Истинная для вожака

Глава 1.

Сижу я на этом дереве и думаю: ну и дура же я, самая настоящая, другого слова не подобрать. Ветка подо мной тонкая, неудобная, всё время качается и впивается в спину так, что хоть криком кричи, комары над ухом жужжат наглые, жирные, хоть рукой их лови, а внизу кто-то воет так, что у меня внутри всё холодеет и сжимается в тугой узел. И ведь знала же, что нельзя в Гиблый лес соваться, знала же, что тут и зверьё водится, и топи, и вообще места гиблые, но нет же, понадеялась на русское авось, и вот результат — сижу на дереве как дура, трясусь от страха и жду неизвестно чего.

Если по порядку, то случилось вот что.

Трактир у нас был, «Уютный угол» назывался, хотя какой там уют — столы кривые, половицы скрипят так, что посетители вздрагивают, а от самого трактира всегда перегаром несёт, потому что мужики наши пить мастаки, а проветривать никто не догадывается. Но жили как-то, не жаловались. Я там с четырнадцати лет вкалывала как проклятая — таскала тяжёлое, мыла посуду, мужикам пьяным улыбалась, чтоб чаевые оставляли, потому что отец вечно говорил, что улыбка девушки дороже любого товара. Мать у меня рано умерла, когда мне всего двенадцать было, так что помогать отцу надо было, деваться некуда.

Только он моей помощи как-то не ценил, если честно.

Проиграл он трактир в карты какому-то заезжему купцу, Михеем его звали. Я тогда ещё подумала — ну ладно, будем дальше работать, аренду платить, может даже лучше станет, потому что новый хозяин в дела вникнет, прилавки починит, посуду новую купит, а то у нас уже половина тарелок щербатые.

А этот Михей приходит на следующий день, оглядывает меня с ног до головы так, что мне аж дурно становится, и говорит:

— Аренда не нужна, ты, Злата, теперь моя будешь, в счёт долга.

Я сначала не поняла даже, думала шутит, засмеялась даже нервно, а он смотрит серьёзно, глаз не отводит, и я понимаю — не шутит он.

— Отец твой мне расписку дал, по всем правилам, с печатью, так что собирайся, красавица, поедешь ко мне в усадьбу, там тебе хорошо будет, если слушаться будешь.

Я на отца глянула, а он стоит в углу, в пол смотрит, молчит как рыба, даже не оправдывается, даже не смотрит в мою сторону. Предатель, думаю, ну как же так, я ж для него столько лет спину гнула, а он меня вот так вот, за карточный долг.

Ну я тогда этому купцу всё и высказала, в красках, подробно, с описанием его внешности, умственных способностей и дальнейшей судьбы, если он ко мне ещё раз сунется. И ушла, хлопнув дверью так, что чуть косяк не вылетел.

Ночью собрала котомку — хлеба краюху, нож старый, спички, отцову тёплую рубаху на всякий случай, хоть он и предатель, а рубаха тёплая. И в лес подалась. Потому что в городке нашем все знают — Михей просто так не отстанет, у него люди везде, уши везде, найдут и притащат силком, а там уже никто не заступится, потому что расписка у него на руках, всё по закону.

Думала пережду пару дней в старой охотничьей избушке, про которую слышала от охотников заезжих, а там видно будет, может отец одумается, может Михей уедет, может чудо какое случится. Всё лучше, чем в усадьбу к этому хмырю ехать и знать, что обратной дороги нет.

Только избушку я не нашла, заблудилась в трёх соснах, потому что лес ночью совсем не такой, как днём, всё одинаковое, все деревья как близнецы, а тени такие страшные, что кажется за каждым кустом кто-то прячется. Хорошо хоть река была, по ней ориентировалась, вдоль берега шла, чтоб круг не нарезать, а когда стемнело окончательно, поняла — придётся ночевать в лесу, потому что ноги уже не идут, и сил нет вообще.

Нашла дерево повыше, с толстыми ветками, залезла кое-как, юбка всё время цеплялась, руки дрожали от страха и усталости. Думала переночую как-нибудь, а утром дальше пойду, может повезёт и избушку найду.

И тут началось это.

Сначала вой, далеко где-то, еле слышно, я даже подумала может показалось. Потом ближе, отчётливее, и голосов несколько, целая стая. Потом совсем рядом, прямо под деревьями, и я уже не сомневалась — это не показалось, это реальность, самая настоящая, и я в ней по уши.

Ветки раздвинула осторожно, пытаюсь разглядеть, кто там воет, луна почти полная, светло, но лес густой, ничего не видно, только тени шевелятся, и от этого ещё страшнее. А вой всё ближе, всё громче, и такое в этом вое что-то древнее, первобытное, что у меня волосы на затылке дыбом встали.

Медведи так не воют, это точно. Волки — ну вроде волки, но как-то не по-волчьи, слишком низко, слишком осмысленно что ли, будто они не просто воют, а разговаривают друг с другом на своём языке.

