Истинная хозяйка Блекхолда

Глава 1. Ночь Хранителя

Дуглас МакКейни. Хранитель Северных земель

Я не чувствовал, как ледяные иглы метели впиваются в лицо. Ветер, ревевший на стенах моего замка, был частью меня. Я сам был этим воем, этой непроглядной тьмой, что окутала Блекхолд в первую ночь зимы и в первую ночь брака моего мальчика.

Единственное тепло в этом стылом аду исходило от моей правой руки.

Перстень Хранителя, тяжелый, черный, с вырезанной на камне головой волка, стал моим личным клеймом.

Он не просто обжигал он плавил плоть, впиваясь в кость, словно хотел срастись со мной навечно. В тусклом свете единственного факела я видел, как от пальца поднимается тонкая струйка дыма. Запах палёной кожи смешивался с запахом мокрого камня и снега.

Заслуженная кара.

Я предал.

Я опустил взгляд. Там, внизу, в гостевом крыле, горело одно-единственное окно. Спальня новобрачных. Спальня Джереми. Моего мальчика. Я вырастил его, научил держать меч и читать следы. Я заменил ему отца.

И час назад я целовал его жену.

Воспоминание было не туманным, как пьяный бред, а резким, как удар кинжала. Вкус мёда и пряного вина на её губах. Шёлк волос, выбившихся из свадебной причёски. И тот миг доля секунды, когда она замерла под моими руками, не оттолкнув, не вскрикнув, — мгновение, когда весь мир встал на своё место... и тут же раскололся.

А потом я отпустил её. Приказал идти к мужу. Она развернулась и убежала.

Я сжимаю правую руку в кулак и шиплю сквозь зубы.

Перстень.

Проклятый, верный, единственный мой перстень горит.

Не теплом. Не жаром. Раскалённым железом, вдавленным в кость. Три века назад его отлили из руды, добытой в сердце этих гор, мой прадед носил его первым. И с тех пор каждый Хранитель надевал кольцо на палец и принимал клятву: “Я — земля. Земля — я. Пока бьётся сердце”.

Мне было двенадцать, когда перстень лёг на мой палец. Тяжёлый. Тёплый. Живой. Мне сказали: “Ты больше не ребёнок”.

Сейчас металл светится тусклым, злым багрянцем. Как глаз зверя в темноте. Кожа вокруг кольца вздулась, лопнула, почернела. Я знаю, к утру от пальца до запястья протянется полоса ожога. Уродливая. Мокнущая. Я видел такие следы на руках деда, когда был мальчишкой. Спрашивал: “Что это?” Дед молчал. Теперь я знаю, что.

Перстень карает за предательство. Так написал первый Хранитель и его слова выбиты на камне в Большом зале, и я прохожу мимо них каждый день. “Он не знает пощады, ибо земля не знает лжи”.

Земля не знает лжи.

А я солгал. Не словами. Хуже.

Душой.

Приказываю себе не вспоминать. Я — Хранитель. Я — Альфа. Я двадцать лет гнул свою волю, как кузнец гнёт железо раскалённое, сопротивляющееся, но в конце концов подчиняющееся. Я научился не есть, когда голоден. Не спать, когда устал. Не кричать, когда больно. Я могу — не вспоминать.

Я не могу не вспоминать.

“Это никогда не повторится”, — выдохнул я в ревущий ветер. Слова замёрзли на губах. Я стану тем, кем и должен быть. Стеной, что защищает этот замок. Камнем, у которого нет ни чувств, ни желаний. Я буду дядей. Я буду Хранителем. Альфой стаи, чья единственная забота — благополучие клана.

Мой взгляд упал вниз, на то место, где всего несколько часов назад она смеялась, ловя снежинки на ладонь. И сердце пропустило удар.

Из-под сугроба, пробив ледяную корку, торчал зелёный побег. Не просто побег — молодой куст шиповника, усыпанный тугими, готовыми раскрыться бутонами. Живой. Зелёный. Посреди мёртвой зимы.

Насмешка. Издевательство.

Это была она. Её Дар. Её жизненная сила, которая вошла в резонанс с моей землёй. Земля Блекхолда, суровая, скупая, бесплодная северная земля, которая десять лет спала под моей опекой, вдруг потянулась к ней, как подсолнух к солнцу. Откликнулась на её присутствие этим невозможным, противоестественным цветением.

Я почувствовал это не только глазами. Я почувствовал это всем своим существом Хранителя. Под ногами, сквозь толщу камня и промёрзшего грунта, шёл гул. Глубокий, низкий, как сердцебиение спящего гиганта. Моя земля пела. Она приветствовала свою истинную хозяйку.

Нет.

Я зажмурился, вцепившись свободной рукой в ледяной парапет. Нет. Её хозяйка Элинор. Будет Элинор. Женщина, которую мне сосватал сам император. Женщина на которой я обязан жениться из чувства долга. Холодная, правильная, чужая. Такая, которая не заставит землю цвести посреди зимы. Такая, которая не заставит мой перстень гореть огнём преисподней.

Ветер стих на мгновение, и в наступившей тишине я услышал вой. Одинокий, протяжный, полный тоски. Волк выл где-то в лесу, и его плач был точным отражением того, что творилось в моей душе.

Я должен был радоваться за Джереми. Мой мальчик нашёл своё счастье. Он нашёл женщину, чей Дар исцелит эти земли, сделает их снова сильными и плодородными. Его брак с Катариной — это благословение для Блекхолда. Будущее моего клана обеспечено. Я, как Хранитель, должен был испытывать облегчение.

Но человек внутри меня, тот, которого я годами хоронил под бронёй долга, хотел выть вместе с тем волком. Хотел разнести эти стены голыми руками. Хотел вернуться на тот балкон, снова взять её лицо в ладони и никогда не отпускать.

Глава 2. Жена наследника

Я проснулась от тишины. Метель, бушевавшая всю ночь, стихла, и теперь мир за стенами Блекхолда был укутан белым саваном. Рядом, откинув во сне руку, спал Джереми. Мой муж.

Странное слово. Я прислушалась к себе, ожидая найти страх или отторжение, но нашла лишь тихое, ровное тепло. Он был тёплым. Таким же, как солнце, которое так редко гостило в этих краях. Его тяжёлая рука накрывала мою ладонь. Жест собственнический, защищающий. Даже во сне он оберегал меня.

Я смотрела на его лицо: на расслабленные губы, на чёрные ресницы, дрожавшие в такт дыханию. Благодарность затопила меня мягкой, почти материнской волной. Я была в безопасности. Я была дома. Я была женой Джереми МакКейни.

А потом волна благодарности отхлынула, обнажив холодный камень вины.

Я осторожно коснулась кончиками пальцев своих губ. Они всё ещё горели. Фантомный ожог, оставленный другим мужчиной. Его дядей. Хранителем этих земель. Воспоминание о его поцелуе. Отчаянном, горьком, пахнущем вином и холодом. Выжженным клеймом на моей совести. Он не просто поцеловал. Он прижал меня к ледяной стене балкона. Его рука властно легла на моё плечо, сжимая так, словно он хотел оставить на мне свою метку. И я...

Я не оттолкнула. Целую вечность я просто стояла, вдыхая его запах, чувствуя его боль, отвечая на его отчаяние своим собственным.

Я закрыла глаза, но это лишь сделало воспоминание ярче. Я не могла перестать чувствовать его губы на своих.

Сейчас, лёжа рядом со спящим мужем, я снова коснулась губ. Предательских губ. Губ, которые ответили на чужой поцелуй в собственную брачную ночь.

Что, если кто-то видел?

Мысль пронзила меня ледяной иглой. Балкон был тёмным, но не укрытым. Любой мог выйти из зала. Любой мог заглянуть в окно. Слуга, несущий вино. Гость, ищущий уборную. Мачеха...

Изольда.

Я похолодела. Мачеха весь вечер следила за мной. Я чувствовала её взгляд, липкий, оценивающий. Она не простила мне побега. Не простила, что я ускользнула из её рук, от брака с лордом Кребом, который заплатил бы ей щедро за мой Дар. Если она видела... Если она знает...

Нет. Я не могла об этом думать. Не сейчас.

Я выскользнула из-под одеяла, стараясь не разбудить Джереми, и накинула халат. В комнате было прохладно, но живой огонь в камине уже весело потрескивал. Кто-то из слуг позаботился об этом на рассвете.

Замок давно принял меня. Это чувствовалось во всём.

Я подошла к окну и приоткрыла ставень. Мир снаружи был ослепительно белым. Снег укрыл двор, крыши, стены. И там, внизу, у северной башни, я увидела тёмную фигуру.

Дуглас.

Он стоял неподвижно, глядя на горы. Даже с такого расстояния я видела, как он держит правую руку прижатой к груди, словно раненую. Перстень. Его перстень Хранителя. Вчера на пиру я заметила, как он потирает палец бессознательным жестом.

Что-то сжалось в моей груди. Что-то, чему не было названия. Не любовь. Я не могла любить его, я знала его всего три месяца, он был суров, молчалив, почти груб. Не желание. Хотя моё тело помнило его прикосновение с пугающей отчётливостью.

Что-то другое. Что-то, что откликалось на него, как струна на камертон.

Он словно почувствовал мой взгляд. Поднял голову. Наши глаза встретились сквозь снежную пелену, сквозь расстояние, сквозь стекло.

