Истинный на 21 день

1. Первый клинок королевы

Туман лёг так плотно, что граница между нашими землями и дроу стерлась совсем.
Словно и не было.

Я стояла на крепостной стене, вглядываясь в молочную белизну, сквозь которую проступали лишь силуэты — неподвижные, чёткие, нечеловечески терпеливые.

Дроу.

Много. Слишком много для обычного патруля и слишком мало для штурма. Они просто стояли там внизу, словно вросли в землю вместе с туманом, и эта неподвижность была хуже любого боевого клича.

Дроу умели ждать, давить молчанием, превращать пустоту в оружие — и я ненавидела признавать, что это работает.

— Это не патруль, — донёсся до меня знакомый нервный голос. — И не разведка. Посмотри на построение — они держат периметр, словно готовятся к переговорам, но по всем протоколам переговоры ведутся через…

Альм появился рядом так внезапно, будто материализовался из воздуха, хотя на самом деле просто поднялся по лестнице слишком тихо для человека его роста.

В руках у него была записная книжка — потрёпанная, исписанная, с закладками на половине страниц.

Мой старший брат всегда приходил работать, а не воевать, и это было видно по смятой учёной мантии поверх лёгкой кольчуги, по чернильным пятнам на пальцах, по тому, как он щурился на туман, будто тот был всего лишь неудобным фактором, мешающим наблюдению.

— Доброе утро тебе тоже, Альм, — я не отрывала взгляда от границы. — Да, я вижу построение. Вижу и то, что туман держат магией. Дешёвой, старой, демонстративной. Они хотят, чтобы мы знали — они здесь, они готовы, и им не нужно прятаться.

— Именно! — Алмарель перевернул страницу, даже не глядя. — По моим расчётам, для удержания такой площади им нужно минимум три мага среднего уровня или один действительно сильный, и судя по структуре заклинания…

— Ваше высочество.

Генерал Торвас поднялся следом, тяжёлый шаг, я услышала его раньше, чем увидела. Широкоплечий, надёжный, как скала, преданный до боли в сердце — и именно поэтому невыносимый, когда упирался.
А упирался он сейчас часто.
Наверное, чуял, что на нас должны напасть.
Я тоже чуяла. Не удивилась.

— Генерал, — я кивнула, не поворачиваясь.

— С вашего разрешения, я уже отдал приказ удвоить дозоры и подтянуть резервы к восточным воротам. Если они решат…

— Хорошо.

Торвас замолчал на секунду — этого хватило, чтобы понять: он ждёт чего-то ещё. Совета, решения, приказа послать их всех в преисподнюю огнём и сталью.

— Эш, послушай, — Алмарель наклонился ближе, понизив голос, хотя на стене кроме нас троих никого не было. — Я изучал их тактику. Дроу редко начинают с прямого столкновения. Они предпочитают…

— …измотать противника, подорвать моральный дух, создать иллюзию неизбежности, — я закончила за него и наконец обернулась. — Я тоже читала твои отчёты, братец. Все. Даже тот, где ты на восьми страницах описывал структуру их магических школ и почему матриархат неизбежно ведёт к стагнации.

Алмарель поморщился:

— Ты же обещала не упоминать…

— Не упоминать при короле. А здесь только мы.

— Ваше высочество, — Торвас сделал ещё шаг вперёд, и я увидела, как напряглись его скулы. — Дроу не стоят просто так. Они что-то ждут. И я настаиваю…

Я подняла руку, и он замолчал мгновенно — выдрессированная реакция на жест, который я отработала до автоматизма за годы правления. Не грубо, не высокомерно — просто достаточно.

— Я знаю, что они ждут, — сказала я спокойно. — Вопрос в том, чего именно.

В этот момент туман дрогнул.
Не рассеялся, не отступил — именно дрогнул, как живое существо, которое вдруг напряглось в ожидании. Я почувствовала это кожей раньше, чем увидела: лёгкая рябь по границе, словно кто-то провёл ладонью по поверхности воды. Магия сдвинулась, перестроилась, и в молочной белизне появилась трещина.

Из неё вышел один.

Высокий. Серая кожа, которая в рассветном свете казалась почти серебристой. Длинные волосы — не белые, как у большинства дроу, а именно серебряные.


Кожаные доспехи облегали фигуру, подчёркивая каждую мышцу, каждый изгиб — и дроу-природа явно не поскупилась. Красив. Божественно красив, если честно, хотя я бы скорее умерла, чем сказала это вслух.

Он двигался медленно, без спешки, словно прогуливался по собственному саду, а не шёл под стены вражеской крепости. Дошёл до середины поляны и остановился — ровно там, где заканчивалась земля дроу и начиналась наша. Поднял голову и посмотрел прямо на меня.

Не на Алмареля, не на Торваса, не на знамёна над стеной или бойницы, из которых торчали арбалеты. Точно на меня — мимо всех остальных, словно видел сквозь расстояние, сквозь туман, сквозь камень и сталь.

— Принц Шелтис, — его голос был низким, спокойным, почти скучающим. — Первый клинок её величества Тевиэр Седьмой.

Он сделал паузу, достаточно длинную, чтобы слова улеглись, впитались, заставили напрячься тех, кто знал, что они значат. Первый клинок. Личное оружие королевы-матриарха. Не просто принц, не просто воин.

— Предлагаю поединок, — продолжил он, и в его голосе появилась насмешка — лёгкая, почти незаметная, но достаточно едкая, чтобы задеть. — Пришли своего лучшего воина, если не испугается и не собирается сжечь меня, потому что драконы, говорят, только это и умеют.

Из тумана за его спиной послышался смех — тихий, множественный, как шелест листьев перед грозой. Дроу слушали, наблюдали, ждали.

Я почувствовала, как Торвас напрягся рядом — резко, всем телом, словно готовился к прыжку.

— Ваше высочество, это провокация, — прорычал он сквозь зубы. — Позвольте мне…

Я положила руку ему на плечо, не отрывая взгляда от фигуры внизу. Почувствовала под ладонью сталь, обтянутую тканью и мышцами, ощутила, как он дрожит от ярости, которую едва сдерживает.

2. Поединок с призраком

Я вытащила мечи.

Они всегда жили на моём поясе — два клинка, абсолютно одинаковые, лёгкие, идеально сбалансированные, продолжение рук, а не просто оружие.

Металл чуть зазвенел, выходя из ножен, и я приняла стойку — низкую, левый клинок чуть впереди, правый прикрывает корпус. Тело запомнило это положение давно, мышцы легли в привычные линии, дыхание выровнялось само собой.

Он усмехнулся. Не улыбнулся — именно усмехнулся, одним уголком рта, с таким видом, будто только что услышал хорошую шутку и теперь решал, стоит ли смеяться вслух.

— Значит, ты и есть Иштиара, принцесса драконов? — протянул он медленно, разглядывая меня с откровенным любопытством.

Я не ответила, просто держала стойку и смотрела на него — на то, как он стоит расслабленно и небрежно, на руки, которые пока не двигались к оружию, на лицо, где насмешка успела смениться чем-то похожим на разочарование.

— Ожидал кого-то иного, — продолжил он задумчиво. — Кого-то помощнее. Или хотя бы поувесистее.

Жар вспыхнул в груди — резкий, злой, и я сглотнула его, не дав вырваться наружу. Не сейчас. Не из-за этого.

— Тебе хватит, — бросила я коротко.

Он хмыкнул и наконец потянулся к своему оружию.

Два меча — серебристые, изогнутые, с рукоятями, обмотанными тёмной кожей. Явно дорогое оружие, явно сделанное на заказ. Он вытащил их одновременно, и металл зазвенел в утреннем воздухе чистым, почти музыкальным звуком. Принял стойку — зеркальную моей, но чуть шире, чуть более открытую, и это было странно.

Дроу предпочитали одиночные клинки или рапиры.

Парные мечи — это наша школа, драконья, и видеть их в руках дроу было неожиданно и неприятно.

Он напал.

Быстро, без предупреждения, без того театрального замаха, которым грешат новички. Просто шагнул вперёд и ударил — левым клинком сверху, правым снизу, под рёбра, и я едва успела заблокировать оба, почувствовав, как удар прошёлся по рукам, отозвался в плечах.

И он был прекрасен.

Проклятье. Он двигался не так, как учат в школах, не по схемам и не по канонам. Он двигался так, как живут — инстинктивно, текуче, без лишних движений, без пауз между ударами.

Каждый выпад перетекал в следующий, каждый блок становился атакой, и это было красиво и мерзко одновременно, потому что я сразу поняла: он хорош. По-настоящему хорош.

Это раздражало отдельно от всего остального.

Я ушла влево, развернулась, нанесла удар по диагонали — он парировал, отступил на полшага и тут же метнулся вперёд, целясь мне в горло. Я отбила, почувствовала, как его клинок скользнул по моему, оставляя тонкую царапину на лезвии, и контратаковала — двойной выпад, оба меча одновременно, в разные точки, чтобы он не успел закрыться.

Он закрылся.

— Чешуйчатая заноза, — бросил он между двумя ударами, без паузы, спокойно, будто у него полно воздуха. — Тебя так в королевстве называют или это моя личная находка?

