Истоки и тени

Истоки и тени

Окно на восток.

Скучная была ночь. Длинная как список преступлений. Время тянулось нестерпимо долго, ныли колени, душу томила та самая, по-настоящему осенняя тоска. Тоска, разъедающая сердце, не оставляющая надежд. Игорь Владимирович Бортков возвращался в давно забытые места. Он не был в родном городе уже больше двадцати лет. Хотел ли он вернуться? Едва ли. Родители его давно состарились, да и самому мужчине уже давно перевалило за сорок лет. Он равнодушно отсчитывал каждый год прожитой жизни, полностью утратил вкус к настоящему. Все казалось таким же грязным, бурым, осиротевшим, как осеннее поле за окном. Промозглый дождь насекал в стекла, голые деревья тряслись под хлесткими порывами ветра.

Игорь Владимирович был одинок. Он возвращался домой не потому, что испытывал влечение к этому ничтожному, Богом забытому месту, а потому что накануне позвонила его мать и впервые за долгое время попросила их навестить. Отец тяжело занемог. Пять лет назад у него обнаружили болезнь Паркинсона. И если раньше Бортков отмахивался от жалоб матери, то сейчас дело пахло керосином. Подергивание подбородка и пальцев постепенно переросло в черную дыру, куда уходили все силы его отца, такого крепкого, здорового прежде. Две недели назад отец открывал дверь и упал, сломав шейку бедра. Врачи наотрез оказались оперировать это ранее такое сильное, а теперь немощное, иссохшее тело. Больной постоянно лежал в кровати, а мать словно застыла от горя и невозможности что-либо изменить. Когда Бортков увидел ее на перроне маленькой, словно съежившейся железнодорожной станции, то обомлел. Он помнил мать цветущей белокурой женщиной с полными руками, с наивной, широкой улыбкой. Улыбка погасла, а вместе с ней истлела и сама женщина. На перроне стояла дряхлая старуха, сгорбленная, поникшая, седая. Увидев сына, она заплакала, лицо ее задрожало. Было больно видеть эти опухшие глаза, обвисшие щеки. Мать чем-то напоминала старого бульдога, у которого отняли хозяина. Сердце у Игоря Владимировича защемило.

- Ну, будет, будет, мать... Хорош ныть, слезами горю не поможешь.

Он говорил ей эти избитые, ничего не значащие слова, но понимал, что ничего уже нельзя изменить, что время безвозвратно утеряно. Там, где сияла радость, навеки поселились сумерки, тусклые, непреодолимые. Вся дорога до дома была насквозь пропитана слезами и дождем.

Отец лежал в кровати и водил костлявой рукой, словно отыскивая в душном пространстве комнаты что-то давно утерянное, по-настоящему правильное. Он был похож на мумию в саркофаге. Кровать была огорожена длинной, заскорузлой доской и больной, измученный, лишенный возможности вырваться из этого преждевременного гроба, бился о дерево, стонал, разговаривал с химерами своего воображения. Он не увидел сына, да и не узнал его. В комнате дурно пахло мочой, отчаянием, невозможностью что-либо изменить. Уставший Игорь Владимирович поморщился и сказал матери:

- Ты бы ему снотворное дала, мать. Видишь, мучается мужик. Да и мы хоть отдохнем с дороги.

Мать послушно засуетилась. Руки ее дрожали, таблетки сыпались на пол. Когда отец успокоился и заснул, Игорь Владимирович тоже отправился в кровать. Спалось плохо. Истошно выла соседская собака, то ли с голоду, то ли с тоски. Да и как тут не завыть, когда дождь хлещет в бока, а конура совсем прохудилась? Было жарко натоплено, кровать казалась слишком мягкой, а подушки слишком высокими. Промучившись всю ночь, Бортков встал на рассвете и стал бродить по дому, засунув руки в карманы, уткнувшись взглядом в одну точку. Ноги его в старых тапках шаркали по полу, и сам он казался себе старым, потрепанным тапком с прохудившимся войлоком. Проходя мимо зеркала в коридоре, мужчина на миг остановился и глянул в темную поверхность. Это зрелище, увы, тоже не принесло удовлетворения. Игорь Владимирович крякнул, глубоко вздохнул и прошептал:

- Вот же отменное мурло, породистое. Тучная свинья - не иначе. А ведь мне еще и полтоса нет. Глянуть противно, ей-Богу.

Бортков внезапно вспомнил времена, когда он пробегал по коридору рядом с этим самым зеркалом и, кинув быстрый, лукавый взгляд на свое отражение, замечал юркое, ловкое тело, лукавые глазенки, светящиеся радостью. Он громко, с криком пересекал коридор и опрометью, с разбегу взбирался на любимый чердак. Чердак этот хранил многочисленные детские тайны. Сколько всего интересного, загадочного, непостижимого скрывалось в его пыльном чреве! Огромные стопки книг и журналов, фарфоровые сервизы и статуэтки, коробки просроченных конфет, акварельные наброски, старая одежда, проектор, микроскоп, карта мира, и еще бесчисленное множество искрящихся, удивительных детских сокровищ. Что-то давно забытое, радостное шевельнулось на дне души Игоря Владимировича. Подбирая длинные брюки, скрипя старыми ступенями и отдуваясь, он забрался по лестнице, открыл люк и вдохнул в себя, пыльный, сырой воздух чердака. И на него вдруг прыгнуло само детство. То самое, яркое, теплое и безмятежное, которого он так тщетно искал при встрече с родным домом. То же самое старое облезлое кресло, та же стопка пожелтевших газет рядом. Он помнил каждый угол, каждый корешок книги, каждый цветок на обоях. Какой простой, знакомый мир!

Игорь Владимирович с удовлетворением откинулся на кресле и закрыл глаза. Да, кресло подозрительно скрипело и кренилось, но так же сильно оно скрипело и в детстве, словно выражая рассохшееся неудовольствие. Как быстро промелькнули годы! Как недавно он сидел в этом самом кресле, рассматривал журнал, а лучи солнца на рассвете слепили его глаза, обещали новый день, радостный, полный открытий и свершений. Окно было прямо на востоке и солнце, бодро просыпаясь и потягиваясь после ночи, щекотало его нос, глаза, щеки. Это была необъяснимая игра жизни. Растрескавшееся окно лучилось светом. Занавеска вздувалась под порывом ветра, взмывала в сторону, и в окно влетал аромат весны и счастья. Это цвела яблоня под окном, старая, огромная, узловатая. Как ни странно, это дерево никогда не сдавалось и было полно сил и соков жизни. Вот и тогда оно широко простирало к солнцу свои старые руки и дарило ветру белые лепестки. Ветер плясал над цветами, вскидывал лепестки, и они осыпали все вокруг, влетали даже в окно, опадая на пыльный пол. А что было в окне? А в окне его ждало настоящее чудо… незнакомая девочка в белом платье, вся сияющая, радостная, озаренная солнечным светом. Маленький Игорь познакомился с ней, когда она собирала яблоки в подол своего платья. Его не смутила подобная наглость, а скорее привела в неописуемый восторг. Ему тоже хотелось брать как можно больше от внешнего мира, брать жадно, суетно, ненасытно, не задумываясь об обязанности отдавать.