Я отпрянула от окна так резко, что едва не опрокинула подсвечник.

— Катарина?

Сонный, хриплый, полный нежности голос Джереми ударил меня под дых.

— Всё хорошо, — я повернулась к нему с улыбкой, которая, надеюсь, не выглядела фальшивой. — Просто смотрела на снег. Метель улеглась.

Он улыбнулся и откинул одеяло.

— Иди сюда. Холодно же.

Я вернулась в постель. Позволила ему обнять себя, уткнуться носом в мои волосы. Его дыхание было тёплым, ровным. Он снова засыпал, мой добрый, доверчивый муж.

А я лежала с открытыми глазами и думала о тёмной фигуре у башни. О том, как он стоял там, на морозе, сжимая раненую руку. О том, что будет, если правда выйдет наружу.

Кто видел нас на том балконе?

Кто знает?

Когда я спустилась по винтовой лестнице на кухню, меня встретили улыбками.

— С добрым утром, хозяйка! — крикнула Нелл, молоденькая служанка, натиравшая до блеска медный котёл.

— Доброе, — улыбнулась я в ответ.

Миссис Фэйрфакс, суровая экономка, которая поначалу смотрела на меня как на досадное недоразумение, лишь кивнула, но в её взгляде больше не было льда.

— Оставила вам завтрак у очага, миледи. Чтобы не остыл.

Блекхолд знал свою хозяйку. Мой Дар, моя тихая магия, просочилась в его стены, в его людей, и они ответили мне доверием.

Но заслуживала ли я этого доверия?

Я села у очага и взяла миску с овсянкой. Есть не хотелось, но я заставила себя проглотить несколько ложек. Мне нужны были силы. Мне нужно было выглядеть нормальной.

Глава 3. Сон

Наша спальня была залита тёплым светом. Кто-то из слуг позаботился обо всём: в камине жарко пылал огонь, на столике у кровати стоял кувшин с подогретым вином, постель была застелена свежим бельём, пахнущим лавандой и вереском. Всё было продумано, всё было правильно. Идеальная брачная ночь. Вторая брачная ночь.

Первую я провела, целуя другого мужчину.

— Катарина.

Джереми стоял у двери, которую только что закрыл за собой. Смотрел на меня — и в его взгляде было что-то, чего я раньше не замечала. Не просто желание. Нежность. Почти благоговение.

— Ты такая красивая, — сказал он тихо. — Иногда я смотрю на тебя и не верю, что ты моя.

Твоя. Я твоя.

Слова застряли в горле. Я хотела сказать что-то правильное, что-то, чего он заслуживал. Но вместо этого просто шагнула к нему и обняла.

Он крепко обнял меня в ответ. От него пахло дымом, вином и чем-то ещё, чем-то тёплым и живым. Его сердце билось под моей щекой, ровное и сильное.

Я могла бы любить его. Я должна была любить его.

Почему же моё сердце молчало?

Джереми отстранился и посмотрел мне в глаза. Его ладони легли на моё лицо. Мягко, бережно. Совсем не так, как руки Дугласа. Те были жёсткими, требовательными, отчаянными.

Нет. Не думать о нём. Не сейчас.

— Я буду нежным, — прошептал Джереми. — Обещаю.

И он был.

Он целовал меня медленно, осторожно, словно боялся сломать. Его руки скользили по моему телу, изучая, запоминая. Он шептал мне на ухо слова, от которых должно было замирать сердце: какая я красивая, какая желанная, как он мечтал об этом.

Я отвечала на его поцелуи. Обнимала его. Выгибалась навстречу его рукам. Делала всё, что должна была делать жена в брачную ночь.

И ненавидела себя за то, что моё тело оставалось холодным.

Не мёртвым, просто холодным. Джереми был умелым, внимательным. Я чувствовала удовольствие, но далёкое, приглушённое, как звук сквозь толщу воды.

Огня не было. Того огня, который вспыхнул от одного прикосновения Дугласа. Того безумия, которое охватило меня на балконе.

Когда всё закончилось, Джереми лежал рядом, обнимая меня, и его дыхание постепенно выравнивалось. Он был счастлив. Я видела это по его улыбке, по тому, как он гладил мои волосы, по тому, как крепко прижимал меня к себе.

— Я люблю тебя, — прошептал он, уже засыпая. — Моя Катарина.

Я не ответила. Притворилась, что тоже засыпаю.

А потом лежала в темноте, слушая его ровное дыхание, и чувствовала, как слёзы беззвучно текут по вискам.

Я была худшей женой на свете. Худшей женщиной. Мой муж только что любил меня, а я думала о другом. Сравнивала его поцелуи с чужими. Искала в его объятиях то, чего в них не было и не могло быть.

Что со мной не так?

Почему я не могу просто любить его? Он добрый, нежный, красивый. Он спас меня. Он дал мне дом, имя, защиту. Любая женщина была бы счастлива на моём месте.

Любая, кроме меня.

Потому что моё тело помнило другие руки. Мои губы горели от другого поцелуя. И где-то в глубине души, в том месте, где жил мой Дар, что-то тянулось не к Джереми, а к тому, кто был далеко. К тому, кто уехал, чтобы не видеть меня.

Я закрыла глаза и попыталась заснуть.

Сон пришёл не сразу.

Сначала была темнота. Густая, плотная, как мокрая шерсть. Потом темнота расступилась, и я оказалась в лесу.

Зимний лес. Чёрные стволы деревьев, припорошённые снегом. Луна, огромная и жёлтая, висела над верхушками сосен. Тишина была такой полной, что я слышала стук собственного сердца.

Я стояла босиком на снегу, но не чувствовала холода. На мне была только ночная рубашка, тонкая, белая. Волосы рассы́пались по плечам.

Впереди на поляне, лежал волк. Тот самый волк из моих снов.

Огромный. Матёрый. Чёрный. Его шкура серебрилась в лунном свете, а глаза... его глаза были тёмными, почти чёрными. Человеческими.

Глазами Дугласа.

Я сделала шаг к нему и увидела, что из его бока рос куст шиповника.

Не рядом с ним. Не под ним. Из него. Корни уходили в тело волка, прорастая сквозь рёбра, оплетая хребет. Я видела, как они пульсируют, как вытягивают из него жизнь. Ветви, усыпанные шипами, тянулись к небу. И на каждой ветви цвели цветы. Алые, яркие, живые. Цвета крови.

Волк не скулил. Не выл. Он просто лежал на снегу и смотрел на меня. В его глазах не было боли, только усталость. Древняя, бездонная усталость.

Я упала на колени рядом с ним. Снег обжёг кожу, но я не обратила внимания. Протянула руку к ближайшей ветке шиповника и схватилась за неё.

Шипы впились в ладонь. Боль была острой, яркой. Моя кровь потекла по пальцам, смешиваясь с алым соком растения.

Я потянула.

Волк вздрогнул всем телом. Из его пасти вырвался не рык, не вой. Стон. Человеческий стон, полный агонии.

Глава 4. “Дела клана”

Мой день начинался до того, как первый слуга спускался растапливать очаги. Я проглатывал кусок холодного хлеба, запивал ледяной водой из кувшина и уезжал в метель.

Буран, непроглядная снежная стена, обмороженные пальцы — плевать. Я ехал на объезд границ, проверял посты, спускался в деревни, разбирал споры крестьян. Любое дело, любая работа, лишь бы быть как можно дальше от стен замка, в которых она теперь была хозяйкой.

Возвращался я затемно, когда ужин в Большом зале уже подходил к концу. Проскальзывал по чёрной лестнице в свою башню. Ел в одиночестве остывшее мясо, которое миссис Грин оставляла у моей двери с молчаливым неодобрением.

Если же дела заставляли меня оставаться в Блекхолде, я находил убежище в оружейной, в конюшне, в подвалах, где хранились запасы на зиму. На редких советах клана я садился в самый дальний угол стола и смотрел в одну точку, стараясь не слышать её голоса, когда она задавала вопросы о запасах зерна или здоровье деревенских детей.

Если она входила в комнату, то я выходил. Молча. Без объяснений. Вставал и уходил, словно вспомнил о срочном деле.

Джереми думал, что я переутомляюсь. Воины шептались, что Хранитель стал ещё мрачнее обычного, а я и так никогда не слыл весельчаком. Слуги обходили меня десятой дорогой.

Пусть. Пусть думают что хотят. Это лучше, чем правда.

Правда сожгла бы нас всех.

— Милорд, вы так расколотишь и молот, и наковальню.

Голос Хэмиша вырвал меня из красного марева, в котором я пребывал последний час. Или два. Или три. Я потерял счёт времени.

Опустил молот. Правая рука дрожала от напряжения, левая онемела от холода. На ладони, там, где рукоять впивалась в кожу сквозь тонкую перчатку, проступила кровь. Перчатка скрывала ожог от перстня, но не защищала от мозолей.

Я стоял в кузнице, продуваемой всеми ветрами, и чинил сломанную секцию ограды для овечьего загона. Работа, которую мог бы сделать любой подмастерье. Работа, недостойная Хранителя.

Но мне нужно было это. Бить молотом по раскалённому железу. Вкладывать в каждый удар всю ярость, всю боль, всё прокля́тое отчаяние, что разрывало меня изнутри. Железо не задавало вопросов. Железо не смотрело на меня её глазами.