Я не ответила, ударила снова — правым мечом в бок, левым по дуге, сверху вниз, — и почувствовала, как ярость закипает где-то под рёбрами, горячая, почти приятная. Он язвил прямо в схватке.

И это тоже раздражало, потому что я чувствовала, как реагирую, как злюсь, как позволяю этой злости влезть туда, где должна быть только холодная концентрация.

Мой клинок задел его руку, у ладони — скользнул по коже, оставив тонкую красную линию. Кровь выступила мгновенно, яркая, красная. Он даже не дрогнул, просто посмотрел на царапину с лёгким любопытством и снова атаковал — резко, жёстко, без передышки. А кровь устремилась ему в ладонь.

Настал его черед.
Я почувствовала боль раньше, чем увидела порез — острую, жгучую, на правой руке, у запястья. Его клинок прошёлся по коже, неглубоко, но достаточно, чтобы кровь потекла тонкой струйкой, окрасив рукав. Я стиснула зубы и продолжила двигаться, игнорируя жжение, игнорируя то, как влажная ткань прилипла к ране.

Мы кружили друг вокруг друга, клинки звенели, кровь капала на землю — его и моя, смешиваясь в пыли. Царапины. Ничего серьёзного. Пока.

И тут он сделал выпад.
Метнулся вперёд, я ушла вправо, и он перехватил моё запястье, остановив его своим, с раной. Резко, сильно. Я почувствовала, как его царапина коснулась моей — кровь к крови, рана к ране, и что-то вспыхнуло. Он обхватил меня, обхватил пальцами, которые были в крови, мое запястье.
Но не атаковал.
Вспышка стала словно сильнее.

Не огонь. Что-то другое. Изнутри.

Она прошлась по телу волной — жаркой, ослепительной, почти болезненной. Моё тело выгнулось, мышцы сжались, и я увидела, как он отлетает назад — резко, словно его швырнуло невидимой рукой.

Нас разбросало в стороны.

Я приземлилась на ноги, едва удержав равновесие, мечи всё ещё в руках. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле, кожа горела там, где он держал меня. Я подняла голову и увидела его — он стоял метрах в трёх, тоже на ногах, тоже с мечами наготове, и смотрел на меня с удивлением.

За его спиной дроу развернулись. Одновременно, беззвучно. Они двинулись к туману — быстро, организованно, без суеты, без оглядки, — и через несколько секунд растворились в молочной белизне, словно их и не было.

Он стоял ещё мгновение, смотрел на меня — долго, пристально, и я чувствовала этот взгляд кожей, каждым нервом. Потом качнул головой — едва заметно, почти неуловимо, — и шагнул назад.
Просто исчез.

Туман сомкнулся за ним.

Я стояла на пустом поле. Одна.

Дыхание постепенно выравнивалось, сердце замедлялось, но кожа всё ещё горела — там, где он держал меня, где его кровь смешалась с моей. Я медленно убрала клинки в ножны, почувствовав, как руки дрожат — совсем чуть-чуть, почти незаметно, но достаточно, чтобы разозлиться на саму себя.

Визуалы

Эш.


Шелтис

3. Принца в жертву

Два дня назад

Тронный зал Альдеона пах старой магией и чем-то горелым — не дымом, чем-то другим, въевшимся в камень за столетия ритуалов, крови и власти. Факелы горели вдоль стен, отбрасывая неровные тени на колонны, но свет был холодным, мёртвым, словно само пламя не хотело гореть в этом месте слишком ярко.

Шелтис стоял перед троном и смотрел на мать.

Она сидела неподвижно, выпрямленная, с руками на подлокотниках — идеальная статуя власти, вырезанная из льда и презрения.

Белые волосы спускались по плечам тяжёлыми волнами, красные глаза смотрели на него так, как смотрят на инструмент перед работой: оценивают состояние, не больше. Не злость, не разочарование, даже не безразличие — просто взгляд мастера, который проверяет, подойдёт ли этот клинок для задачи или придётся взять другой.

Шелтис привык.

Ритуал вложения заклятья начался без предупреждения — жрица шагнула вперёд, произнесла первые слоги, и магия ударила в грудь, горячая, липкая, пропитывающая кожу изнутри. Шелтис стоял неподвижно и думал ни о чём. Пустота — не достижение и не слабость, просто привычка выживания, выработанная давно и надёжно.

Боль пришла следом, острая, жгучая, будто кто-то вливал расплавленный металл под кожу, но он не дрогнул, не издал ни звука.

Дыхание ровное, лицо спокойное, мышцы расслабленные — всё, как учили, всё, как требовали. Магия обжигала рёбра, спускалась по рукам, скручивалась узлами в запястьях, и он чувствовал, как она оседает, впитывается, становится частью плоти. Мерзко и знакомо одновременно. Не первый ритуал.

Жрица закончила, отступила. Шелтис выдохнул медленно, позволил лёгким наполниться воздухом и только тогда опустил взгляд на предплечья.

Тёмный след проступал под кожей — едва видный, как ожог под поверхностью, тонкими линиями опоясывающий запястье. Не больно. Уже не больно. Просто чужое, инородное, напоминающее о том, что его тело больше не принадлежит только ему.

Мать заговорила, и Шелтис слушал, кивал, не спрашивая. Вопросы здесь не приветствовались, да и какой смысл? Ответы он всё равно получит те, что нужны ей, а не те, что нужны ему.

В зале были другие — придворные, жрицы, кто-то ещё, стоящий в тенях, — но Шелтис их не замечал. Давно научился не замечать свидетелей. Они не важны, просто декорации, часть обстановки, как факелы или колонны.

Мать продолжала говорить, и в её голосе не было ни тепла, ни холода, просто констатация фактов:

— Теперь всё просто. Кровь — твоя, её. Тронешь её, проявится метка, и связь с тобой возникнет. Как доберёшься до неё, что придумаешь, не моё дело. Сделай. Потом — двадцать один день близко от неё, укрепи связь.

Она наклонилась вперёд, едва заметно, и в её красных глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение:

— И тогда всё, что случится с твоим телом, случится и с ней. Ты придёшь обратно, мой Шелтис, чтобы пожертвовать собой во имя Альдеона, обезглавить драконов. Умрёшь с честью.

Шелтис не дрогнул, не отвёл взгляда, не сжал кулаки. Просто кивнул — коротко, чётко, как и полагается Первому клинку, — и почувствовал, как пустота в груди становится чуть глубже, чуть плотнее. «Умрёшь с честью». Как будто это имело значение. Как будто честь что-то меняла, когда речь шла о смерти.

Мать кивнула в ответ. Он может идти.

Шелтис развернулся — плавно, без спешки, — позволил себе один выдох, который никто не услышал, и шагнул к выходу.

В дверях стоял Тэлвир.

Старший брат. Единственный, кто любил Шелтиса, и это было проклятием, потому что эта любовь ничего не меняла.

Его избрали в жертву давно, и Шелтис смирился, даже подшучивал над этим, когда Тэр пытался говорить о несправедливости, о возможности уйти, о чём-то ещё, во что Шелтис не верил и верить не собирался.

Тэлвир ждал — высокий, широкоплечий, с лицом, на котором застыло выражение, знакомое Шелтису до боли: смесь отчаяния, вины и бессилия. Он стоял так, будто хотел преградить путь, но знал, что не имеет права, не посмеет, не сможет.

Шелтис шёл к нему, не замедляясь, и чувствовал, как напряжение в груди поднимается выше, давит на горло. Не сейчас. Только не сейчас.

— Шел, — заговорил тихо, быстро, будто боялся, что его прервут. — Послушай, я нашёл…

— Не надо, — оборвал его Шелтис, и его голос прозвучал ровно, почти безразлично.

Он остановился в шаге от брата и усмехнулся — легко, почти беззаботно, как будто они обсуждали погоду, а не приговор:

— Повеселюсь напоследок, погощу у драконьей принцессы, слышал?

Интонация отработана годами — насмешливая, циничная, не оставляющая места для серьёзных разговоров.

— Шел… — Тэлвир шагнул ближе, протянул руку, но Шелтис увернулся, мягко, почти незаметно.

— Не надо, — повторил он тише, и на этот раз в его голосе не было насмешки. Только усталость.

Он обошёл брата и вышел в коридор, не оглядываясь. Шаги эхом отдавались от каменных стен, факелы бросали неровный свет на пол, и где-то далеко слышался приглушённый гул — голоса, смех, звуки жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что.

Шелтис усмехнулся в пустоту.

Честь.

4. Метить драконицу

Я проснулась резко — слишком резко для глубокой ночи, когда тело ещё не готово к движению, а сознание плывёт в темноте. Что-то дёрнуло меня из сна, выбросило на поверхность, и я открыла глаза, уставившись в потолок, не понимая, что произошло.

Потом почувствовала жжение.

На запястье — острое, как ожог углём, только изнутри. Я дёрнула рукой, сжала пальцы в кулак, но боль не ушла, просто пульсировала дальше, мелкими волнами, и я села, откинув одеяло, и посмотрела на руку.

На коже был узор.

Тонкий. Серый. Чуть светился изнутри — мягким, тусклым светом, который пульсировал в такт сердцебиению и медленно гас. Я смотрела на него несколько секунд, не двигаясь, чувствуя, как холод расползается по спине.

