История о форме огня. Том I.

Искры жизни

И как только хорошо воспитанный альв, выходец знатного рода, мог оказаться в такой ситуации? Под сапогами хищно хлюпает грязь, волосы слиплись из-за дождя и хлещут по лицу словно розги, а в затылок уже дышит смерть.

В целом, удивительного мало. После раскола континента сотню лет назад фамилия Делакур мало что значила для обычных душ, кроме возможной наживы. Алчность когда-то благородных жителей мира потрясала старших Делакуров. Дети же, рожденные после Раскола, не видели в этом ничего необычного. Вопросы скорее вызывали великодушные родители. Они неукоснительно следовали устоям своего рода - оберегать и помогать. Этим и пользовались кто ни попадя, забывая о том, что помощь эта была не признаком слабости. А дети рода Делакур всегда воздавали мерзавцам по заслугам.

Ныне вся статусность рода действительно приносила больше проблем, чем блага. Уже в детстве Клеменса на пороге дома Делакуров появились наемники. Тогда он остался сиротой, потеряв не только мать и отца, но и старшего брата с сестрой. Смерть не удивляла в условиях нового времени: мор, локальные войны и голод едва не выкашивали целые деревни. Но вот к чему юнец не был готов, так это к общей безнравственности нового мира. Ещё больше с этим ужасом не готовы были столкнуться его младшие – всё, что осталось от когда-то большого клана, в котором, в дораскольные времена, было бессчетное количество семей. Конечно, совсем недавно в их семье еще оставались дяди и тёти Клеменса, но наёмники дорвались и до их душ. Испуганные детские глаза, мелькнувшие в окне, навсегда врезались в память Клеменса, как болезненно напоминание о неспособности защитить семью. Благо, наёмники более охотно увязались за ним самим, и появился шанс увести убийц подальше от оставшейся родни.

Полный отчаяния, Клеменс полагал, что сможет укрыться в лесах. «Так далеко они не зайдут», - думал юноша, да только угодил в так называемый «мракот». Некогда священные земли, что теперь кишат скверной и монстрами. Всего век отделял эти места от былого светлого величия. Всего век и одна катастрофа, известная как Раскол. И вот на сегодняшний день уже никто в здравом уме и не вздумает сунуться в сторону мракота.

Впрочем, здравого ума, как и выбора, у альва не было: по пятам за ним спешили «Вороны» – как они сами себя называли. Деревни только начинали отстраиваться. Это создавало рабочие места для зодчих, но и усиливало нехватку средств для покупки более благоприятных земель. Никаких творческих или попросту стратегически бесполезных профессий толком не было, и каждый крутился в этом сумасшествии как мог: кто начнет торговать пушниной, кто устроится плотником. Кто-то живет, обменивая то, что имеет, на необходимое, а кто-то не нашёл для себя ниши лучше, чем наживаться на чужой ненависти и боли. Так появились стервятники этого мира – первые гильдии наемников.

Альв едва слышал погоню. Только шорох дождя и редкие звуки чужой одежды, напоминающие шелест вороньих крыл. Они будто и не пытались скрыть свое присутствие от Делакура, но даже так почувствовать их было сложно. Эти палачи недаром были лучшей гильдией наемников – беспощадные, бесшумные, незаметные... В общем убийцы – они убийцы и есть.

Клеменс не помнил сколько он уже бежал: отмерять время возможности и не было. Он только помнил, что начинал свой путь, когда оба светила только клонились за горизонт, а теперь где-то за тучами поблёскивала луна. За это время Клеменс укрывался в оврагах, отсиживался в кустах, да и просто вырывал всякие мгновения на передышку как мог - получалось далеко не всегда. Оружия с собой не было, а магия огня в ночном дожде совсем не работала. Да и во всем своем отчаянии и при всей бедственности положения, Клеменс понимал: не спастись. Единственное, что оставалось - умереть с честью. Как сказал бы отец, лучше погибнуть сражаясь, чем сдаться без боя. Часто с бессильной злостью он говорил, что у богинь судьбы ужасное чувство юмора. В такие моменты его любимая супруга белела, точно снежное полотно, и тихонько начинала шептать какую-то молитву. Клеменс, честно говоря, толком и не разбирался, хотя вера и отца, и матушки была очень сильна, а все члены семьи были хорошо образованы - в вопросах религии так точно.