— Ограда сама себя не починит, — буркнул я, не глядя на кузнеца.

Хэмиш подошёл ближе. Массивный, седой, с руками, похожими на корни старого дуба. От него пахло углём, металлом и дымом — запах моего детства. Он знал меня с тех пор, когда я едва доставал макушкой до его фартука. Он видел, как я рос, как учился держать меч, как падал и поднимался, как принимал перстень Хранителя над телом отца.

Он видел меня в день похорон брата.

— Последний раз ты так колотил железо, когда хоронил Джеймса, — тихо сказал он. — Три дня не выходил из кузницы. Я думал, ты убьёшь себя раньше, чем закончишь тот меч.

Я вздрогнул. Меч для брата. Погребальный меч, который я выковал своими руками и положил ему на грудь. Клинок, в который я вколотил всё своё горе.

— Что случилось, Дуглас? — спросил Хэмиш, и в его голосе не было ни осуждения, ни любопытства. Только усталая, старая забота.

Я резко повернулся к нему:

— Ничего не случилось. Ограда сломалась. Я её чиню. Этого тебе недостаточно?

Хэмиш не отступил. Посмотрел на меня своими выцветшими глазами цвета зимнего неба, потом перевёл взгляд на мою правую руку. Я инстинктивно спрятал её за спину, но было поздно.

— Перстень жжёт, — просто сказал он.

— Это не твоё дело, — зло огрызнулся я.

— Я видел такие ожоги на руках твоего деда. — Хэмиш покачал головой. — Он тоже не хотел говорить.

Я снова взялся за молот, давая понять, что разговор окончен.

— Земля неспокойна, — добавил Хэмиш, возвращаясь к своему горну. — Ветра злые. Метели не стихают третью неделю. Волки воют каждую ночь. Наши, не дикие. Что-то не так с Севером, Хранитель. И ты знаешь, что именно.

Я ударил по железу так, что искры полетели во все стороны.

— Это зима, Хэмиш. Просто зима.

Он не ответил. Он не поверил.

Мы оба знали, что зима здесь ни при чём.

Вечерний ужин в Большом зале был пыткой, которой я не смог избежать.Дела задержали меня в замке, и отговорки кончились.

Как Хранитель, я должен был присутствовать. Сидеть во главе стола, есть со своими людьми, быть видимым символом силы и стабильности клана. Три поколения МакКейнов делали это до меня. Я не мог нарушить традицию, не вызвав вопросов, слухов, подозрений.

Поэтому я сидел.

Уставившись в кубок с элем, я пытался отсчитывать удары собственного сердца. Старый трюк, которому научил меня отец: когда эмоции захлёстывают — считай. Один, два, три... Не смотреть в их сторону. Четыре, пять, шесть... Не слушать её смех. Семь, восемь...

— Милорд, — раздался рядом мелодичный голос. — Не хотите ли ещё вина? Ваша чаша пуста.

Голос справа заставил меня вздрогнуть. Леди Элинор. Моя наречённая. Я почти забыл, что она здесь. Щит, который прислал мне император и который я собирался использовать без зазрения совести.

Глава 5. Молодожёны

Я проснулась от грохота. Распахнула глаза, рывком села в постели, сердце заколотилось и увидела Джереми. Он стоял посреди комнаты, босой, в одной рубашке, и с ужасом смотрел на поднос у своих ног. Вокруг него растекалась лужа молока, в которой плавали куски хлеба и осколки глиняной миски.

— Я хотел... — пробормотал он, глядя на это побоище с таким отчаянием, словно проиграл битву. — Сделать тебе сюрприз. Как делают в балладах. Но поднос был скользкий, а потом кошка выскочила из-под кровати, и я...

Он выглядел таким по-мальчишески огорчённым, что я не выдержала и засмеялась. По-настоящему. Впервые за эти дни, наполненные виной и страхом, я смеялась так, что слёзы выступили на глазах.

— Баллады врут, — выдавила я сквозь смех. — Там никогда не упоминают кошек.

Джереми сначала обиженно надулся, потом его губы дрогнули, и через мгновение он хохотал вместе со мной, стоя босиком в луже молока.

— И скользкие подносы тоже, — подхватил он. — И то, что овсянка подпрыгивает, когда её роняешь. Кажется, из меня плохой романтик.

— Зато хороший муж, — сказала я, беря его за руку. — Который сейчас поможет мне убрать это безобразие.

Мы вместе меняли простыни, оттирая молочное пятно, и я чувствовала, как камень вины, давивший на меня с прошлой ночи, немного уменьшается.

Рядом с ним было так просто. Так легко. Он был светом, солнцем, теплом, которого мне так не хватало всю жизнь.

— Прости за испорченный завтрак, — сказал он, лукаво улыбаясь.

— Это был лучший испорченный завтрак в моей жизни, — честно ответила я.

Что-то тёплое разливалось в груди, что-то похожее на... счастье? Или хотя бы на его тень.

Когда последний осколок исчез в ведре, Джереми притянул меня к себе и поцеловал в кончик носа. Улыбнулся мальчишеской улыбкой и пошёл к двери, чтобы позвать слугу с настоящим завтраком.

А мой взгляд скользнул к окну. Сам, без моего разрешения.

Туда, где за заснеженными крышами виднелся суровый силуэт северной башни на фоне серого зимнего неба. Башни Хранителя.

Там за толстыми стенами, в комнате, куда никто не смел входить без приглашения, жил он. Один.

Я знала, что он уехал на рассвете. Слышала стук копыт во дворе. Но его присутствие в этом замке ощущалось почти физически. Как гул под землёй. Как холодный ветер, проникающий сквозь самые плотные ставни.

Джереми, проследив за моим взглядом, нахмурился.

— Дядя совсем себя не бережёт. Снова уехал в метель. Я поговорю с ним.

Я кивнула, отводя глаза. “Не надо, — хотелось крикнуть мне. — Он уезжает из-за меня”. Но я промолчала и отвернулась от окна так резко, что закружилась голова.

Хватит. Хватит думать о нём.

После завтрака Джереми потащил меня на прогулку.

— Ты должна увидеть мои земли, наши земли, — сказал он, помогая мне забраться в сани. — Не замок, не деревни. Настоящий Север. Тот, который я люблю.

Мы ехали по заснеженным холмам, мимо чёрных скал и застывших ручьёв. Джереми правил лошадьми сам, отказавшись от кучера. Он хотел, чтобы мы были одни.

Первой остановкой стал водопад.

Летом он, наверное, был прекрасен. Я видела широкое русло, отполированные водой камни. Но сейчас водопад замёрз, превратившись в гигантскую ледяную скульптуру. Солнечные лучи преломлялись во льду, рассыпаясь радужными искрами.

— Когда я был маленьким, — сказал Джереми, — дядя приносил меня сюда летом. Учил плавать в заводи под водопадом. Я орал как резаный, вода здесь ледяная даже в июле. А он стоял по пояс в воде и говорил: “МакКейни не боятся холода. МакКейни — часть этой земли”.

Дуглас. Опять Дуглас. Его тень лежала на каждом камне, на каждом дереве.

— Он был тебе как отец, — тихо сказала я.

— Он и есть мой отец, — просто ответил Джереми. — Мой настоящий отец умер, когда я был маленьким. Я его не помню. Только запах. А дядя... — Джереми помолчал. — Дядя вырастил меня. Научил всему. Охотиться, читать следы, держать меч. Драться честно и грязно, когда нет другого выхода.

Он говорил с такой любовью, с таким безоговорочным восхищением, что у меня сжалось горло.

— Он никогда не говорил “молодец”, — продолжал Джереми, глядя на замёрзший водопад. — Никогда не хвалил вслух. Но я знал, когда он кивал, вот так, коротко, едва заметно, это значило больше любых слов. Это значило, что я справился. Что он гордится.

Вина поднялась из глубины, как чёрная вода из колодца, и затопила меня с головой. Мой муж любил своего дядю больше жизни. А я...

И я, кажется, тоже любила. Целовала его дядю в ночь своей свадьбы.

— Катарина? — Джереми повернулся ко мне. — Ты замёрзла? Ты побледнела.

— Нет, — выдавила я. — Просто водопад ошеломляюще красив.

Он просиял и потянул меня обратно к саням.

— Подожди, я покажу тебе ещё кое-что. Моё любимое место.

Мы остановились на поляне в глубине леса. Ничего особенного: просто круглая прогалина среди сосен, занесённая снегом. Но Джереми смотрел на неё так, словно видел сокровище.

Глава 6. Письмо императора

Дуглас МакКейни

Я знал, что он едет. Земля сказала мне об этом за час до того, как его увидели дозорные на стенах. Я почувствовал его. Чужака, несущегося сквозь метель. Не враг, нет. Пульс у земли был другим ровным, холодным, безжалостным. Как сама Империя.

Я ждал его в своём кабинете в Северной башне. Огонь в камине почти погас, но я не подбрасывал дров. Холод держал мои мысли в узде.

Когда слуга доложил о прибытии императорского гонца, я не удивился. Лишь кивнул и велел впустить.

Гонец был молод, худ, с обмороженными щеками и упрямым блеском в глазах. Он проделал путь от столицы за две недели, сквозь бураны, которые терзали Север с самого начала зимы. Мои бураны.