Это была не рана. Хуже — что-то живое, что-то, что впиталось под кожу и теперь жило там, не спрашивая разрешения.

Я встала.

Босиком, в ночной рубашке, не потому что страшно — нет, страх был где-то далеко, за слоем злости и желания знать прямо сейчас. Я взяла халат с кресла, накинула на плечи и вышла из спальни.

Коридор был пуст и тих.

Факелы горели тускло, отбрасывая длинные тени на стены, и мои шаги звучали глухо по камню. Я шла быстро, не оглядываясь, и знала, куда иду — лаборатория Альмареля, третий этаж, дальнее крыло.

Дверь была приоткрыта. Свет просачивался сквозь щель — яркий, неестественный, магический. Я толкнула дверь и вошла.

Алмарель стоял у стола, склонившись над каким-то склянками, и даже не обернулся, когда я вошла.

— Эш, если ты снова пришла рассказать, что нашла ещё один способ превратить огонь в лёд, подожди до утра, — пробормотал он рассеянно.

— Альм, — я подошла ближе и протянула руку. — Смотри.

Он обернулся. Увидел запястье. Замер.

Через минуту лаборатория была полна людей.

Придворные маги пришли заспанные, в наспех накинутых халатах, с растрёпанными волосами и недовольными лицами. Кейн, старший из них, седой, с лицом, которое умело говорить плохие новости хорошим голосом, подошёл первым. Взял мою руку, повернул запястье к свету, прищурился.

— Метка истинного сокровища, — произнёс он медленно, словно пробуя слова на вкус.

Остальные перешёптывались за его спиной — тихо, взволнованно, и я слышала обрывки фраз: «редкость», «честь», «древняя связь».

— Поздравляем, ваше высочество, — Кейн поднял взгляд, и на его лице была улыбка — тёплая, искренняя, та, которой встречают хорошие новости.

Я посмотрела на него так, что улыбка исчезла мгновенно.

— Это не метка истинной связи, — сказала я ровно. — Это что-то другое.

Кейн открыл рот, но я не дала ему вставить слово.

— Ну и потом, я не слышала про описанные метки при связи с истинным сокровищем, — я провела пальцами по узору, чувствуя, как он зудит под кожей. — Зов внутреннего дракона — да. Метка?

— Это бывает, ваше высочество, — Кейн ответил осторожно, словно шёл по тонкому льду. — Редко, но бывает.

Я молчала. Вспоминала поединок — туман, клинки, серую кожу и эти чёртовы зелёные глаза, которые смотрели слишком внимательно. Царапину на запястье. Его царапину. Кровь к крови.

Шелтис.

Красивый дроу, которого сейчас хотелось заколоть медленно и с удовольствием.

Метка не болела. Просто зудела тихо, как чужое присутствие под кожей, как будто кто-то другой поселился там, не спрашивая разрешения. Это было хуже боли.

— Можно ли её разорвать? — спросила я, не отрывая взгляда от узора.

Кейн замялся. Посмотрел на Альмареля, потом снова на меня.

— Теоретически… — начал он осторожно, — да. Но это потребует времени, сложного ритуала, и риск…

— Какой риск?

— Связь может углубиться вместо того, чтобы оборваться, — Кейн говорил медленно, подбирая слова. — Или вы можете потерять часть магии. Вторую форму. Или хуже.

Я слушала вполуха. Голова была занята другим — Шелтис, поединок, то, как он держал моё запястье, то, как смотрел перед тем, как исчезнуть в тумане. Дроу не делают ничего просто так. Это было запланировано.

— Ваше высочество, — Кейн продолжал осторожно, — если это действительно метка истинного сокровища, то связь будет крепнуть. Сокровище держать далеко нежелательно. Сокровище, как известно, истинное сокровище, усиливает дракона...

— Альм, — я обернулась к брату, обрывая Кейна на полуслове. — Я знаю, что ты сейчас скажешь. Знаю. Ферди не трогаем.

Алмарель моргнул. Я только что запретила обращаться к королю.

— Эш, — он сделал шаг вперёд, голос тихий, почти просящий. — Фердинанд должен знать. Ферди поднимет всех, если ты попросишь. Он…

— Альм. Нет. Справимся.

Я посмотрела на него — прямо, жёстко, — и увидела, как он открыл рот, хотел что-то сказать, но закрыл, качнув головой. Алмарель знал, когда спорить бесполезно.

Я отвернулась и подошла к окну. Ночь была глубокой, звёзды яркими, и где-то там, за лесами и горами, был он. Дроу с зелёными глазами и усмешкой, который вплёл в мою кожу что-то чужое и исчез.

Метка зудела тихо, настойчиво, и я чувствовала её каждую секунду.

— Кейн прав, — сказала я, не оборачиваясь. — Этого дроу нужно найти.

Алмарель открыл рот. Закрыл.

— Эш, — голос осторожный, почти испуганный.

— Нужно найти его как можно скорее, — я развернулась и посмотрела на брата.

Маги переглядывались, Кейн кивнул медленно, словно соглашаясь с неизбежным.

Я была уверена — никакая это не истинность. Дроу не верят в истинные связи, не ищут их, не нуждаются в них. Это было что-то другое. Ловушка. План. Заклятие.

А что именно?

Я знала только одно: Шелтис ответит на этот вопрос лично.

5. Как поймать дроу

Утро выдалось беспокойным — метка на запястье зудела так нестерпимо, что хотелось содрать кожу вместе с ней, а когда я затянула ремни доспеха потуже, заметила слабое свечение под наручем.

Раньше такого не было.

Я прошла по коридорам крепости быстрым шагом, поднялась на стену и остановилась у зубца, вглядываясь в границу — там было чисто, как всегда, лес стоял тёмной стеной, безмолвный и мрачный, словно за ним не существовало ничего живого.

Пять лет назад здесь вообще не было никакой границы, и лес казался дружелюбнее — два королевства, бесконечные балы, послы с конвертами, короли, которые спорили из-за каждого клочка земли и при этом умудрялись устраивать мне ухаживания.

Я помнила, как орала на них обоих за глупость, как рычала на придворных, когда те пытались меня уговорить выйти замуж ради союза.
И не представляла, как же мне было весело.
Охота, обсуждение книг, шутливые поединки, бесконечные возможности гостить то у одного, то у другого.

А потом в одночасье всё рухнуло — дроу вышли на поверхность и смели оба королевства так быстро, что мы даже не успели толком понять, что происходит. Жгли, резали, пытали — те, кто выжил, бежали сюда, к нам, и рассказывали такое, что хотелось немедленно собрать армию и ударить в ответ.
Оба короля погибли.

Но о нашу границу дроу запнулись.

Ирвейн - моя провинция, мой оплот, мои стены.
Ирвейн дал им один бой, и этого хватило — на драконов не смеют разевать рот даже дроу.

С тех пор они разрастались за стеной, укреплялись, никого не пускали на свои территории и жили так тихо, что это пугало больше, чем любая война.

Я привыкла считать зону за крепостной стеной магической аномалией, рядом с которой всегда неспокойно, но в глубине души знала — там, за лесом, начинается Альдеон, мрачные постройки из серого камня, строй, державшийся на страхе. Хотелось это как-то исправить, сдвинуть эту мёртвую тишину, хоть что-то изменить.

Ну вот мои желания и исполнились.
Теперь у меня есть дроу, как говорят, сокровище.

Генерал стоял рядом, держал руки за спиной, смотрел прямо перед собой и отчитывался, как всегда — чётко, сухо, без лишних слов:

— Всё чисто, ваше высочество. Никаких прорывов. Магические всплески не обнаружены, дроу тише воды. Дозоры не фиксируют даже малейших признаков активности по ту сторону границы.

Я посмотрела на него, чувствуя, как в груди что-то сжимается — тревога, смутная, липкая, которую невозможно отогнать логикой:

— И это настораживает, да?

Генерал кивнул, и в его лице, обветренном, изрезанном морщинами, промелькнуло облегчение — будто он был рад, что мне не нужно объяснять очевидное:

— Да, ваше высочество. Очень. Дроу никогда не сидят тихо просто так. Если они притихли — значит, готовят что-то крупное.

Я хотела ответить, но метка вспыхнула снова — резко, болезненно, — и я стиснула зубы, сжимая запястье второй рукой так сильно, что ногти впились в кожу.

В этот момент рядом со мной открылся портал.

Воздух дрогнул, треснул тихим хлопком, пространство расплылось радужными пятнами, и из вспышки света шагнул Альм — запыхавшийся, взъерошенный, с рубашкой, сбившейся набок, и растрепанными волосами. В глазах горел азарт — тот самый, что я видела у него в детстве, когда мы с ним находили что-то интересное и опасное.

— Эш, — выдохнул он быстро, и я почувствовала, как сердце дёрнулось, забилось чаще. — Я его нашёл. Он на нашей границе, по другую сторону от стены. В лесу. Ловушки устанавливает. На драконов.

— Идём, — бросила я коротко.

— Позвольте выслать отряд, ваше высочество, — начал генерал, шагнув вперёд. — Если это ловушка, вам не следует рисковать. Мы можем…

Я покачала головой, не дав ему договорить:

— Нет. Я сама. Это личное.