Боль разливалось по конечностям, ведь юноша толком не мог остановить свой бег – наемники уже наступали на пятки. Стоит ли говорить, что одежда совсем не подходила для бега? И если Клеменс и вырвется из капкана погони – средств на новую жизнь он с собой прихватить не успел. Это ведь был всего лишь обычный день.

Наконец-то всё начало налаживаться. Клеменс искренне верил, что судьба ему благоволит. Но богини вновь решили пошутить злую шутку. Клеменс уже восемь лет жил у тётушки и дяди. В этой деревушке, Глафланте, укрылась небольшая часть клана Делакуров после того, как родителей Клеменса не стало. Парень был рад сидеть с младшими, помогать чем сможет по хозяйству, иногда ездить в соседнюю деревню, чтобы продавать розы, бережно выращенные тётушкой Бланш. Вот и сегодня он возвращался в Глафланту после такой сделки. Телега была набита различными продуктами и тканями, ведь это было куда лучше, чем выменивать товары на деньги, что потеряли всякую ценность. Вот только возвращаться было уже некуда.

Запах дыма настиг его раньше, чем он подъехал к деревне.

Крики разрезали тишину.

Подъехав еще ближе, Клеменс заметил и всполохи огня на крышах домов. Телега была брошена на обочине, а Клеменс рванул к своему дому, минуя соседей, что бились с фигурами в черных одеждах. Худшие ожидания оправдались – взрослые Делакуры совсем немного не дождались подмоги, и тела их устлали двор. Младшие же сумели прятаться достаточно долго, чтобы Клеменс сумел отвлечь наёмников на себя.

И вот теперь он бежал по лесу, бесконечно прокручивая всё в голове. Мог ли он вернуться раньше и всех спасти? Вновь захотелось рыдать, чем Клеменс и занимался все предыдущие часы погони. Слезы застлали глаза, а сердце рвалось от боли. И вдруг, всего за одно неосторожное мгновение, лес будто оборвался.

Искренность

Закончив колдовать над альвом, элементаль откинул надоедливые волосы с лица и заключил: «сердце бьется, жизни ничего больше не угрожает – и то ладно». Он уже собирался уходить, но... Что-то внутри, что-то, что и до этого откликалось на мальчишку-альва, не позволяло оставить того одного, требовало позаботиться о нем, остаться рядом если не навсегда, то еще хоть ненадолго.

— Проклятая вечность!.. – выругался элементаль. – Что же это такое?!

Противиться зудящему чувству, что так требовало не оставлять мальчишку, элементаль не стал. Он все еще смутно надеялся, что это говорил в нем когда-то вложенный дух Всепрощающего божества. Только вот почему его божество, Рок, все еще не обратило свое внимание на одного из своей свиты, на одного из своих любимых посланников?

Вновь окинув взглядом помещение, Игнис задумался: в смертном теле он чувствовал себя не слишком уверенно, но пытаться сменить облик и стать саламандрой было бы не слишком удачной идеей – сил действительно оставалось совсем мало. И хотя свои возможности элементаля огня он уже все истратил, физически тело так просто не сдавалось. Если бы еще Игнис понимал, как переставлять эти длинные отростки, то и цены бы им не было!

Аккуратно подняв мальчишку-альва на руки, элементаль приятно удивился то ли его легкости, то ли своей недюжинной силище, а затем странно поковылял на выход. Двигался Игнис неуверенно и несуразно, но смутное понимание, как переставлять ноги, у него вскоре все же появилось. Это радовало. Сознание в его светлую голову возвращалось медленно, будто выплывая сквозь вязкое белесое марево, напоминающее туман.