Он молча протянул мне запечатанный тубус. Императорская печать лев и змея смотрела на меня насмешливо. Я сломал её, небрежно одним движением большого пальца. Внутри было два свитка.

Я развернул первый.

Пергамент был холодным. Слова, выведенные каллиграфическим почерком имперского писца, были ещё холоднее.

“Его Императорское Величество, заботясь о стабильности Северных рубежей и продолжении славного рода МакКейни, повелевает: Дугласу, Хранителю Северных земель, в течение одного года вступить в законный брак с леди Элинор и обеспечить появление наследника”.

Клетка захлопнулась.

Я ожидал этого. Десять лет я отмахивался от намёков, от советов, от прямых указаний. Десять лет я был женат на этой земле, на этом холоде, на этом одиночестве. Но Империи нужны наследники. Залог верности. Дети, которых можно будет взять ко двору в качестве «почётных гостей», если Хранитель вдруг вздумает проявить излишнюю самостоятельность.

Я медленно свернул свиток.

Император не знал, какую услугу он мне оказал. Брак. Жена. Дети. Долг. Всё это кирпичи для стены, которую я строил между собой и ней. Идеальные, прочные кирпичи.

Я развернул второй свиток.

“Для оценки состояния Северных земель и подтверждения лояльности клана МакКейни, Его Величество направляет в Блекхолд имперского инспектора, лорда Виктора Стэнли. Хранителю предписано оказать инспектору всяческое содействие”.

Инспектор. Императорский пёс, который будет вынюхивать, выслушивать, докладывать. Который увидит всё: и наши слабости, и наши тайны.

Я сжал свиток в кулаке. Бумага затрещала.

— Свободен, — бросил я гонцу. — Тебя накормят и дадут место для ночлега.

Он поклонился и вышел, оставив меня одного.

Я посмотрел в окно.

И мир снаружи взорвался.

Ветер ударил в стены с такой силой, что задрожал камень. Шквал, который до этого лишь выл и кружил, превратился в горизонтальный поток льда и снега. Ставни на окне сорвало с петель, и они с грохотом отлетели прочь. Ледяной воздух ворвался в комнату, сметая со стола карты, перья, чернильницу.

Вода в кувшине на моём столе пошла рябью, а потом на глазах покрылась коркой льда.

Ярость. Холодная, чёрная, бессильная ярость. Против императора. Против его шпионов. Против клетки, в которую меня загоняли. Против самого себя.

Я закрыл глаза. Взял свою ярость и засунул её поглубже, туда, где уже хранились другие мои демоны.

Земля должна успокоиться. Я должен успокоиться.

Иначе все всё поймут.

Катарина МакКейни

За ужином Дуглас был молчалив как никогда. Он сидел во главе стола, прямой, как клинок, и не притрагивался к еде. Даже Элинор, сидевшая рядом с ним, оставила свои попытки завязать разговор.

Когда последний кусок мяса исчез с тарелок, он поднял руку, призывая к тишине.

— Сегодня прибыл гонец от императора, — сказал он ровным, безжизненным голосом.

Все замерли. Новости из столицы редко бывали хорошими.

— Его Величество прислал два указа. — Дуглас сделал паузу, обводя всех тяжёлым взглядом. — Первый: мне приказано жениться в течение года и произвести на свет наследника.

В зале повисла оглушительная тишина. Я видела, как Элинор выпрямилась, её щёки залил румянец. Она его наречённая. Этот приказ касался её напрямую.

А я почувствовала, как под столом мои руки сжимаются в кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

“Это хорошо”, — сказала я себе. “Это правильно. Он Хранитель. Ему нужна жена. Наследники. Это обеспечит мир на Севере. Это поставит точку. Для нас обоих”.

Но внутри меня поднялась чёрная, удушающая волна. Горячая, как яд. Она захлестнула меня, и я с трудом удержалась, чтобы не задохнуться. Я отказывалась называть это ревностью. Это было нечто более уродливое. Чувство собственника, потерявшего то, что ему никогда не принадлежало.
— Дядя, они не могут заставить тебя! Это твоя жизнь! Твой выбор!

Голос Джереми звенел от возмущения. Он вскочил со своего места, едва я закончил читать указ вслух. Его глаза горели, кулаки сжались.

— Это произвол! Ты Хранитель Севера, не марионетка столичных...

Глава 7. Хранитель и Хранительница

Блекхолд стал моим спасением. Пока моя душа была в смятении, а ночи полны тревожных снов, руки искали работу. И замок откликнулся. Я с головой ушла в хозяйство, находя в этом единственное лекарство от мыслей, которые сжигали меня изнутри.

Я начала с кладовых. Спустившись в подвалы с миссис Фэйрфакс, я обнаружила царство холода, сырости и запустения. Мешки с мукой, тронутые плесенью. Бочки с солониной, от которых шёл кислый запах. Связки трав, давно потерявшие свой аромат и превратившиеся в пыль. Двадцать лет в этом замке не было настоящей хозяйки, и это чувствовалось в каждом углу.

— Всё на выброс, — констатировала экономка, поджав губы. — Половина припасов испорчена. Зима будет голодной.

— Подождите, — сказала я, подходя к мешку с зерном.

Я положила на него руки. Закрыла глаза, сосредоточилась. Вспомнила не боль от шипов из моего сна, а тепло солнечного света. Тепло объятий Джереми. Тепло хлеба, который пекла моя бабушка. Я влила это тепло в свои ладони.

Под пальцами что-то изменилось. Затхлый запах плесени сменился ароматом свежесмолотого зерна. Я открыла глаза. Там, где я касалась мешка, он стал тёплым, а зерно внутри — сухим и золотистым. Мой Дар, который раньше проявлялся спонтанно, теперь подчинялся моей воле. Неохотно, слабо, но подчинялся.

Миссис Фэйрфакс ахнула. А я поняла, что могу сделать.

Следующие дни я провела в подвалах. Я “прогревала” мешки с крупами, “очищала” бочки с рыбой, “возвращала” аромат и силу старым травам. Это отнимало много энергии, к вечеру я падала без сил, но это была приятная усталость. Физическая. Она вытесняла душевную боль.

Затем я взялась за кухню. В библиотеке Дугласа, среди пыльных фолиантов о военном искусстве и истории Севера, я нашла старую, потрёпанную книгу в кожаном переплёте. На первой странице выцветшая надпись: “Рецепты дома МакКейни, записанные Маргаритой МакКейни в год 112-й от Объединения”.

Я перелистывала страницы, и запах старой бумаги смешивался с едва уловимым ароматом трав лаванды, розмарина, чабреца. Она засушивала их между страницами. Здесь были рецепты: не просто еда, а целые истории, и в каждом была какая-то хитрость. “Пирог с олениной для зимнего солнцестояния”, “Отвар от простуды. Давать детям по ложке на ночь”, “Хлеб на закваске, который любит Хранитель”.

Как с помощью можжевельника сделать мясо оленя мягким. Как испечь хлеб с вересковым мёдом, чтобы он не черствел неделю. Как приготовить согревающий бульон из кореньев, который ставит на ноги больного за один день.

Работа стала моим спасением.

Я не могла контролировать свои сны. Не могла приказать сердцу замолчать каждый раз, когда в коридоре раздавались его шаги. Но я могла навести порядок в кладовых. Могла перебрать запасы муки и зерна, выбросить прогнившее, рассортировать уцелевшее. Могла учить поварих новым старым рецептам из книги Маргариты.

И я работала. Каждый день, с рассвета до заката.

— Добавь больше мёда, — говорила я миссис Грин, склоняясь над котлом с отваром. — Так написано здесь. И корицу на кончике ножа.

Она, поначалу настороженная, теперь смотрела на меня с уважением. Она помнила, как готовила леди Маргарита. Она узнавала эти рецепты.

— Точно так делала прежняя хозяйка, — бормотала она, помешивая варево. — Точь-в-точь.

Слово “хозяйка” больше не было пустым звуком. Оно наполнялось смыслом с каждым днём, с каждым починенным одеялом, с каждой банкой варенья, найденной в забытом углу кладовой.

Блекхолд менялся.

Это происходило медленно, незаметно для тех, кто не умел видеть. Но я видела. И чувствовала.

По коридорам поплыли забытые запахи: пряного мяса, свежего хлеба, травяного чая. В каминах, словно почувствовав новую жизнь, ярче и жарче загорелся огонь. Даже каменные стены, казалось, стали теплее на ощупь. Люди улыбались чаще. Воины, возвращаясь с постов, спешили в Большой зал, предвкушая горячую, вкусную еду.

Блекхолд оживал.

Я чувствовала это. Мой Дар, переплетаясь с магией этого места, позволял мне ощущать его настроение. Замок был доволен. Он дышал полной грудью.

Только погода за окном становилась всё хуже. Бесконечные метели сменились плотным, сырым туманом, который окутывал замок, делая его похожим на остров в молочном море. Туман был таким густым, что в двух шагах не было видно человека. Он проникал в комнаты, ложился инеем на стёкла, от него ломило кости и болела голова.

Я знала, что это означает.

Это была его тоска. Его смятение. Дуглас чувствовал, как замок отзывается на меня, как земля под его ногами поёт под моими руками. И это мучило его.

С того события в Большом зале, когда наши руки соприкоснулись, мы не виделись почти неделю. Я избегала его, боясь повторения.

Но вечно так продолжаться не могло.