Он замолчал, посмотрел на меня долго, и я видела, как в его глазах мелькают вопросы, которые он не решался задать, но потом он кивнул, отступил в сторону и отдал чёткий приказ дозорным продолжать наблюдение.

Алмарель протянул руку, и я взяла её, чувствуя, как магия стягивается вокруг нас, обволакивает тело холодом и давлением, сжимает так, что перехватывает дыхание. Мир расплылся, исчез, растворился в потоке света и звука, а потом вернулся через мгновение — резко, ярко, оглушительно.

О, как же я ненавижу переходы через порталы. На миг подкатила тошнота. И отпрянула.

Мы стояли в лесу. Тихо.

Слишком тихо для места, где должны быть птицы, шорохи, звуки жизни. Только ветер шевелил листья над головой, гнал их по земле, и где-то вдалеке что-то мелькнуло — движение, быстрое, точное, слишком уверенное, чтобы быть случайным.

Я присела за широким стволом дуба, прижалась спиной к коре, чувствуя, как сердце колотится в груди, как пальцы дрожат — не от страха, от предвкушения. Прищурилась, вглядываясь в полумрак под деревьями, и увидела его.

У подножия горы, поросшей густым лесом, стоял дроу. Тот самый. Шелтис.

Он устанавливал ловушки — магические, тонкие, почти невидимые, если не знать, куда смотреть. Руны светились под его пальцами бледным зелёным светом, и он двигался уверенно, без спешки, будто делал это тысячу раз и знал каждый жест наизусть.

Серая кожа казалась почти серебристой в рассеянном свете, пробивающемся сквозь листву, волосы были стянуты назад, открывая точёные черты лица, и я видела, как играют мышцы на его предплечьях, когда он поднимал артефакт и вплетал его в магическую конструкцию.

Красивый. Чёртов красивый ублюдок.

— Интересно, почему один? — пробормотала я, не отрывая взгляда от него, и голос прозвучал хрипло, будто я не говорила несколько часов.

Алмарель наклонился ко мне, шепнул, и я почувствовала, как его дыхание коснулось уха:

— Я о нём порасспрашивал в казарме, Эш. Он, оказывается, легенда. Врагов десятками бьёт. А то и сотнями. Первый клинок королевы дроу — не просто титул. Его боятся даже свои.

6. Моя добыча

Шелтис подошёл к морде.

Я чувствовала каждый его шаг — не только слухом, всем телом, каждым нервом, натянутым до предела. Земля вибрировала под его ногами, и я ощущала это сквозь чешую, сквозь камни, вдавленные в бок.

Дыхание держала ровным, поверхностным, будто из последних сил, и молила всех богов, чтобы он не заметил, как напряжены мышцы под шкурой, как сердце колотится в груди так яростно, что, казалось, звук разносится по всему лесу.

Ох, адреналин.
Шелтис, сукин ты сын, как давно такого азарта не было.

Он остановился рядом с мордой, и я почувствовала его взгляд — тяжёлый, изучающий, недоверчивый. Видимо, ему не верилось, что стальная драконица из рода Андаров — такая лёгкая добыча. Слишком просто. Слишком быстро.
Я бы на его месте тоже засомневалась.

Сквозь почти прикрытые веки я видела размытый силуэт — высокий, подтянутый, слишком уверенный для того, кто только что свалил дракона.

Серая кожа казалась почти серебристой в рассеянном свете, пробивающемся сквозь листву, и он склонился ниже, разглядывая меня, будто оценивал, жива ли добыча или уже можно снимать трофеи.

Потом он снова пнул меня — на этот раз переднюю лапу.
И выбора не осталось.

Именно в ней был зажат кристалл.
Боль кольнула, прошлась по костяшкам, и я едва сдержалась, чтобы не дёрнуться слишком резко. Лапа была напряжена — кристалл зажат в когтях так крепко, что грани впивались в чешую, и если он заметит, всё полетит к чертям.

Я сдавила кристалл, чувствуя, как магия вспыхивает под пальцами, разливается по телу жаром, готовым сорваться в любую секунду.

Ещё мгновение. Одно. Последнее.

Он наклонился ниже, и я почувствовала его дыхание — тёплое, размеренное, без намёка на волнение. Чёртов хладнокровный ублюдок.

Я разжала когти. Кристалл вспыхнул ослепительным светом, и магия взорвалась, развернулась паутиной, стянула воздух, пространство, всё вокруг.

Я услышала, как он ругнулся — резко, коротко, — потом звук падения, глухой удар коленей о землю, и трансформация накрыла меня волной, обжигающей, почти болезненной. Кости затрещали, съёживаясь, чешуя растворилась, крылья исчезли, и через секунду я уже стояла на ногах — человеческих, слабых по сравнению с драконьими, но достаточно устойчивых, чтобы не упасть.
Меня шатнуло.
Удар все же был основательный, будут синяки как минимум.
Все ради добычи!

Дроу был на коленях.
Руки стянуты за спиной невидимыми нитями, ноги обездвижены. Магия опутывала его, как паутина, светилась бледным голубым светом, и я видела, как напрягаются мышцы на его руках, как он пытается сопротивляться — безуспешно.

Связывающий кристалл держал крепко, намертво, и вырваться из этого не мог бы даже маг третьего ранга.

— Порядок, Альм, выходи! — крикнула я, стряхивая с волос листья и ветки, и голос прозвучал хрипло, но торжествующе.

— Да здравствует король Фердинанд! — отозвался брат из укрытия, и только я знала, что Альм благословляет короля, когда-то попавшегося в ту же ловушку и три часа провисевшего связанным, пока я смеялась над ним и отказывалась снимать заклинание.

Я отряхнулась от земли, от щепок, впившихся в кожу, и посмотрела на дроу.

А дроу хохотал.

Не сдержанно, не натянуто — искренне, от души, будто только что увидел лучшую шутку в своей жизни. Плечи тряслись, голова откинулась назад, насколько позволяли путы, и в зелёных глазах плясали искры веселья, которые заставили меня напрячься сильнее, чем любая угроза.

Я подошла ближе, присела на корточки перед ним и вынула из ножен его клинки — одинаковые мечи, лёгкие, идеально сбалансированные. Подняла один, повертела в руках, разглядывая узор на лезвии, тонкую резьбу на рукояти. Красивые. Какие же красивые. Идеальные. Работа мастера, не иначе, и я почувствовала укол зависти — у меня таких не было.

— Это было великолепно, маленький матриарх, — выдохнул он сквозь смех, и голос прозвучал так искренне, что на миг я засомневалась, издевается ли он или действительно восхищён. — Просто великолепно. Перехитрила. Я почти поверил. Почти заволновался. Как же так, некого будет называть чешуйчатой занозой.

— Точно, — бросила я коротко, поднимаясь на ноги, и сжала рукоять меча крепче, чувствуя, как сталь ложится в ладонь, как вес распределяется ровно, без перекосов.

— А тебе идёт лежать лапками вверх, принцесса.

Я услышала хлопанье крыльев — глухое, мощное, от которого воздух вздрогнул и завихрился. Через минуту рядом приземлились несколько драконов — пятеро, шестеро, не считала — и трансформировались в людей, выстроились полукругом, оценивая ситуацию быстрыми взглядами.

— Ваше высочество, вы не ранены? — капитан дозора шагнул вперёд, и в его голосе звучала та осторожность, которой пользуются, когда не уверены, будет ли королевская особа довольна вмешательством. — Генерал Торвас приказал…

— Чёрт бы его побрал, — оборвала я, и раздражение вспыхнуло острым уколом под рёбрами. — Я же сказала — сама. Чуть охоту мне не испортили.

Капитан замолчал, кивнул, отступил на шаг, и я видела, как он переглянулся с остальными — быстро, незаметно, но я всё равно заметила.

— Прикажете транспортировать пленника? — спросил он ровным тоном, и я посмотрела на дроу, всё ещё стоящего на коленях, всё ещё улыбающегося так, будто происходящее его ничуть не волновало.

— О, нет, — ответила я медленно, и в груди что-то сжалось — предвкушение, острое, сладкое. — Это где ж вы видели, капитан, чтобы дракон отказывался от добычи?

— А я, значит, добыча? — дроу приподнял бровь, и в голосе зазвучала насмешка, лёгкая, играющая на грани издёвки.

— Посмотри вокруг, дроу, — бросила я, разводя руками. — По-моему, ты на моей стороне границы. И даже пальцем пошевелить не в состоянии. Капитан, обыщи-ка его, у тебя лучше получится.

Тот кивнул, шагнул к дроу, присел на корточки.

— О, да, пощупай меня, капитан, — протянул Шелтис, и смех снова прорвался сквозь слова. — А то маленький матриарх брезгует. Вдруг я заразный, да?

7. Дроу не говорит

Я отдала Шелтиса страже, как только мы приземлились во внутреннем дворе замка. Крылья ещё дрожали от долгого полёта, мышцы ныли, и усталость наваливалась тяжёлым грузом на плечи, но отпустить контроль я не могла — дроу был опасен, слишком спокоен, слишком расслаблен для пленника.

Я разжала когти, опустила его на землю, и страже потребовалось несколько секунд, чтобы подхватить его под руки, подтолкнуть вперёд, не дав упасть.

— Снимите с него всю броню, — бросила я коротко. — А лучше вообще переодеть. Добыча опасная.