Было почему-то так тепло...

Альв хорошо помнил свои последние ощущения: животный страх, холод каменного пола башни, сырую от дождя и крови одежду и металлический привкус во рту. Сейчас же было хорошо и уютно, что неожиданно навеяло воспоминания о сухости и надежности родного дома, его старых безопасных стенах. Ненароком он вспомнил смех своего самого маленького брата, вспомнил мягкие ладони матери Селесты, которые часто были испачканы в земле. Перед глазами вспыхивали детские воспоминания, да так ясно, что он будто бы вернулся в прошлое. Вот Селеста приготовила ужин, отец опять задерживается по делам в деревне, а сестренка Лаванда вымазала новое платьице в каше. Воспоминание пронзило сердце лучом света и надежды. Помимо этой теплой картины пришлось вспомнить собственный ступор, когда в детском возрасте находишь тела родителей, над которыми стоит мрачная фигура. Очень хотелось проснуться, ведь мучительное чувство в груди становилось сильнее.

Сквозь сон со стороны слышалось неразборчивое, но явно недовольное бормотание. Хотя оно настолько гармонично вплеталось в окружающие звуки природы, шелест листьев на ветру, что почти не привлекало внимания.

Альв с большим трудом наконец-то открыл глаза, но тут же зажмурил их вновь: даже тень леса казалась слишком яркой.

«Обождите, какого леса?!»

Альв вновь распахнул глаза, теперь уже окончательно, и рывком сел. Решение это было глупым: тело ныло, а место, куда вонзился клинок наемника, заискрилось болью. Альв застонал.

— Очухался, а уже загубиться пытается... И зачем только спасал паршивца? Только силы зря потратил, – недовольное бормотание стало громче. Альв вновь выпрямился, но уже осторожнее, и посмотрел в сторону, откуда доносился голос.

— Да Рок с вами, что ж такое?! – именно в этот момент бубнящий с каким-то акцентом незнакомец отшатнулся от кучки хвороста и плясавшего по нему язычка пламени, откидывая с лица длинные пряди белых волос, среди которых мелькнула одна яркая, красная. – Альв сам себя пытается добить, а меня не то моя же стихия, не то мое же тело... Что за напасть?!

Незнакомец недовольно фыркнул и странно дернул руками, будто не совсем понимал, как именно ими правильно пользоваться. Наблюдавший за ним мальчишка-альв в этот момент, не удержавшись, тихо засмеялся. Это было так очаровательно и забавно, почти невинно... Незнакомец смех альва не оценил, напротив: он тут же вскинулся, хмуро взглянул на того, и возмущенно поинтересовался:

— Ты вообще кто и кем себя возомнил, подобие бессмертного, чтоб надо мной глумиться?!

Альв подавился смехом, закашлялся, но улыбку с губ согнать все равно не сумел. Слишком уж лилейным казался в своем праведном гневе некто напротив, да и движения эти его детско-неловкие...

— Я Клеменс. Альв, как ты мог заметить. – Клеменс улыбнулся еще шире, в подтверждение своих слов дергая длинными ушами, и дружелюбно протянул руку незнакомцу. Тот слегка наклонился к альву, критично осмотрел протянутую ему конечность и немного надменно фыркнул.

— Как смеешь ты, недостойный, спрашивать мое имя? – всё так же недружелюбно спросил незнакомец и слегка дернул головой. Его длинные волосы небрежно рассыпались по плечам, а несколько прядок соскользнули на лицо, заставив мужчину вновь раздраженно выдохнуть. Клеменс промолчал, поджав губы, с которых слетела улыбка: такая грубость и надменность незнакомца ему не понравилась, хотя в остальном он казался альву милым. Еще и жизнь спас, на полянку эту притащил... Зачем только? Парень этого абсолютно не понимал, но будто у него был выбор. Глубоко вздохнув, он решил оставаться вежливым еще некоторое время, все же он задолжал незнакомцу целую жизнь.