Он нашёл меня в кладовой. Я пересчитывала бочки с солёной рыбой, делая пометки в хозяйственной книге. Дверь скрипнула, и я обернулась.

Дуглас стоял на пороге. Высокий, мрачный, закутанный в тёмный плащ, с которого стекала вода. Туман клубился за его спиной, словно следовал за ним по пятам. Он выглядел уставшим. Измотанным.

— Милорд, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вы вернулись.

Глава 8. Обязанности хозяйки

Зимний обход начинался на рассвете. Я стояла во дворе Блекхолда, кутаясь в тяжёлый плащ, подбитый волчьим мехом, и смотрела, как конюхи седлают лошадей. Морозный воздух обжигал лёгкие, но впервые за много дней небо было ясным.

— Ты готова? — Джереми заглянул ко мне в комнату, уже одетый для дороги: в тяжёлой волчьей шубе и высоких сапогах. — Сегодня зимний обход.

От него пахло кожей, лошадьми и чем-то пряным. Он успел выпить горячего сбитня на кухне.

— Не уверена, — честно ответила я, завязывая на поясе тёплый плат.

Он беззаботно рассмеялся.

— Ничего страшного. Просто будь собой. Люди это чувствуют.

Быть собой. Легко сказать, когда “собой” означает чужачку с Запада, которая не знает местных обычаев, не понимает половины слов на северном диалекте и до сих пор путает имена деревенских старейшин.

Но Джереми уже подсаживал меня в седло, и времени на сомнения не осталось.

Зимний обход был традицией клана МакКейни. Каждый год, в самое сердце зимы, Хранитель или его наследник объезжал ближние деревни, чтобы узнать, как люди переживают холода. И жена наследника должна была его сопровождать. Она должна была знать каждый дом, каждую семью.

Первой была деревня Нижние Камни. Два десятка домов, прилепившихся к склону холма, как ласточкины гнёзда. Дым поднимался из труб, пахло горелым торфом и свежим хлебом.

Деревня, прилепившаяся к склону холма, встретила нас молчанием. Из-за занавесок на нас смотрели любопытные глаза, но на улицу вышли немногие. Я была чужачкой. Девушкой с Запада, которую их молодой лорд привёз в замок. Они присматривались. Оценивали.

Джереми был здесь своим. Он здоровался с каждым по имени, хлопал по плечу охотников, трепал по голове выбегавших на крыльцо детей.

Нас встретил староста Эндрю высохший старик с руками, похожими на корни.

— Молодой лорд. — Он поклонился Джереми, потом — мне. — Леди.

— Как дела в деревне, Эндрю? — спросил Джереми.

Пока они говорили, я смотрела по сторонам. Заборы покосились. Крыша одного из домов просела под тяжестью снега. У колодца стояла женщина с вёдрами слишком тяжёлыми для её худых рук.

В кармане плаща лежала записная книжка и карандаш, которые я предусмотрительно взяла с собой.

«Нижние Камни, — написала я. — Крыша дома у колодца. Забор на западной стороне. Женщина с вёдрами — узнать имя, проверить, есть ли в семье мужчины».

Мы шли от дома к дому. Джереми разговаривал со старостой о зимних запасах, о границах пастбищ, о волчьих стаях, которые в этом году осмелели. Я слушала, записывала, запоминала.

В последнем доме на краю деревни жила старуха Айлин. Она была так стара, что, казалось, помнила ещё деда Дугласа. Мы застали её во дворе, пытавшуюся перетащить в дом тяжёлую вязанку хвороста.

— Матушка Айлин, позвольте, — сказал Джереми, шагнув вперёд.

— Оставь, сынок, — проскрипела она. — Сама справлюсь. Не впервой.

Я шагнула к ней не раздумывая. Подхватила вязанку с другой стороны. Хворост был мокрым, тяжёлым, колючие ветки цеплялись за мою шубу.

— Вместе будет быстрее, — сказала я.

Айлин удивлённо посмотрела на меня, на мои перчатки из тонкой кожи, на моё добротное платье. Но ничего не сказала. Мы вдвоём донесли хворост до крыльца. Джереми смотрел на меня с такой гордостью, что у меня потеплели щёки.

— Внук хворает, — пожаловалась старуха, когда мы вошли в дом. — Горит весь. Третий день.

Мальчик лет семи лежал на лавке у печи, укрытый старым пледом. Его лицо было красным, дыхание частым и хриплым.

Я подошла и, прежде чем кто-то успел меня остановить, положила ладонь ему на лоб. Он был горячим, как печка. Мой Дар отозвался раньше, чем я успела его позвать. Тепло прошло сквозь ладонь, мягкое, золотистое. Мальчик вздохнул. Его лицо разгладилось, напряжение ушло из маленького тела.

Под моей ладонью жар начал спадать. Не сразу, медленно, словно нехотя отступая. Мальчик перестал метаться, его дыхание стало ровнее. Когда я убрала руку, жар спал.

— Он будет спать до вечера, — сказала я Айлин. — Потом дайте ему тёплого молока с мёдом. К утру всё пройдёт.

Старуха смотрела на меня, и в её выцветших глазах стояли слёзы.

— Благослови вас земля, миледи, — прошептала она. — Благослови вас земля.

Когда мы вышли из дома, Джереми молча взял мою руку и поцеловал костяшки пальцев грязные, в смоле и хвойных иголках.

— Моя жена, — сказал он с гордостью. — Настоящая хозяйка.

Я улыбнулась, но внутри что-то болезненно сжалось. Хозяйка. Но чья? Его или земли, которая отзывалась на мой Дар, как струна на камертон?

На обратном пути в замок молчание деревни было уже другим. Не настороженным, а уважительным.

На следующий день была большая стирка.

Раз в две недели все женщины из замка и ближних домов собирались в огромной замковой прачечной, чтобы постирать бельё. Работа была тяжёлой, вода ледяной, пар густым.

Глава 9. Совет и обряд “Принятия”

Совет клана собирался в Большом зале. Двенадцать старших воинов клана, самые опытные и уважаемые, сидели за длинным столом: суровые, молчаливые, с лицами, высеченными из того же камня, что и стены Блекхолда. Среди них был старый Финлей, кузнец Хэмиш, ещё несколько человек, чьи имена я уже выучила.

И он Хранитель Северных земель. Такой же холодный, как и его земли.

Дуглас сидел во главе стола, и его присутствие заполняло зал, как дым заполняет комнату. Он не смотрел на меня. Ни разу за всё время, что я входила, садилась на своё место рядом с Джереми, раскладывала перед собой записи. А я старалась не смотреть в его сторону, но чувствовала его присутствие каждой клеточкой.

Сидя за длинным столом в Зале совета, я чувствовала себя неуютно. Единственная женщина. Я впервые присутствовала на совете. Это была привилегия жены наследника. Я не имела права голоса, но должна была слушать и знать, что происходит на наших землях.

— Зимние запасы, — начал Финлей. — Зерна хватит до весны, если не будет долгой оттепели. С мясом хуже осенняя охота была скудной.

Я слушала, записывала. Границы, пастбища, налоги. Волчьи стаи, которые в этом году спустились с гор раньше обычного и задрали уже трёх овец.

— Волки подошли близко к восточным пастбищам. Стая большая, матёрая, — продолжал Рорик, седоусый воин, отвечавший за границы. — Зарезали двух овец у пастуха Йена. Обычные волки, не наши. Но дерзкие.

— Обычные волки, — уточнил Хэмиш. — Не наши.

Не наши. Я вспомнила молодого волка с золотыми глазами и матёрого, с глазами цвета ночи.

— Удвоить дозоры, — коротко приказал Дуглас. — Отправить охотников. Стаю уничтожить.

Воины закивали.

— Целебных трав не хватает, — сказал один из воинов. — В трёх деревнях простуда косит детей. Лекарка умерла два года назад, новой нет. Летом не запасли, теперь расплачиваемся.

Молчание. Воины переглядывались, но никто не предлагал решения.

Я сглотнула противный комок в горле, мешавший говорить. Подняла как школьница на уроке. Глупо, но по-другому не умела. Я набрала в грудь воздуха.

— Простите, что вмешиваюсь, — тихо сказала я, и все взгляды устремились на меня. — Можно организовать зимний сбор.

Все головы повернулись ко мне. Двенадцать пар глаз, настороженных, оценивающих. Я замолчала, почувствовав на себе тяжесть их взглядов. Женщина. Говорит на совете воинов.

— Продолжай, — услышала я бесстрастный голос Хранителя.

— Кора ивы снимает жар, — торопилась я высказаться, стараясь не дрожать. — Её можно собирать зимой, когда деревья спят. Сушёный шиповник тоже годится, он укрепляет силы. В северном овраге у ручья я видела заросли. Можно отправить женщин, они справятся за два-три дня.

Молчание. Я чувствовала, как горят щёки. Сейчас кто-нибудь скажет, что женщинам не место на совете. Что я лезу не в своё дело. Что...

— Дельно, — прозвучал низкий хриплый голос Хранителя, от которого мурашки бежали по спине.

Дуглас по-прежнему не смотрел на меня. Он смотрел на Финлея, на Хэмиша, на воинов.

— Организуйте, — приказал он. — И побыстрее.

Его слова были равнозначны печати на указе. Право действовать. Разрешение высказываться. Признание меня как равной.