Капитан кивнул, скомандовал двум стражникам взять дроу покрепче, и я видела, как они напряглись, сжимая его плечи. Шелтис не сопротивлялся. Стоял спокойно, почти расслабленно, и на губах играла та самая улыбка, от которой хотелось ударить.

— Ваше высочество.

Я обернулась. Маг Кейн стоял у входа в башню, опирался на посох, и в его глазах светилось любопытство — живое, острое, то самое, которое я видела у него всякий раз, когда он сталкивался с чем-то необычным. Взгляд скользнул по дроу, задержался на метке, проступающей сквозь рукав рубашки, и брови поползли вверх.

— Ваше высочество, это… сокровище? — спросил он осторожно, подбирая слова, словно боялся обидеть, но умирал от желания уточнить.

— Это тот, кто положил на меня чёртову метку, да, если ты это имеешь в виду, — бросила я резко, и раздражение кольнуло под рёбрами, острое, горячее.

Кейн кивнул, посмотрел на дроу ещё раз — долго, оценивающе, — и я видела, как в его глазах загорелся огонёк, который означал только одно: он уже строил теории, перебирал варианты, вспоминал древние тексты. Хорошо. Пусть думает. Мне нужны были ответы, а не загадки.

— Уведите его, — бросила я стражникам. — И пусть ко мне никто не входит. Мне нужно подумать.

Прошло два часа.
Я отдыхала в своих покоях, лежала на кровати и смотрела в потолок, пытаясь собрать мысли в кучу. Метка зудела, но не так сильно, как раньше — как только дроу оказывался рядом, она почти переставала беспокоить.

И это было очень нарочито и против воли — иди сюда, принцесса, а то будет больно.

Фердинанд, нашедший своё сокровище, говорил, что связь работает иначе. Она вдохновляет. Да, притягивает, и так, что хочется обладать этим конкретным человеком, или дроу, но не ультимативно — не прямо сейчас, или я тебя задушу болью. Такое воздействие, как сейчас, больше похоже на магию матриархата дроу. Очень серьёзную магию.

Ловушка? Да что это за ерунда?

Я думала о дроу, о его смехе, о том, как он смотрел на меня — без страха, без злости, почти с любопытством, будто всё происходящее было для него игрой, в которой он уже выиграл, даже оказавшись в плену.

Стук в дверь вырвал меня из размышлений.

— Ваше высочество, пленник готов к допросу, мы всё изъяли, — голос капитана прозвучал ровно, без эмоций.

— Было, что изымать? Просто ходячий арсенал, а не дроу. Давай малый зал.

— Слушаюсь.

Я встала, поправила пояс с клинками, набросила на плечи лёгкую накидку и вышла из покоев. Коридоры замка встретили привычной прохладой, каменные стены хранили запахи старины, магии, костров, горящих в каминах.

Малый зал был пуст. Я встала у окна, ожидая. Отчего-то было волнительно.
С чего это?

Через минуту дверь открылась. И я их увидела. Два стражника, принц, капитан сзади.

Шелтису связали руки — оправданно.
Только вот почему перед собой, и...
Чертов исполнительный капитан. Изъяли все, даже саму броню.

Дроу был обнажен по пояс, и я поняла, что моя метка жжется.

Несомненно, даже так он выглядел угрожающе — высокий, подтянутый, с той лёгкостью движений, которая выдавала бойца, привыкшего убивать быстро и без лишних слов.
Но боги, насколько же этот наглый гад был соблазнителен!
Если раньше я считала, что дроу-природа просто не поскупилась, сейчас поняла, она в него вложилась.

Шелтис был идеален.
Каждая мышца прорисована с анатомической точностью.
Уничтожающей всекое самообладание, если честно.

Серая кожа казалась почти матовой, зелёные глаза нашли меня мгновенно, и в них плясали искры того самого ленивого интереса, как будто он пришёл на встречу, которую сам и назначил.

Красавчик ты мой.
Мой? Может, все же он – мое сокровище?
То, что меня к нему тянет, отрицать глупо.

— Чешуйчатая заноза, — сказал он вместо приветствия, и голос прозвучал спокойно, почти тепло, будто мы были старыми знакомыми, а не врагами.

Я молчала. Смотрела на него, чувствуя, как метка пульсирует, как под кожей что-то натягивается, тянется к нему, словно магнит к металлу. Я подошла близко-близко.
Мой, не убежишь.

Черт! О чем я думаю?
Подавила это ощущение, заставила себя сосредоточиться.

— Метка, — бросила я коротко. — Объясняй.

И все же, не удержалась, подожила руку на стянутые веревками руки, обозначая - моя добыча.
Чертовски соблазнительная и, если честно, довольно опасная.


Он посмотрел на меня долго, оценивающе, и потом засмеялся — негромко, без издёвки, как человек, которому рассказали что-то неожиданно смешное. Плечи тряслись, голова откинулась назад, и я видела, как напрягается шея, как по горлу пробегает лёгкая дрожь.

Я ждала. Молча. Не двигалась. Пусть смеётся. Пусть думает, что я не замечаю, как в его смехе проскальзывает что-то горькое, если присмотреться.

Он перестал смеяться, посмотрел на меня снова — и замолчал. Улыбнулся. Всё.

Молчание затянулось, и я почувствовала, как раздражение перерастает в злость, острую, горячую, которую становилось всё труднее сдерживать.

Капитан шагнул вперёд.

— Ваше высочество, — сказал он ровно, с той осторожностью, которой пользуются, когда не уверены, будет ли информация принята хорошо. — Вас, возможно, заинтересует.

8. Боль на двоих

Подземелье встретило сыростью — тяжёлой, липкой, въедающейся в кожу. Факелы горели тускло, отбрасывали дрожащие тени на каменные стены, и воздух пах плесенью, старой кровью, чем-то горьким, что оседало на языке и не давало нормально дышать.

Я спускалась по ступеням медленно, чувствуя, как метка пульсирует сильнее с каждым шагом, как под кожей что-то натягивается, тянет вниз, туда, где держали дроу.

Он висел на цепях. Руки подняты над головой, запястья стянуты железными кандалами, тело слегка провисало, опираясь носками о каменный пол. Теперь серая кожа казалась почти серебристой, мышцы играли под ней при каждом движении. Я заметила — не хотела замечать, но заметила, — что шрамов почти нет. Пара тонких линий на рёбрах, едва заметный след на плече, и всё. Кожа почти идеальна.

А говорят, матриархи жестоки.

Шелтис посмотрел на меня спокойно. Он ждал. Знал, что я приду. Не удивился.
А когда подошла ближе, подался вперед.
— Сама пришла, маленький матриарх? Может, лучше и правда в кровати повеселимся? Пытки - это ужасно скучно. Королева устраивает их каждые три дня. Знаешь, я почти никогда не участвую.



Рядом стоял палач — массивный мужчина с кнутом в руках, тяжёлым, плетёным, с узлами на концах. Кейн устроился у стены, опёрся о посох и держал в руках пергамент, готовый фиксировать. Изучать. Дай магу волю, он бы вскрыл Шелтиса с удовольствием.

Я обошла дроу по кругу, осматривала, оценивала, чувствовала, как метка пульсирует так яростно, что, кажется, сейчас прожжёт кожу насквозь. Намерение. Ей передаётся моя ярость.

— Начинайте, — бросила я коротко, и голос прозвучал холодно, жёстко.

Шелтис рыкнул от смеха.

— Боже, кнут, — выдохнул он, и в голосе зазвучала насмешка, лёгкая, играющая, та самая, от которой хотелось сжать кулаки до боли. — Никакого разнообразия. Я думаю, тебе надо пройти краткий курс у матриархов подземелья, как усмирять дроу. Хочешь, посоветую умелого учителя?

Палач замер, посмотрел на меня вопросительно. Я кивнула — резко, не глядя на дроу.

Кнут взвился в воздухе и обрушился на спину с глухим ударом. Звук разнёсся по подземелью, и я увидела, как кожа на лопатках дёрнулась, как по мышцам пробежала дрожь. Шелтис выгнулся под ударом — не отшатнулся, не напрягся, а именно выгнулся, будто наслаждаясь, и стон вырвался из его горла, почти неприличный, тягучий.

И я почувствовала это.

Не просто увидела, не просто услышала — почувствовала. Спиной. Кожей. Жаром, который пробежал по позвоночнику, разлился по лопаткам, словно кто-то провёл раскалённым металлом по коже. Я замерла, сжала кулаки, и дыхание перехватило так резко, что на миг я забыла, где нахожусь.

— Может быть, ты сама, чешуйчатая? — протянул Шелтис, и голос прозвучал хрипло, с той интонацией, которая заставила меня напрячься сильнее. — Получать такую ласку от тебя — вдвойне приятно.

Второй удар. Кнут обрушился снова, и я почувствовала — боже, я почувствовала — как моя собственная спина взорвалась огнём. Не острой болью, не жгучей, а тупым, глубоким жаром, который пробежал по коже, оставил след, заставил мышцы дёрнуться.

А Шелтис расслабился.

— Ооо, вот это было особенно прекрасно, — выдохнул дроу. — В подземелье это была бы плеть с короткими тонкими иглами. Они, знаешь, как впиваются под кожу? А потом крепкий раствор с солью? Может, правда, возьмёшь меня консультантом по пыткам?

