся в потолок, испещренный трещинами, как старая рана, кое-как залатанная крепкими веревками. Пол устлан шкурами неведомых зверей, будто оленей или медведей, их грубая шерсть примята и изношена, но все еще источает терпкий аромат дикой природы — смесь дыма, дерева и чего-то землистого, первозданного.

Сквозь узкие, сужающиеся кверху окна, напоминающие бойницы в старинных замках, взгляду открывался белоснежный, застывший мир, будто скованный вечным морозом. Лишь деревянные ставни, приоткрытые на крохотную щель, пропускали призрачный свет. Снег лежал неподвижным, ровным полотном, не тронутое ни единой лапкой, ни одним следом. Даже молчаливый ветер, казалось, замер, а воздух стал плотным, словно сама природа застыла в немом ожидании.

Где я? Что произошло? Голова — пустая комната, лишенная эха, словно меня вырвали из привычной реальности и швырнули в этот мир без ориентиров, без прошлого, без имени. Ни малейшего намека на то, как я здесь оказался. Ни звездных следов знакомых лиц, ни отзвуков голосов, ни дорогих сердцу запахов — лишь ледяное безмолвие и жуткое ощущение чужеродности самому себе.

Шея, словно позабыв свои функции, поддается с невероятным усилием, суставы скрипят, будто заржавевшие петли. Каждое движение отзывается тупой болью в затылке, будто в позвоночник впечатан тяжелый камень. Руки ощущаются пустыми, непривычно легкими, словно они не принадлежат мне, выкованы из иного металла, налиты неведомой тяжестью. Ноги — как ватные, отказываются держать тело, подгибаются, словно не желают служить. Попытка сесть оборачивается борьбой с собственным телом, оно стремится уйти вниз, раствориться в прахе.

Все мое существо — чужое. Кожа, холодная, как у покойника, но бездыханно живая. Пульс — едва слышный, но ровный, как тихий огонек надежды, теплящийся внутри, даже когда я не знаю, кто я. Дыхание — тоже чужое, будто кто-то вдохнул в меня жизнь, а затем забыл, как выдохнуть.

Бьюсь в отчаянии, пытаясь вырвать из небытия хоть тень воспоминания — имя, лицо, место, событие. Но в голове — плотный, серый, вязкий туман, похожий на дым из забытой печи. Ни одной отчетливой мысли, ни одного осколка прошлого — ни родного дома, ни знакомого пути, ни лица, которое хотелось бы увидеть. Даже осознание себя человеком кажется иллюзорным. Я — лишь тень в каменной темнице, окутанная снегом, затерянная в пространстве, где время, возможно, остановилось навсегда.

Мои раздумья прерывает стук за дверью — тяжёлый, размеренный, будто кто-то неумолимо приближается к моей обители. Шаги отдаются по древней, скрипящей палубе пола, которая хрипит под весом, словно тонкий лёд под ноги. Каждый звук — удар молота по моим нервам. Горло словно пересохло, руки сами сжимают край покрывала, крепче — будто пытаясь удержать своё тело от рассыпания.

Инстинктивно, не раздумывая, я закрываю веки, прижимаю ладони к груди, чтобы подавить трепет тела. Выдыхаю тихо, плавно, словно сплю. Дыхание становится невесомым, глубже, почти неощутимым. Сердце колотится, словно птица в клетке, но я укрощаю его, мысленно отсчитывая удары: раз… два… три… — пытаясь втиснуть бешеный пульс в рамки умиротворённого сна.

Дверь издаёт протяжный стон — то ли от ветра, то ли от чьей-то настойчивой поступи. В комнате воцаряется тишина, но воздух становится гуще, тяжелее. Я ощущаю, как кто-то входит, и тут же — сумрак, движение, касание. Кто-то рядом. Рука — массивная, сильная — ложится на моё плечо, лёгкий, но явственный толчок. Я не шевелюсь. Дыхание — едва уловимое, как дымка от почти потухшей свечи.

– Эрика, — вырывается низкий, шершавый голос, почти шёпот, но с оттенком приказа. Это не просто имя — это вызов, брошенный в уши. Веки остаются закрытыми. Я продолжаю играть свою роль. Пальцы на щиколотке напрягаются, но лишь самую малость, стараясь не выдать судорожную дрожь мышц. Глаза — сомкнуты. Тело — расслаблено. Дыхание — ровное, медленное, как у погруженного в сон.

Через миг — шорох, будто кто-то оборачивается, вглядываясь в меня, оценивая. Затем — тихий выдох, полный едва скрываемого презрения.

– Пора бы ей очнуться, — произносит он, и в этих словах — гремучий сплав раздражения, усталости и чего-то ещё — возможно, горечи утраченных надежд. Голос звучит чуть громче, чем нужно, словно он хочет, чтобы я услышала – и пробудилась. Но я остаюсь неподвижной. Не смеюсь. Не двигаюсь. Я — спящая. Я — не та, кого он ждёт. Или, может быть, я — та, кого он боится.

Он стоит рядом, вглядываясь в меня. Я чувствую это — пристальный взгляд, как лёгкий укол. Всё тело напряжено, но я держу строй. Даже если через миг, или час, или день — я останусь здесь, в этой лжи, в этом сне, в этом безмолвном ожидании. Потому что стоит мне открыть глаза — начнётся нечто иное. А пока — я живу в тишине, в обмане, в том, что называют «сном».

- Лекарь, он ничего не заподозрил? — с опаской тихонько спросила женщина, плотнее прижимая к груди видавшую виды сумку, словно боясь, что из нее выпадет нечто драгоценное. В ее голосе слышалась дрожь, рожденная, скорее всего, смесью страха перед услышанным и горьким опытом — ведь подобные разговоры звучали для нее не впервые, оставляя в душе неизгладимый след.