Воины кивнули. Кто-то сделал пометку на клочке пергамента. Совет продолжился, словно ничего не произошло.

Но что-то произошло. Я чувствовала это в воздухе, в том, как Финлей украдкой глянул на меня с чем-то похожим на уважение. В том, как Джереми сжал мою руку под столом.

И в том, как Дуглас, уходя после совета, на мгновение, всего на мгновение, встретился со мной взглядом.

В этот день мне предстояло ещё одно испытание. Ещё один обряд для признания меня истинной хозяйкой земель МакКейнов. Обряд “Принятие очага” начинался с заката.

Старая Морна пришла за мной в сумерках. Её лицо, изрезанное морщинами, было торжественным, почти суровым.

— Готова, девочка?

— Не уверена, — сказала я. Это, кажется, становилось моей любимой фразой.

— Никто не уверен, — хмыкнула Морна. — Но ты пойдёшь всё равно.

Она вручила мне простой, грубый глиняный горшок с крышкой. Внутри лежал уголёк из замкового камина, того самого, что горел в Большом зале со времён основания Блекхолда.

— От дома к дому, — сказала Морна. — От очага к очагу. Пока огонь не побывает везде.

Деревня, прилегавшая к замку, состояла из сорока домов. Сорок порогов. Сорок очагов.

Мороз обжигал лицо. Снег скрипел под ногами. Горшок с угольком был тёплым в моих руках живое, пульсирующее тепло.

Я шла от дома к дому.

В первом меня встретила молодая женщина с младенцем на руках. Я вошла, поклонилась очагу, положила уголёк на погасшие дрова. Огонь вспыхнул маленький, робкий. Женщина улыбнулась.

— Добро пожаловать, хозяйка, — сказала она.

Во втором доме жил старик, одинокий и ворчливый. Он смотрел на меня подозрительно, пока я разжигала его очаг. Но когда пламя затанцевало, его лицо смягчилось.

Глава 10. Ширма

Решение пришло ко мне ночью, в той тёмной яме между сном и явью, где живут самые честные и самые жестокие мысли.

Элинор.

Раз император прислал мне невесту, которая уже не один месяц живёт в моём замке и ждёт от меня предложения, то грех не воспользоваться ею. Элинор каждый день смотрит на меня с надеждой, которую я не заслуживаю.

Я буду использовать эту надежду.

Не как злодей, говорил я себе, глядя в темноту потолка. Не как подлец, играющий чужими чувствами. Как человек, выполняющий свой долг. Император приказал жениться, и я женюсь. Император прислал невесту, и я буду вести себя как жених.

И если при этом все увидят, что Хранитель Севера занят своей наречённой, то никто не станет смотреть в другую сторону. Никто не заметит, как я избегаю взгляда жены моего племянника. Никто не задумается, почему погода над Блекхолдом меняется каждый раз, когда она входит в комнату.

Моя одержимость станет невидимой за фасадом долга. Я спрячу своего демона за шёлковым платьем и светлыми локонами наречённой. Это было правильно. Это было необходимо.

Элинор будет нашей ширмой и нашим спасением.

К рассвету я убедил себя, что это правильно.

На следующий вечер я спустился к ужину раньше обычного. Большой зал, длинный стол, воины и их жёны, слуги, снующие с блюдами. Огонь в камине, запах жареного мяса, гул голосов.

Вместо того чтобы сесть во главе стола, как обычно, я сделал кое-что иначе. Я не стал прятаться в тени, а подошёл к Элинор. Она сидела на своём привычном месте, справа от моего кресла, и листала какую-то книгу, ожидая начала трапезы.

— Позвольте, леди, — сказал я и придвинул её кресло ближе к столу.

Она подняла на меня удивлённые глаза. В них я увидел недоверие. Я никогда раньше не оказывал ей таких знаков внимания. Никогда не замечал её присутствия больше, чем того требовал минимум вежливости. Да, я ни в чём ей не отказывал, но и не уделял должного внимания.

— Благодарю, милорд, — сказала она, и на её щеках появился румянец.

Я сел рядом с ней. Взял кувшин с вином и наполнил её кубок, прежде чем слуга успел подойти.

— Вы сегодня прекрасно выглядите, — произнёс я слова, которые любой жених говорит невесте.

Румянец на щеках Элинор стал ярче. Она осторожно улыбнулась, словно боялась, что это сон.

— Вы очень добры, милорд.

Краем глаза я видел, как воины переглядываются. Миссис Фэйрфакс стоявшая у двери, поджала губы. Джереми, сидящий в центре стола, толкнул локтем жену и кивнул в нашу сторону.

Хорошо. Пусть смотрят. Пусть видят Хранителя, который, наконец, обратил внимание на свою наречённую.

Пусть не смотрят туда, куда смотреть нельзя.

Ужин тянулся бесконечно. Я говорил с Элинор о погоде, о столичных новостях, о книгах, которые она привезла с собой. Мой голос звучал ровно, учтиво. Я улыбался, когда это было уместно. Кивал, когда она рассказывала что-то о своей семье.

И всё это время я чувствовал её взгляд.

Я заставил себя не смотреть на другую сторону стола. Но периферическим зрением, как волк, следящий за добычей, я видел всё.

Катарина сидела напротив, рядом с Джереми. Она не смотрела на меня или делала вид, что не смотрит. Её руки лежали на столе, и я видел, как она медленно, с силой, разломила пополам хрустящую хлебную корку.

— Ты не голодна? — услышал я голос Джереми.

— Нет, — ответила она тихо. — Просто задумалась.

Я отвернулся. Заставил себя смотреть на Элинор.

Джереми что-то рассказывал ей, жестикулируя и смеясь. Он был счастлив, мой мальчик. Его жена рядом, его дядя, наконец, ведёт себя как нормальный человек, его мир был прост и ясен.

— ...и тогда отец сказал, что никогда больше не возьмёт меня на охоту, — закончила Элинор какую-то историю, которую я пропустил мимо ушей.

— Весьма поучительно, — отозвался я.

Она снова улыбнулась. В её глазах появилось что-то похожее на надежду. Робкую, как первый подснежник. И ненавидел себя за то, что собираюсь её растоптать. Но потом я вспомнил руку Джереми на талии Катарины. Вспомнил её улыбку. И моя решимость вернулась.

— Я слышал, вы интересуетесь историей, леди, — сказал я. — Библиотека Блекхолда хранит несколько древних фолиантов, которые могут вас заинтересовать.

— С удовольствием, милорд, — её голос дрогнул, а на лице расцвела искренняя улыбка. — Была бы счастлива их увидеть.

После ужина, когда воины разошлись по своим делам, а Джереми и Катарина сидели у камина, я встал и подал ей руку. Она приняла её, поднялась, и мы пошли к выходу из зала вместе, как подобает жениху и невесте.

За спиной я слышал шёпот. Хорошо. Пусть шепчутся. Пусть говорят, что Хранитель, наконец, оттаял. Пусть...

Я чувствовал на своей спине её взгляд. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы знать, она смотрит.

Камин позади нас вспыхнул.

Я обернулся. Пламя взметнулось до самого потолка, рассыпая искры по каменному полу. Джереми отскочил от жара, опрокинув кубок.

Глава 11. Зов луны

Джереми МакКейн

Эта ночь выла в моих жилах задолго до того, как взошла луна. Даже сквозь тяжёлые, низкие зимние тучи я чувствовал её — серебряную хозяйку, тянущую из меня человеческую суть. Мои чувства обострились до предела: запах воска от свечей казался удушающим, а шорох снега об оконное стекло — оглушительным скрежетом.

— Господин, ваш чай... — пролепетал старый Фергус, заходя в комнату.

Поднос в его руках мелко дрожал. Это дребезжание ударило мне по нервам.

— Убирайся! — рыкнул я. Это не был человеческий голос. Звук шёл откуда-то из глубины груди, вибрирующий, животный.

Фергус замер побледнев. Я почувствовал его страх. Острый, мускусный запах, который вызвал во мне мгновенный всплеск охотничьего азарта. Я стиснул зубы так, что челюсти свело судорогой.

— Просто оставь и уходи, — выдохнул я, отворачиваясь к окну.

Зажмурился. Сжал челюсти. Разжал.

— Прости, Фергус, — сказал уже нормальным голосом, хотя «нормальный» давался с усилием, как давалась бы нормальная походка человеку, идущему по канату. — Просто убери. Мне ничего не нужно.

Фергус кивнул. Разумеется, он знал. Он пережил не один десяток полнолуний рядом с отцом Джереми и ни разу не дрогнул. Но сейчас Джереми увидел, как старик чуть быстрее обычного попятился к двери, и почувствовал горячий, как ожог, укол стыда.

Я рычал на него.

Не просто повысил голос — рычал. Горловой рык, от которого инстинкт любого живого существа в радиусе двадцати шагов кричит: беги.

Посмотрел на свои руки. Пальцы подрагивали мелкой дрожью. Ногти были ещё обычными: короткими, аккуратными, человеческими. Ещё. Но кожа на костяшках натянулась и побледнела, будто под ней шевелилось что-то, пока неготовое выйти наружу.

Три часа до заката. Может, четыре.

Я смогу продержаться. Я всегда держался — с пятнадцати лет, когда Первая луна настигла меня в отцовском кабинете, и Дуглас повёл меня на поляну, где я смог перекинуться.