Ещё удар. Лопнула кожа на его лопатке, кровь потекла тонкой струйкой, и Шелтис засмеялся — громко, искренне.

— Ммм, драконы, оказывается, не пытают, а ласкают. Знать бы сразу.

Я подняла руку.

— Достаточно, — бросила я коротко, и голос прозвучал жёстко, холодно, хотя внутри кипела злость, горячая, неконтролируемая.

Палач отступил, опустил кнут — ему всё это тоже не нравилось. Бесполезно. Совершенно бесполезно.

Я развернулась и вышла из подземелья, чувствуя, как спина ноет — странно, глубоко, словно кто-то прошёлся по ней раскалённым металлом и оставил след, который не даёт забыть о себе. Поднималась по ступеням быстро, почти бегом, и сердце колотилось так сильно, что перехватывало дыхание.

Чёрт бы побрал этого дроу.

Ближайшее зеркало было в моих покоях. Я ворвалась в комнату, сбросила доспех, стянула рубашку, и руки дрожали так сильно, что ткань зацепилась за пояс, пришлось дёргать сильнее, чем нужно. Подошла к зеркалу, повернулась спиной, посмотрела через плечо.

Поперёк спины — розовые полосы.

Точно там, куда пришлись удары по Шелтису. Даже на лопатке след чуть больше, будто кожа действительно лопнула, хотя никто меня не касался. Я провела пальцами по коже, и она вспыхнула жаром под прикосновением, отозвалась тупой болью, которая заставила меня сжать зубы.

Это настораживало. Очень.

Я натянула рубашку обратно, вышла из покоев и направилась к башне, где ждал Алмарель. Он стоял у окна, опирался о подоконник, и в глазах читалась та тревога, которую он не умел прятать.

— Альм, — позвала я тихо, и он обернулся мгновенно.

Я молча развернулась, подняла рубашку, показала спину. Услышала, как он резко вдохнул, как шагнул ближе, и пальцы коснулись кожи — осторожно, почти неощутимо.

— Боже, — выдохнул он, и голос прозвучал глухо, почти испуганно. — Эш, это…

— Что это? — перебила я, разворачиваясь к нему, и в груди что-то сжалось, холодное, тяжёлое.

Алмарель молчал несколько секунд, смотрел на меня долго, тяжело, и я видела, как в его глазах мелькают мысли, которые он не решался озвучить. Потом заговорил — тихо, быстро, будто боялся, что если замедлится, то не решится сказать до конца:

— Симбиоз. Физическая связь. Такое бывает, но это действительно единичные случаи. Я читал в старых текстах — когда души связаны настолько глубоко, что одно тело отзывается на боль другого. Это…

Он замолчал, и я видела, как на лице отразилось что-то, что заставило меня напрячься ещё сильнее.

9. Как правильно пытать дроу

Я сидела в кресле, чувствуя, как тепло разливается по пальцам, прогоняя остатки холода из подземелья. На коленях устроилась Доми — дракотик, редкое и очень приятное домашнее животное. Могла и огня выдохнуть, и помурлыкать в тишине, а ещё взлететь и лизнуть нос хозяйки в самый неподходящий момент.

Доми была красива — с серой шерстью, переливающуюся серебром в свете камина. Она мурлыкала, тёрлась мордой о мою руку, и я машинально гладила её за ушами, чувствуя, как под пальцами вибрирует пректически кошачье тело.


Я думала.

Во-первых, сейчас я чувствовала отголоски чужих эмоций. Не свои — чужие. Они проникали через метку, словно вода сквозь трещины в камне, просачивались в сознание, оседали где-то глубоко, и избавиться от них было невозможно. Там не было торжества. Не было веселости, несмотря на весь тот сарказм, которым дроу щедро делился в подземелье. Была усталость — глубокая, тяжёлая, как будто он нёс её годами и давно перестал надеяться на освобождение.

Обречённость.

Много печали, которая звучала тихо, почти неслышно, но от этого не становилась легче. И немножко восхищения — странного, непонятного, которое заставляло метку пульсировать чуть сильнее.

Во-вторых, я анализировала. Дроу мне нравился. Не просто внешне — хотя боже, он был хорош собой, идеален почти до неприличия, — но и как личность. Мне было интересно.

Я думала о том, вела бы я себя так в плену. Смеялась бы под кнутом, провоцировала врагов, не показывая ни капли страха. Бесстрашный идиот, привыкший к боли как явлению, как к чему-то обыденному, что просто существует и не требует реакции.

— Как думаешь, его тренировали? — спросила я, не поднимая взгляда от чая.

Алмарель сидел напротив, углубившись в записи, и только сейчас поднял глаза, отпил из своей кружки и посмотрел на меня долго, оценивающе.

— Не думаю, что специально, Эш, — ответил он наконец, и голос прозвучал осторожно, словно он подбирал слова. — Матриархат дроу вообще очень жесток, особенно к мальчикам. Его, как сказать, дрессировали. И да, полагаю, что он — не самый ценный персонаж там.

Я нахмурилась, отпила чай, и горячая жидкость обожгла горло, оставив приятное тепло в груди.

— Почему? — спросила я, и в голосе прозвучало недоумение. — Первый клинок, блестящий воин, красавец в конце концов.

— Пугающе непокорный, имеющий собственную волю, посмотри на него, — ответил Алмарель, и в глазах мелькнуло что-то похожее на печаль. — От таких там избавляются.

Я замолчала, переваривая информацию, чувствуя, как что-то внутри сжимается, холодеет.

— Матриархи боятся за свои задницы, — пробормотала я, и губы сами собой изогнулись в усмешке. — Ну что ж, это понятно. Власть держится на страхе… И наш с тобой дроу всю жизнь видел только боль и принуждение, да?

— Удивительно другое, что его там не сломали. Это значит, что он достаточно гибок, чтобы бунтовать тихо.

— Бунтарь? Я думаю, он предан своему матриарху.

— Внешне, возможно. Там такая система, знаешь. Если он действительно взбунтуется, то его найдут и казнят, и это будет долго и мучительно. Казнь на несколько месяцев, как тебе? Там с мальчиками вообще не церемонятся.

— Такого рода принуждение — опасная игра матриархата. Они падут однажды.

— Думаю, да. Шелтис сам — прямое тому подтверждение. Но знаешь, что самое удивительное, Эш? — я взглянула на брата. — Мы его сломаем. Он не дурак, о, в этом его вообще заподозрить крайне трудно. Он наблюдает, оценивает, и не только стены и стражу, поверь мне. Ещё он видит, как я люблю тебя, а ты — меня. Как Кейн поджимает губы. Как стража действует по собственной инициативе. Как Торвас тебя страхует, хоть точно знает, что огребёт.

Я откинулась в кресле, ощущая, как идея начинает формироваться в голове, обретать контуры, становиться чёткой.

— О, сломать дроу… Кажется, у меня есть идея. К чёрту боль. Все мы получим то, чего хотим. И вы, и я. А вот насчёт него — сомневаюсь. Как там он меня называет — маленький матриарх. Ну что ж, я покажу ему матриархат по-драконьи. Кстати, вы там лекаря-то ему дали? — спросила я, и Алмарель усмехнулся.

— Обижаешь, — ответил он, и в голосе прозвучала та лёгкая обида, которую он не умел прятать. — Что ты собралась делать?

Я усмехнулась, почувствовав, как в груди разгорается что-то горячее, азартное.

— Кажется, я знаю, как правильно пытать дроу.

Я оделась в платье. Вообще, я любила довольно откровенные наряды — потому что почти всю жизнь ходила в доспехах, и это был мой способ оторваться, почувствовать себя женщиной, а не воином. Мне нравились эти контрасты.

Яркое, красное платье с глубоким вырезом, открывающим плечи и ключицы, облегало фигуру, подчёркивало талию, и я знала, что выгляжу хорошо. Знала и не стеснялась этого.

Спускалась в подземелье медленно, чувствуя, как метка пульсирует меньше с каждым шагом, но под кожей что-то натягивается, тянется вниз, к дроу.

Дверь в камеру открылась. Шелтис, кажется, спал прямо на полу. Его разбудили, когда я вошла, и он поднял голову, посмотрел на меня сквозь спутанные белые волосы.

— Заковать, — бросила я стражникам коротко.

Они кивнули, подняли дроу на ноги, и я видела, как он пошатнулся, но не упал, выпрямился и позволил вести себя в угол. Кандалы защёлкнулись на запястьях, коротко, так, что он при всем желании не сможет совладать.

Шелтис дернулся один раз, когда капитан прикрепил шейное кольцо. Ну а потом снова стал саркастичным принцем дроу. Даже когда тяжелые короткие кандалы потянулись к ногам, и Шелтис застыл, прислонившись спиной к камню.

— О, какая изысканная пытка, маленький матриарх, — протянул он, и в голосе зазвучала насмешка, лёгкая, играющая. — Будешь меня пытать своим видом — выглядишь как дешёвая шлюха, но при этом королева. Дешёвая шлюха-королева.

10. Апартаменты, достойные принца

Утром в моих покоях царила суета, и я стояла у окна, чувствуя, как напряжение сжимает виски, как пальцы сами собой сплетаются в замок, будто пытаются удержать что-то ускользающее.