Сижу на ветке, трясусь от страха, в спину сучок давит невыносимо, ноги затекать начали, а пошевелиться боюсь, чтоб не выдать себя. Думаю: Злата, ну ты и влипла, сбежала от купца, чтобы волкам на ужин попасть, и от этой мысли даже смешно стало, истерика наверное.

И тут ветка подо мной — хрусь!

Даже пискнуть не успела, только почувствовала как лечу вниз, ветки по лицу хлещут, юбка за сучья цепляется и трещит, волосы растрепались, закрыли глаза, и одна единственная мысль в голове: Господи, только не больно, только быстро.

Приземлилась на что-то мягкое, и тёплое, и очень большое, судя по тому как это "что-то" подо мной вздрогнуло и замерло.

А потом это "большое" зарычало.

Глава 2

Я откатиться попыталась, честно, вскочила на четвереньки и рванула в сторону, но меня тут же схватили за плечо, перевернули на спину и прижали к земле так, что дёрнуться невозможно.

Сверху навис...

Ну мужчина, наверное, если можно так назвать то, что на меня смотрело. Только глаза у этого мужчины были жёлтые и в темноте светились, как у зверя, и зубы острые, длинные, из-под верхней губы торчат, и когти — я чувствовала, как они в плечо впиваются, острые кончики сквозь рубаху кожу царапают.

— Ох ты ж... — только и выдохнула я, и зажмурилась крепко-крепко, потому что смотреть на это было невозможно страшно.

Лежу, жду, сердце колотится так, что наверное ему слышно, дышать боюсь, шевелиться боюсь, мыслей в голове нет — только темнота и ужас, липкий, холодный, от которого всё тело дрожит.

А он молчит. Не рычит даже, не двигается, просто держит и молчит. И я чувствую на себе его взгляд, физически чувствую, будто он меня сканирует, изучает, решает что делать.

Проходит секунда, вторая, минута, а мне кажется что целая вечность пролетела.

Я осторожно открываю глаза.

Он всё ещё надо мной, смотрит, жёлтые глаза в упор, изучают, и в них уже не злость, а скорее любопытство какое-то. Лицо суровое, брови сведены к переносице, но вроде не злой, скорее озадаченный.

— Ты чего так пахнешь? — спрашивает вдруг, и голос у него низкий, хриплый, с каким-то рычащим оттенком, будто он разучился говорить по-человечески.

Я от неожиданности даже дар речи теряю, просто смотрю на него и хлопаю глазами. Он про запах спрашивает? Серьёзно? Сейчас? Когда я от страха умереть готова?

— Чего молчишь? — он наклоняется ближе, принюхивается, втягивает воздух широкими ноздрями. — Трактиром пахнет, крапивой, дымом костровым, и страхом. Сильно пахнешь страхом.

— А ты бы не пах, если б на тебя с дерева упали, а потом непонятно кто сверху навис и рычит? — голос у меня сел, пришлось прокашляться, чтоб нормально звучать.

Он удивлённо приподнимает бровь, и я замечаю, что бровь у него красивая, ровная такая, выразительная. И вообще лицо у него... неожиданно красивое, если не считать клыков и глаз этих жутких. Я думала, у оборотней должны быть морды звериные, а у этого — чёткие черты, волевой подбородок, губы тонкие, но выразительные, нос с горбинкой, скулы высокие. И волосы длинные, тёмные, растрёпанные, падают на лоб и на глаза. И шрамы на теле — я краем глаза вижу, их много, старых и новых.

Он усмехается, и усмешка у него опасная, клыки видны, но почему-то не страшно уже, странно.

— Я Север, — говорит. — Вожак здешней стаи. А ты кто такая и почему с неба падаешь?

— Я не с неба, я с дерева, — поправляю его, потому что принципиально важно. — И вообще я не падала специально, ветка сломалась, это не моя вина.

— С дерева, — повторяет он задумчиво. — Понятно.

Он вдруг убирает руку с моего плеча и садится рядом на траву, просто садится, будто мы на завалинке встретились и теперь будем чай пить.

Я приподнимаюсь на локтях, смотрю на него, пытаюсь понять, что дальше будет. Не убегаю, хотя надо бы, потому что разум кричит — беги, дура, пока цела. Но тело не слушается, и странное дело — страх потихоньку отпускает, а вместо него появляется что-то другое, тёплое, разливается в груди приятным таким теплом.

— Вставай, — говорит он. — Пойдём.

— Куда? — голос всё ещё дрожит.

— К костру. Или хочешь тут до утра лежать и мёрзнуть?

Я оглядываюсь по сторонам. Ночь, темно, ветер холодный, в одной юбке и тонкой рубахе я до утра точно окоченею и ноги протяну. А у него там костёр, тепло, люди... ну или не люди, но всё же. И есть хочется зверски, желудок уже свело от голода.

— А ты не съешь меня? — спрашиваю на всякий случай, потому что лучше уточнить сразу.

Он снова усмехается:

— Если б хотел, уже б съел. Не люблю холодное мясо.