С тех пор я научился контролировать свои превращения.

Почти.

Катарина стояла у камина. Я чувствовал её тревожный, проницательный взгляд. Она видела, как я подёргиваюсь, как мои пальцы непроизвольно скребут по подлокотнику кресла.

— Джереми, что с тобой? Ты сам не свой с самого заката.

Я подошёл к ней, но остановился в двух шагах. Ближе нельзя. Мой зверь внутри скулил и скрёбся, желая прижаться к ней, пометить её своим запахом, спрятать от всего мира. Но я боялся напугать её этой дикостью.

— Мне нужно уехать, Катарина. Срочно. Дела клана... Дуглас ждёт меня у северных ворот. Это... это касается границ.

Ложь была горькой, как полынь. Но как объяснить ей, что через час мои кости начнут ломаться и перестраиваться, а разум утонет в первобытном восторге охоты? Она смотрела на меня долго, слишком долго.

— Иди, Джереми. Я буду ждать.

Её губы сжались. Она не поверила. Я видел это. Но она не стала давить, не стала допытываться, и за это я был благодарен, потому что в этот момент не смог бы контролировать ни голос, ни лицо.

— Вернёшься до утра? — тихо спросила она.

Я поймал своё отражение в зеркале, глаза уже начинали золотиться. Чёрт.

— Да, — прорычал я. И чуть слышно добавил: — если смогу. Если не разорву на куски первого встреченного оленя. Если Дуглас не затянет нас слишком далеко в лес.

Луна взяла свою власть надо мной в полночь.

Нет — луна не делала ничего. Она просто была — безучастная, полная, невидимая за снеговыми тучами. Власть надо мной взяло то, что жило внутри, и это не было болью. Точнее было, но не только. Это было как... я никогда не мог подобрать правильного слова. Как если бы всю жизнь ты носил слишком тесную одежду и вдруг мог её снять. Как если бы всё твоё тело было неправильным переводом, а сейчас, наконец, звучал оригинал.

Кости менялись первыми. Я чувствовал, как они поют, вибрируют, удлиняются, изгибаются. Позвоночник выгнулся, рёбра развернулись. Потом мышцы: каждое волокно перестраивалось, перетекало, уплотнялось. Потом кожа. Шерсть прорастала сквозь поры, как трава сквозь снег, стремительно, неудержимо.

Я упал на четыре лапы, и мир изменился.

Цвета погасли. Волчий глаз видел иначе. Зато запахи вспыхнули. Снег пах не просто холодом, он пах слоями: верхний, дневной, подтаявший под бледным солнцем; средний, спрессованный, несущий в себе запах опавшей хвои; нижний, древний, пахнущий мёрзлой землёй и спящими корнями. И поверх всего — резкий, густой, первобытный запах другого волка.

Дуглас стоял рядом. Огромный. Чёрный, как сама тьма между соснами, ни единого светлого пятна в густом, плотном мехе. Его глаза горели янтарным золотом. На передней лапе алел перстень Хранителя. Камень пульсировал в такт волчьему сердцу, словно был частью живого тела.

Дуглас посмотрел на меня. Как вожак смотрит на младшего. Готов?

Я тряхнул головой. Уши развернулись, ловя каждый звук ночного леса. Ветер нёс запах дальних оленей, мышиной норы под корнем, замёрзшего ручья.

Глава 12. Чудовище с зелёными глазами

— Я не ревную, — шептала я себе под нос.

Эти слова стали моей молитвой, моим заклинанием, моим щитом. Я повторяла их утром, просыпаясь рядом с Джереми. Повторяла днём, когда занималась делами замка. Повторяла ночью, глядя в темноту потолка.

Я не ревную. Я не имею права ревновать. Я повторяла это себе снова и снова, как молитву, как заклинание, которое должно было изгнать демона из моей души. Я не ревную. Я замужняя женщина. Жена Джереми. Его племянника и наследника.

А Дуглас — Хранитель Севера. Наречённый жених леди Элинор Маккензи. Он не мой мужчина. Никогда им не был и никогда не будет.

У него есть полное, неоспоримое право ухаживать за своей невестой. Придвигать ей кресло. Наливать вино. Уводить в библиотеку. Он оказывает ей внимание, как и должен. Это нормально. Это правильно.

Я должна радоваться за них. Радоваться, что он, наконец, исполняет свой долг. Что между нами возводится высокая, прочная стена.

Я должна радоваться.

Мой разум был со всем согласен. Он кивал, поддакивал, приводил веские доводы.

Но тело не слушало разум

Я месила тесто уже полчаса. Яростно с силой, которой сама от себя не ожидала. Бить, мять, швырять о стол, снова бить. Мука летела во все стороны, оседая на моих волосах, на лице, на переднике.

Вчера вечером он сидел рядом с ней. Придвинул ей кресло. Налил вино. Наклонился к её уху и сказал что-то, от чего она покраснела и рассмеялась.

Удар. Тесто расплющилось о столешницу.

Он показывал ей запорошённый снегом сад. Мой сад. Нет, не мой — его, конечно, его. Я здесь никто. Жена племянника. Гостья. Чужачка с Запада.

Удар. Ещё один.

— Миледи...

Передо мной стояла Нелл, молоденькая служанка, и с опаской смотрела на мои руки.

— Миледи, тесто уже готово. Давно готово. Если месить дальше, хлеб будет жёстким.

Я замерла. Посмотрела на свои руки.

Они светились.

Золотистое сияние пульсировало под кожей, просачиваясь в тесто. Мой Дар, вырвавшийся из-под контроля. Я вливала в этот хлеб всю свою горечь, всю злость, всю...

Ревность. Это была ревность. Можно сколько угодно называть её другими именами, но правда оставалась правдой.

Я ревновала.

— Выбросьте это, — сказала я, отступая от стола. — Начните заново. Этот хлеб... испорчен.

Нелл посмотрела на тесто, потом на меня. В её глазах было понимание, которого я не заслуживала.

— Да, миледи, — сказала она мягко. — Я сделаю новый.

Я вышла из кухни не оглядываясь.

Коридор западного крыла был пуст и тих. Я шла к своим покоям, стараясь успокоить дыхание. Горячая ванна. Чистое платье. Забыть о прокля́том хлебе, о прокля́том тесте, о прокля́тых...

Путь мой лежал мимо библиотеки.

Дверь была приоткрыта.

Из-за неё доносились голоса. Низкий, глубокий, обволакивающий голос Дугласа. Он что-то рассказывал. Я не могла разобрать слов, но сам тембр его голоса заставил меня замереть.

А потом я услышала смех.

Смех. Я остановилась как вкопанная.

Он доносился из-за двери библиотеки. Лёгкий, мелодичный, счастливый смех Элинор.

Сердце сделало болезненный кульбит. Они там. Одни. Он рассказывает ей что-то, от чего она смеётся. Он делает её счастливой.

Я не слышала слов, только интонацию — спокойную, почти тёплую.

Он никогда не говорил со мной так.

Со мной он говорил короткими, рублеными фразами. Смотрел сквозь меня или мимо меня. Уходил, когда я входила. А с ней...

С ней он смеётся.

Я стояла у двери и не могла пошевелиться. Рука сама потянулась к ручке. Открыть, войти, прервать, увидеть своими глазами...

Что увидеть? Как он ухаживает за своей невестой? Как выполняет свой долг? Как делает именно то, что должен делать?

Отдёрнула руку.

Стояла у двери, прижавшись к холодной стене, и слушала. Одну секунду. Две. Пять. Каждая секунда была пыткой. Я представляла их там: она сидит в кресле, он стоит рядом, наклонившись к ней…

Развернулась и пошла прочь.

Быстрым шагом, почти бегом. Коридор расплывался перед глазами. Я не плакала. Не плакала. Это просто пыль, просто сквозняк, просто…

Неслась по коридору, не разбирая дороги, пока не врезалась в кого-то на повороте.

— Катарина? — Джереми подхватил меня за плечи. — Что случилось? Ты бледная.

— Ничего, — выдохнула я. — Просто... устала. Много работы.

Он нахмурился, но кивнул.

— Пойдём. Отведу тебя в покои. Тебе нужно отдохнуть.

Он обнял меня за талию и повёл по коридору. Мимо двери библиотеки, из-за которой всё ещё доносился смех.

Глава 13. Ревность Хранителя

Бывают дни, когда я почти верю что смогу.

Смогу быть Хранителем. Дядей. Камнем. Дни, когда я встаю до рассвета, работаю до изнеможения, возвращаюсь в свою башню и засыпаю тяжёлым сном без сновидений. Дни, когда я почти не вспоминаю её.

А потом наступает утро. И солнце решает выглянуть из-за туч.

Утро было солнечным. Редкость для северной зимы яркий, слепящий свет, заливающий двор Блекхолда. Снег искрился, как россыпь драгоценных камней. Небо было таким синим, что резало глаза.

Я стоял у окна своего кабинета и смотрел вниз.

Они вышли из замка вместе.

Джереми бережно, как величайшую ценность вёл её под руку. Она смеялась чему-то, что он говорил, запрокидывая голову, и её смех звенел в морозном воздухе.

На крыльце он остановился.

Взял её лицо в ладони обеими руками, как я делал тогда, на балконе, и поцеловал. В губы. Нежно, открыто, не стесняясь слуг.

Один из воинов, чистивший лошадь у конюшни, присвистнул.