Рабочие устанавливали огромную решётку, отделяя от спальни приличный кусок пространства, и я наблюдала, как они управляются с тяжёлым железом — методично, аккуратно, будто строили не клетку, а что-то священное. Толстые прутья вгонялись в пол и потолок с таким усердием, что камень трещал под давлением, и каждый звук отдавался где-то внутри груди.


Я следила за их работой, и мысли метались между тревогой и азартом, между сомнением и уверенностью, которую я нарочно культивировала в себе, чтобы не передумать.

Получалось именно то, что мне было нужно: клетка, которая по сути была частью комнаты.
Ох, дроу, я тебя сломаю.

Я велела принести кровать — простую, но удобную, — положить ковёр, чтобы холод камня не добирался до ног, и почувствовала, как что-то внутри дрожит от странного предвкушения. Рабочие переглянулись, и я поймала их взгляды — настороженные, любопытные, полные недоумения, — но мне было всё равно. Пусть думают что угодно.

В покои вошёл Кейн. Он остановился у порога, посмотрел на решётку, на рабочих, и на лице отразилось что-то среднее между недоумением и тревогой.

— Ваше высочество, — начал он осторожно, и голос прозвучал напряжённо, будто он подбирал слова, боясь сказать что-то не то. — Вы хотите держать у себя дроу? Но он невероятно опасен. Я изучил его оружие, две трети пропитано разными магическими ядами, и…

— О, точно, оружие, — перебила я, повернувшись к нему и ощущая, как в груди вспыхивает лёгкое раздражение, смешанное с чем-то похожим на вину. — Как-то я про него забыла. Я потом зайду к вам, расскажете.

— Ваше высочество, — Кейн сделал шаг вперёд, и в глазах читалась настоящая тревога. — Я вас прошу проявить благоразумие, и…

— Кейн, — перебила я снова. — Вы утверждали, что дроу Шелтис — моё истинное сокровище. И что далеко его держать нежелательно. Вот я и решила сделать моему драгоценному камешку витрину соответствующего формата.

Кейн замолчал, и я видела, как на лице отразилось смятение, несогласие, которое он не решался озвучить. Он беспокоился за меня. Но я не могла позволить себе сомневаться, не сейчас, когда всё уже решено.

— Кстати, Кейн, — добавила я, отворачиваясь к окну, чтобы не видеть его взгляда. — Вы не могли бы поискать информацию о разрыве связи?

Он молчал несколько секунд, и я чувствовала, как напряжение висит в воздухе, густое, тяжёлое. Потом кивнул — резко, неохотно.

— Конечно, ваше высочество.

Он вышел, и я выдохнула. Рабочие закончили с последними прутьями, проверили крепления, и я кивнула, давая понять, что могут уходить. Я оглядела то, что получилось, подошла к решётке, прикоснулась руками к прутьям, ощущая, как холодное железо отдаёт в ладонь.

Метка пульсировала сильнее, и я чувствовала, как что-то внутри напрягается, натягивается, готовится. Дыхание сбилось, во рту пересохло, и я поймала себя на мысли, что боюсь. Не его. Себя. Того, что я могу сделать. Того, что я уже делаю.

— Отлично, — сказала я страже, и голос прозвучал спокойно, уверенно, хотя внутри всё дрожало. — Всё готово. Ведите.

Шелтис сидел прикованным к стене в камере, и мысли кружили, как хищные птицы над падалью — беспорядочно, настойчиво, не давая покоя.

Двадцать один день. Вернее, уже девятнадцать.

Все шло по плану. Он был близко к принцессе, связь укреплялась, узы затягивались крепче с каждым часом, и скоро — совсем скоро — настанет момент, когда можно будет вернуться к матриарху и пожертвовать собой, чтобы через связь умерла Эш. Идеальный замысел. Безупречная стратегия. Все было правильно.

Но вместо того, чтобы думать о долге, о славе Альдеона, о том, как его имя произнесут с почтением после смерти, он вспоминал, как она его перехитрила.

Эш. Бесстрашная идиотка.

Шелтис закрыл глаза, и в памяти всплыла сцена: пугающе красивая, стальная драконица, лежащая на земле без движения, притворяющаяся мертвой или без сознания так убедительно, что он поверил. Подошел. Проверил дыхание.

И она схватила его — молниеносно, жестко, как хватают добычу, которую выслеживали часами. Он помнил шок, пронзивший тело в тот миг, когда понял, что его обманули. Его.

Нет, он и сам к ней шел, конечно, но в его голове это выглядело иначе. Пара драконов, попавшихся в ловушку, потом сражение, где он убил бы еще несколько, потом — плен. Но прилетела одна чешуйчатая заноза, и…

Она его провела, будто он был неопытным новичком.

Он помнил ее чешуйчатые пальцы, силу, с которой она его тащила, тепло драконьего тела, пока она несла его сюда, будто трофей, добытый в честной охоте.

А еще, он помнил чертов поцелуй.

Шелтис сжал зубы так сильно, что челюсть заболела. Этот поцелуй преследовал его. Мягкие губы, прикосновение без насилия, без требования, без боли. Просто… нежность.
Зараза.

Она была права — нежность была тем, чего не знали дроу. Пытки — да, боль — да, приказы, в том числе приказ умереть. Контроль, власть, страх. Но нежность? Прикосновение без цели причинить боль или получить власть? Прикосновение просто ради самого прикосновения?

О, боги Подземелья. Что это было?

Он открыл глаза, уставившись в каменную стену, и почувствовал, как внутри разгорается что-то темное и непонятное. Что теперь с ней делать?

Долг говорил одно: она враг, ее нужно убить. Связь — всего лишь инструмент, способ уничтожить угрозу Альдеону. Впрочем, кто кому угрожал, он давно не понимал, потому что это Альдеон нападал, а не наоборот.

Принцесса драконов, могущественная, опасная. Ее смерть будет его триумфом, его жертвой во имя матриарха, во имя народа. И захвата будущих территорий. Драконы не смогут больше уйти от схватки. Будет война.

11. Чуть не проболтался

Я вошла в покои и на мгновение застыла на пороге, наблюдая картину, которая выглядела настолько мирно и абсурдно одновременно, что первой мыслью было — я сплю.

Шелтис полулежал на кровати в клетке, руки за спиной, а это означало, что поза была неудобной до боли, тело изогнуто под неестественным углом, плечи напряжены.
Но дело было даже не в этом.


Доминара растеклась на его груди, как серая лужица меха и чешуи, мордочка уютно устроилась у его шеи, и она мурлыкала — громко, протяжно, довольно, будто нашла самое уютное место в мире.

Что-то странное шевельнулось в груди, когда я смотрела на них.
Тепло разлилось где-то под ребрами, растеклось по телу, и я почувствовала, как губы сами тянутся в улыбку.

Абсурд. Полнейший абсурд — дроу, враг, убийца, лежит с моим дракотиком, будто это самая обычная вещь на свете.

Шелтис не двигался.
Совсем.

Его глаза были прикрыты, дыхание ровное, и на лице — выражение обреченной покорности.
Он терпел.

Он не пытался скинуть ее, не шипел, не ругался. Просто лежал, будто смирился с тем, что дракотик решил сделать его своей личной подушкой.

Метка на запястье чесалась.
Сильно.

Я провела пальцами по узору, и кожа под пальцами была горячей, почти обжигающей, будто внутри тлел огонь. Я почувствовала через нее что-то странное — смесь раздражения и… умиротворения? От него?

Я не была уверена. Связь пульсировала тихо, почти ненавязчиво, но я чувствовала его эмоции, как тень, скользящую по краю сознания, как шепот, который невозможно разобрать, но который заставляет прислушаться.

— Доми! — я не сдержалась, и голос прозвучал слишком громко в тишине, резко разорвал мягкую тишину покоев. — Опять ты присваиваешь моих гостей!

Доминара подпрыгнула, словно ее ударило не слишком умелым заклятием, и спрыгнула с Шелтиса с недовольным писком, крылья неуклюже развернулись, и она шлепнулась на пол.

Шелтис наконец-то смог двинуться, медленно выпрямился, и я видела, как мышцы на плечах напряглись, как он закатил глаза, будто только что пережил испытание, которое требовало всех его сил.

— Признаться, это был очень новый опыт, — протянул он, и голос прозвучал сухо, с той привычной язвительной ноткой, которая, казалось, была его второй натурой, защитой, за которой он прятался.

— О, она всегда такая, — ответила я, скрестив руки на груди и чувствуя, как внутри разгорается странная смесь веселья и напряжения, как сердце начинает биться чуть быстрее, предвкушая то, что должно произойти. Ладони вспотели. Я сжала руки сильнее, чувствуя, как ногти впиваются в кожу через ткань рукавов. — Я рада, что хоть ее вы не убиваете своими насмешками.

Я распахнула дверь, и в покои вошла стража — четверо мужчин, тяжелая поступь, гремящие доспехи, суровые лица. Воздух сразу наполнился запахом металла и пота, тяжелым, почти давящим.

Шелтис посмотрел на них, потом на меня, и на губах появилась усмешка — медленная, ленивая, полная сарказма, но я видела напряжение в плечах, в том, как пальцы сжались.