Я не понимаю, шутит он или нет, но решаю поверить на слово. Встаю, отряхиваю юбку, поправляю растрепавшиеся волосы, подбираю свою котомку — она в стороне валяется, видимо выпала при падении.

— Злата меня зовут, — говорю, потому что раз уж он представился, надо и мне.

Он кивает и идёт вперёд, не оглядываясь, уверенный что я пойду за ним. И я иду, потому что деваться некуда, и потому что в груди это странное тепло не проходит, а наоборот, разгорается сильнее, когда я смотрю на его широкую спину.

Только сейчас замечаю, какой он огромный — метра под два ростом, не меньше, плечи широченные, талия узкая, мышцы под кожей перекатываются при каждом шаге. Торс голый, и видно каждый мускул, каждую прожилку, и шрамы эти... их много, очень много, старые белые полосы пересекают спину крест-накрест.

Идёт он бесшумно, хотя трава высокая и сухая, не шелохнётся ни одна травинка. Я за ним плетусь, спотыкаюсь на каждом шагу, ветки под ногами хрустят, я сама пыхчу как паровоз, а он — ни звука.

Смотрю на него и думаю — странное всё это, очень странное. Почему я не боюсь? Почему иду за ним как привязанная? Почему в груди это дурацкое тепло, от которого дышать трудно?

Глава 3

У костра сидело человек десять, и все такие же огромные как Север, полуголые, лохматые, с жёлтыми глазами, которые светились в темноте когда на них падал свет от костра. Они сидели на брёвнах и на земле, кто-то строгал ножом палку, кто-то просто смотрел в огонь, и от них веяло такой силой и спокойствием, что мне стало не по себе.

Все обернулись когда мы подошли, и я аж замедлила шаг — уж очень много внимания, уж очень пристальные взгляды, от которых хочется провалиться сквозь землю.

— Ничего себе, — присвистнул один, постарше, с сединой в тёмных волосах и глубокими морщинами вокруг глаз. — Север, ты чего, ужин притащил?

— Она с дерева упала, — коротко ответил Север, и в голосе его послышались нотки раздражения.

Старый усмехнулся, встал и подошёл поближе, разглядывая меня с откровенным любопытством, но без угрозы, скорее как диковинку какую-то.

— С дерева? Прямо на тебя? Бывает же такое, не зря говорят — судьба, она дура, любит над людьми подшучивать.

Он подошёл совсем близко, оглядел меня с ног до головы и обратно, и я заметила, что глаза у него тоже жёлтые, но не так ярко как у Севера, больше с карим оттенком.

— Звать-то как, лесная фея? — спросил он добродушно.

— Злата, — буркнула я, чувствуя себя неуютно под таким пристальным вниманием. — И не фея я никакая, обычная девушка, заблудилась просто.

— Обычные по ночам с деревьев не падают на вожаков, — заметил старый многозначительно. — Я Добромир, можно просто Добр. Садись, Злата, в ногах правды нет. Есть хочешь?

Хотела сказать «нет» из гордости и остаточного страха, но желудок предательски заурчал, и так громко, что все вокруг заулыбались, а некоторые даже засмеялись негромко.

Добромир засмеялся в голос и сунул мне в руки кусок мяса на палке, прямо с костра, горячее, жирное, сок капает на траву.

Я вцепилась зубами и чуть не застонала от удовольствия. Мясо было невероятное — мягкое, сочное, с дымком, с какими-то травами, пахло так что голова кругом шла. Я такое только раз в жизни ела, когда к нам в трактир заезжий охотник приносил оленину, да и то кусочек маленький, на пробу.

Север сел рядом, близко так, плечом к плечу почти, и я чувствую его тепло даже через одежду. Жую мясо и краем глаза вижу, что он на меня смотрит, не отрываясь, и от этого взгляда у меня внутри всё переворачивается и замирает.

— Чего смотришь? — не выдерживаю наконец, поворачиваюсь к нему.

— Смотрю как ты ешь, — отвечает спокойно, без насмешки. — Давно голодная была?

Я отворачиваюсь, потому что не хочу чтобы он видел, как у меня глаза от этой жалости защипало. Никто меня никогда не жалел, не спрашивал голодная ли я, не предлагал еды просто так, без условий.

— Бывало и хуже, — говорю коротко.

Он ничего не отвечает, просто сидит рядом, и я чувствую его присутствие каждой клеточкой тела. И это странное чувство — будто я его давно знаю, будто мы уже встречались когда-то в другой жизни, будто он родной.

Глупость конечно, я вообще его первый раз в жизни вижу, и он оборотень, и вообще ситуация дурацкая. Но сижу, жую мясо, смотрю на костёр и думаю — а хорошо тут, спокойно как-то, несмотря ни на что. Лес шумит за спиной, костёр потрескивает, искры в небо летят, звёзды над головой, и Север рядом, тёплый, большой, надёжный.

И в груди это тепло не проходит, а наоборот, разгорается сильнее.