— Молодожёны! — крикнул он с ухмылкой.

Джереми рассмеялся, не отрываясь от её губ. Его руки скользнули ниже, обнимая её за талию, притягивая ближе.

Мои пальцы впились в подоконник.

Камень захрустел. Раскрошился под хваткой, осыпаясь серой пылью. Я не замечал. Не чувствовал.

Чувствовал только огонь. Перстень на руке вспыхнул. Но это был не привычный жгучий огонь вины.

Это была ярость.

Примитивная, волчья, собственническая. Ярость самца, который видит, как другой трогает его самку. Чувство, на которое я не имел никакого права. Чувство, которое могло сжечь нас всех дотла.

Моя. Она — моя. Мой волк выл внутри, рвался наружу. Убить. Отнять. Забрать.

Моего мальчика. Моего племянника. Которого я вырастил.

Солнце за окном исчезло. Словно кто-то дёрнул за невидимую нить. Небо затянуло тёмной, уродливой тучей за одну секунду. И с неба посыпался град. Крупный с перепелиное яйцо, он с яростью забарабанил по крышам и каменным плитам двора.

Я не сразу понял, что это сделал я.

Джереми и Катарина отпрянули друг от друга, подняли головы. Потом рассмеялись и побежали обратно в замок, укрываясь от града.

Их смех эхом разнёсся по коридорам.

Я стоял у окна, глядя на пустой двор, на тающие градины, на серое небо.

— Милорд?

Я развернулся.

Элинор стояла в дверях. В её руках книга, та самая, что я дал ей в библиотеке. Она зашла без стука. Она видела.

Видела моё лицо. Моё выражение. Мои пальцы, вцепившиеся в раскрошенный камень.

Её светлые, умные глаза смотрели на меня с пониманием, которого я не заслуживал.

Я разжал пальцы, стряхивая на пол каменные крошки. Заставил мышцы лица сложиться в подобие улыбки.

— Доброе утро, леди Элинор. Не ожидал вас так рано. Хотите позавтракать вместе?

Мой голос звучал ровно. Слишком ровно. Улыбка была каменной.

Она молча кивнула. Но её глаза не улыбались. Она видела.

Она помедлила, а потом кивнула.

— С удовольствием, милорд.

Но её глаза оставались настороженными. Она знала. Может, не всё, но достаточно.

Днём я спустился на тренировочный двор, чтобы проверить заточку клинков перед выездом на границу.

Джереми тренировался с одним из лучших воинов, Рориком. Они бились на учебных мечах, и звон стали разносился по всему замку.

Катарина сидела на скамье неподалёку, закутанная в меха. Она наблюдала за ними, и на её лице играла лёгкая улыбка.

Джереми был хорош. Быстр, точен, полон азарта. Он парировал выпад Рорика, сделал обманное движение и коснулся его груди остриём меча. Победа.

Джереми рассмеялся, убрал меч в ножны и, тяжело дыша, поклонился жене. Повернулся к Катарине и поклонился театрально, как рыцарь своей даме сердца на турнире.

— Для вас, моя леди.

Она захлопала в ладоши.

— Мой герой!

Джереми подбежал к ней, смеясь, подхватил на руки и закружил. Она взвизгнула от неожиданности, а потом расхохоталась. Её смех, звонкий и счастливый, казалось, заполнил собой весь двор.

— Джереми! Поставь! Я сейчас упаду!

— Не уроню. Никогда.

Он опустил её на землю, но не отпустил. Прижал к себе. Уткнулся лицом в её волосы.

Я замер в арке, ведущей во двор. Смотрел на них. Не мог отвести глаз.

На его руки, обнимающие её. На её лицо, сияющее от счастья. На то, как идеально они смотрятся вместе.

Солнце и луна. День и ночь. Огонь и вода.

Я развернулся и ушёл. Не в оружейную. В дровяной сарай за кухней.

Я взял колун и рубил дрова два часа подряд. Без перерыва. Монотонные, яростные удары. Щепки летели во все стороны. Удар. Полено разлетелось надвое.

Глава 14. Зимняя охота

Дуглас МакКейн

Охота была моей идеей. Глупой, отчаянной идеей человека, который хватается за любую соломинку, лишь бы не утонуть.

И это было единственное, что я мог ей предложить. Леди Элинор скучала в заснеженном замке, и её намёки становились всё менее тонкими. Я должен был её развлекать как подобает жениху.

— В честь леди Элинор, — объявил я за завтраком, не глядя ни на кого. — Традиционная зимняя охота. Покажем нашей гостье, как МакКейны добывают дичь.

Элинор просияла. Я видел, как вспыхнули её глаза. Она восприняла это как знак внимания, как мою личную уступку. Она не знала, что для меня это было способом сбежать. В лесу, на коне с луком в руках, я мог притвориться, что я просто Хранитель, а не человек, раздираемый на части.

Джереми захлопал в ладоши, как мальчишка. Воины одобрительно загудели — они любили охоту, особенно после недель, проведённых в заснеженном замке.

Катарина молчала.

Я чувствовал её взгляд, но не поднимал глаз. Не смотрел в её сторону. Не позволял себе.

— Дамы поедут в санях, — продолжал я. — Будут наблюдать с холма. Мужчины верхом, с собаками.

— Я уже охотилась верхом. У меня есть опыт и навыки, милорд, — сказала Элинор. — Отец учил меня.

— Тогда вы поедете рядом со мной.

Слова вылетели раньше, чем я успел их обдумать. Но они были правильными. Жених и невеста, бок о бок. Пусть все видят.

Пусть она видит.

Я знал это с самого начала, что это была ошибка, но всё равно сделал.

Утро охоты выдалось ясным и морозным. Солнце, редкий гость на Севере зимой, заливало золотом заснеженные холмы. Небо было таким синим, что резало глаза. Идеальный день.

Почему же тогда у меня ныло под ложечкой дурным предчувствием?

Я списал это на недосып. На перстень, который ныл с самого утра. На то, что она стояла во дворе рядом с Джереми, в тёплом плаще и меховой шапке, и смеялась чему-то, что он говорил.

— Милорд?

Элинор подъехала ко мне на гнедой кобыле. На ней был новый охотничий костюм из зелёного бархата, отороченный мехом, явно столичного покроя. Настоящая придворная дама на лесной прогулке.

Всё моё внимание против моей воли, было приковано к двум фигурам, стоявшим чуть в стороне.

Джереми и Катарина.

Она была одета просто: в тёмные штаны для верховой езды и волчью шубу, которую подарил ей Джереми. На фоне белоснежного снега она казалась тёмным, грациозным силуэтом. Она не болтала, как Элинор. Она внимательно смотрела по сторонам.

Джереми то и дело наклонялся к ней, что-то говорил, смеялся. Один раз он протянул руку и стряхнул снежинку с её ресниц. Простой, нежный жест.

Мои руки одеревенели. Я заставил себя отвернуться и посмотреть на Элинор.

— Готовы? — спросил я.

— Всегда готова, — располагающе улыбнулась она. И не мог не отметить, что Элинор после того, как я стал обращать на неё внимание, изменилась. Исчезли капризы, проявилось её истинное лицо. Я не мог не отметить, что эта Элинор нравилась мне больше.

Я кивнул и дал сигнал к выезду.

Охота началась хорошо. Собаки взяли след почти сразу стадо оленей, судя по следам. Мы неслись по заснеженному лесу, огибая деревья, перепрыгивая через поваленные стволы. Элинор не отставала.

Джереми скакал впереди, рядом с загонщиками. Его чёрные волосы развевались на ветру. Он был в своей стихии. Молодой, сильный, счастливый.

Катарина осталась в санях на холме вместе с Изольдой и несколькими оставшимися в замке гостями. Так было безопаснее. Так было правильнее.

Так было невыносимо.

Я гнал коня быстрее, пытаясь убежать от собственных мыслей.

— Вепрь! — крикнул кто-то из загонщиков. — Слева в овраге!

Охота на оленей мгновенно забылась. Вепрь — серьёзная добыча. Опасная. Настоящий трофей.

— За мной! — крикнул я и направил коня к оврагу.

Мы вышли на след. Огромный вепрь. Судя по следам, старый, матёрый секач, изгнанный из стада. Такие были самыми опасными — злыми, непредсказуемыми, ничего не боявшимися.

— Идеальная добыча для Хранителя, — с азартом сказал Джереми.

— Идеальная головная боль, — процедил я. — Этот зверь может завалить медведя. Мы возвращаемся.

— Но, дядя! — возмутился он. — Такая добыча! В честь леди Элинор!

Элинор посмотрела на меня с разочарованием. Она хотела зрелищ. Трофея. Крови опасного зверя.

Я колебался. Инстинкт Хранителя кричал мне, что это плохая идея. Что сегодня кровь не должна пролиться. Но взгляд Элинор, полный упрёка, и азарт в глазах Джереми. Я не хотел показаться трусом.

— Хорошо, — сдался я. — Но действуем осторожно. Финлей, Рорик — вы заходите с флангов. Джереми, Элинор со мной.

Но было поздно. Всё пошло не так в одно мгновение. Зверь нашёл нас сам. Вепрь оказался огромным. Матёрый секач с клыками в ладонь длиной. Он вырвался из-за заснеженных елей, сшибая собак, как тряпичных кукол, и рванул вверх по склону.