— О, чешуйчатая заноза в заднице решила, что ее усмиряющих эффектов мне недостаточно, нужно что-то посильнее? — голос прозвучал легко, насмешливо, будто он не был тем, кто сидел в клетке, будто это была просто игра, в которой он все еще контролировал правила.

Я усмехнулась и сама, чувствуя, как по коже пробегают мурашки от предвкушения, как живот сжимается от странной смеси возбуждения и тревоги.

Сейчас начнется то, ради чего я все это затеяла, то, что должно сломать его защиту или показать мне, насколько крепка его броня.

— Итак, дрессированный принц матриарха, у нас весьма плотное расписание, — я сделала шаг ближе, и ноги будто налились свинцом, каждое движение требовало усилия, хотя внешне я двигалась легко, уверенно. Голос прозвучал спокойно, почти мягко, но с той ноткой, которая означала, что отступать я не собираюсь. — Пытки, через час обед. И вы ко мне присоединитесь, хотите вы того, или нет. Все зависит от вас. Будете хорошим дроу и скажете, что за метка, все прекратится тотчас.

— А если нет? — он приподнял бровь, и в зеленых глазах плясали огоньки насмешки, но я видела что-то еще — вызов, готовность принять все, что я могу дать. — Мне вырвут ногти? Что-то не вижу палача.

Я кивнула страже, и они открыли дверь клетки, вошли внутрь.

Шелтиса взяли за руки, потащили к кольцу в полу, у самой моей кровати, и вот тут стало ясно, зачем так много людей.

Он начал сопротивляться — резко, яростно, тело напряглось, мышцы заиграли под кожей, и я видела, как он вырывается, как пытается освободиться из их хватки, как челюсть сжимается, как в глазах вспыхивает ярость.

Я видела, как они прижимают его к полу, как один из стражников приковывает кандалы к кольцу, как Шелтис замирает на коленях, руки за спиной, цепи коротки, не дают подняться. Только после этого прежние веревки летят прочь обрывками.
Опасен.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как воздух обжигает легкие, как пальцы дрожат, и я сжала их в кулаки, пряча дрожь. Он был на коленях. Передо мной. Голова чуть опущена, волосы упали на лицо, и дыхание было частым, полным ярости.

Стража вышла, двери закрылись, и в комнате осталась только тишина, тяжелая, густая, наполненная напряжением, от которого воздух, казалось, звенел, будто перед грозой.
Как только мы остались одни, я, не смущаясь, стала расстегивать доспех, пока не сняла его. Шелтис наблюдал за мной с нескрываемым интересом.
Драконы не стесняются своего тела, дроу. Никогда.

Я подошла ближе.

Близко-близко. Каждый шаг отдавался в висках пульсом, тяжелым, настойчивым. Остановилась перед ним, и сердце колотилось так сильно, что я чувствовала пульс в горле, в висках, в кончиках пальцев, будто кровь хотела вырваться наружу.

Села рядом на колени. Шелтис следил за каждым моим движением. И, о, он понимал, что дальше. Я, признаться, тоже хорошо это понимала.

Руки легли на его грудь — теплую, горячую даже, напряженную.

12. Ты - не сокровище принцессы

Шелтис решил голодать.
Маленький матриарх требовала, чтобы он принимал пищу с рук, но это было не только унизительно, но невероятно возбуждающе.
Потому вообще не есть казалось ему самым правильным решением.
Нет-нет, он не сдастся.
Он - дроу, ну что такое для дроу голод?

Когда ночью Эш легла на свою широкую постель, пожелав ему предварительно спокойной ночи, хотелось расхохотаться. До слез.
Мягкая постель, чертовы удобства, клетка...

В спальне принцессы было тепло, и она нарочито спала обнаженной.
Провоцировала.
И ей это хорошо удавалось, надо признать.
О чем дроу думал? Правильно, о том, какова кожа этой конкретной драконицы, если по ней провести кончиками пальцев.

Он наблюдал. Видел, как Доми забралась к ней, улеглась рядом, громко мурлыкая. И Эш положила на своего дракотика руку, растерянно погладила, проваливаясь в сон. Шелтис поймал себя на том, что начинает завидовать чертовой кошке, что ему хочется прикоснуться к драконьей коже так сильно, что почти больно.

Впрочем, Доминара, как только хозяйка уснула, немедленно переместилась под бок к дроу.
Это бесило!
Снова чертовы ласки!

Шелтис проснулся один в спальне.
Солнце было уже высоко.
Гнев никуда не делся. Хотелось разнести решетку голыми руками. Цепей не было — Эш убрала их еще вчера, но это не делало заточение легче. Напротив, отсутствие физических ограничений только подчеркивало, насколько он был связан другими путами.

Он обнимал подушку, вцепившись в нее так, будто она была последним, что удерживало его от полного безумия. Ткань мялась под пальцами, швы трещали, и Шелтис едва не закусил угол, пытаясь сдержать рык, рвавшийся из горла.

Вспомнил, насколько опасна драконица.
Вчера чуть не проболтался. Чуть. Еще секунда, и он сказал бы ей.
И сегодня она вероятно, не отступит, хотя все время подчеркивает – скажи, Шелтис, и все прекратится.
А он, проклятье, уже не понимает, хочет ли прекращения ее проклятых пыток.
Никто, ни один идиот не додумался еще пытать темного эльфа нежностью.

Шелтис вдалбливал себе в очередной раз, что должен вернуться к матери. Что через восемнадцать дней он выполнит приказ. Принесет жертву во имя Альдеона.

Не выходило. Просто вот не выходило.

Потому что губы. Эти проклятые мягкие губы, которые целовали его так, будто он был не врагом, не пленником, а тем, кого ждали всю жизнь. Потому что горячий раздвоенный язык Эш, который вообще нужно было запретить законом о защите прав дроу.

Хотя какие у него к черту права тут вообще? Сиди, не вякай, попытайся быть потише, может, тебя не заметят. Муха-ха.
Сейчас у нее, наверное, дозор, разбор полетов, генерал, границы, а потом она придет…

Подушка затрещала, и Шелтис разжал пальцы, глядя на примятую ткань. Нужно было успокоиться. Думать рационально. А … Но горячий драконий язык.

Боги Подземелья, пленник требует к себе гуманного отношения!
Он готовился к сломанным ребрам, крови, готовился даже потерять зубы или пару пальцев, но это…

Дверь в покои скрипнула, и Шелтис поднял голову, напрягаясь. Служанка. Улыбнулась (проклятье, он же страшный дроу), поставила у клетки поднос, и запах ударил в нос так, что желудок свело судорогой.

Мясо. Жареные овощи. Хлеб, еще теплый. Что-то сладкое, пахнущее медом и корицей. Это не был обед пленника. Это был пир.

— Ее высочество сказала, вы не ели со вчерашнего дня, — сообщила служанка мягко.

Шелтис открыл рот, чтобы ответить что-то язвительное, но желудок сжался от голода. Он действительно не ел. Служанка собиралась уйти, но не успела сделать и шага, как на пороге появился мужчина.

Шрамы. Военная выправка. Жесткий взгляд, изучающий, цепкий. Немолодой, седина пробивалась в темных волосах, но мускулы под формой были крепкими, движения четкими. Генерал. Шелтис узнал его по тому, как он двигался, как смотрел — взгляд хищника, привыкшего оценивать угрозу.


Служанка поспешно ретировалась, и они остались вдвоем.

Мужчина подошел к клетке неспешно, руки за спиной, подбородок приподнят. Изучал Шелтиса так, будто видел насквозь — каждую ложь, каждый секрет, каждое намерение.

— Так вот ты какой, сокровище принцессы, — произнес он наконец, и в голосе слышалась насмешка. — Послушай, остроухий, я на своем веку видел много шпионов. Не знаю, чего ты добиваешься, но если с нашей принцессой хоть что-то случится, король Фердинанд с тебя шкуру содрать не успеет. Это сделаю я.

Шелтис встал, распрямляясь во весь рост, и посмотрел генералу прямо в глаза. Внутри бурлило — гнев, усталость, отчаяние, — но он не показал ни капли слабости. Только насмешку, холодную и острую, как лезвие.

— Очень мило — угрожать тому, кто и так в клетке, — отозвался он ровно, поднимая запястье и демонстрируя метку. — К тому же, что я тут могу нашпионить, простите? И да, — он усмехнулся, — я сокровище этой несносной принцессы, нравится вам это или нет, генерал Торвас.

Торвас замер.

А потом рассмеялся. Громко, искренне, держась за живот. Смех прозвучал так неожиданно, что Шелтис едва не отступил назад.

— Маг Кейн сказал мне то же самое, — выдохнул генерал, вытирая слезы. — Ты — сокровище принцессы. Но послушай…

Он перестал смеяться, и лицо стало серьезным, почти мрачным. Подошел ближе к решетке, так близко, что Шелтис увидел шрамы на его шее, старые, глубокие.

— Я был там. Во время поединка. И видел всплеск магии. Я знаю, как и когда была наложена эта самая метка.

Сердце ударило так сильно, что в ушах зазвенело. Шелтис замер, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Метка на запястье обожгла кожу, и через нее хлынуло что-то холодное, пугающее.