— И как тогда мне тебя называть? – прохладно уточнил Клеменс. – «Эй ты?» Не думаю, что это хоро...

Игнис зашипел, как раскаленные угли, залитые водой, и метнул какую-то веточку в нахального мальчишку-альва. Та пролетела мимо, достаточно далеко от цели, но этот безмолвный намек был весьма прозрачным: «умолкни». Игнис недовольно фыркнул: он – ангел-воитель самого Рока, а этот мальчишка, назвавшийся Клеменсом, пытается выведать у него его имя, данное при создании. Между элементалем и альвом повисло молчание: оба были недовольны своим собеседником. Игнис размышлял о том, что в нем и почему требовало спасти и оберегать альва, сам альв размышлял почти о том же.

Отсвет доброты

Выбираться из хвойного леса оказалось гораздо сложнее, чем пробираться в его глубь во время побега от наемников. Все же тогда было не так важно, куда бежать. А теперь направление движения значение имело... И весьма большое.

Сама местность будто ядовитым болотом затягивала обратно, на ту единственную, ныне светлую полянку с башней. Клеменс помнил рассказы о том, что эти леса испокон веков принадлежали иеле — существам темным и властным. Еще до Раскола, ходили слухи об их связи с магией не самой светлой, а теперь кто знает: может они и лес свой околдовали? При свете дня он может показаться обычным, но мрачные тени, выглядывающие из-под корней, то и дело пытались схватить за ботинки, утащить в свой темный мир. Так по крайней мере казалось Клеменсу. Серафин этих опасений не разделял. Оно и понятно: тени при виде него то и дело шмыгали под корни, откуда выбирались, как по углам разбегаются толстые крысы на кухне при появлении хозяев. Казалось, что выбраться из леса было даже сложнее, чем в него попасть.

— Ты если так боишься, я тебя могу на поляне этой и оставить, так и знай! Только накидку вернёшь, — ворчал Серафин каждый раз, стоило им вновь выйти на поляну перед башней, но словам своим не следовал. Клеменса это радовало, ведь оставаться здесь не хотелось. Особенно оставаться одному...

Вся дорога для Клеменса сопровождалась недовольными вздохами за спиной, где уверенно шел Серафин, оглядываясь по сторонам, но абсолютно не отставая. Это одновременно даровало и раздражение, и спокойствие, ведь если что и случится позади, то первым делом со спины схватят Серафина, давая младшему фору. Клеменс не понимал, почему сделал такие выводы о возрасте нового знакомого, но Серафин казался ему гораздо старше. Наверное, на впечатлении о возрасте сказались все эти кряхтения и вредные, язвительные причитания спутника, какие (хотя скорее лишь похожие на них, слишком уж говор Серафина был вычурным и необычным) юноша прежде слышал лишь от старого кузнеца в родном городке. Тем не менее, как и тогда в башне, когда Клеменс был без сознания, Серафин проявлял чудеса милосердия, пусть они и сопровождались недовольными комментариями.

В путь они отправились, только когда Клеменс окончательно пришел в себя, но вот в чем была незадача — одежда его оказалась совсем уж непригодной: в грязи и крови, с прорехами... Даже если Серафин и был искусным лекарем, швеи бы из него не вышло, поэтому, ничего не говоря, мужчина швырнул в Клеменса свою накидку. Только едва успев поймать часть одеяния спутника, Клеменс обратил внимание, что тот был одет очень уж богато для путешественника. Может, и для аристократа это было слишком дорого — так одеваться — Клеменс не знал. Одна только накидка Серафина, которую альв держал в руках, чего стоила — сама черная из какой-то плотной, но приятной на ощупь темной и лоснящейся ткани, а расшита-то золотыми и красными нитями, создавая какой-то необычайный узор. В какую картину он складывался, альв не знал, не мог понять, но выглядело жутко богато и изящно.

Прямо подстать Серафину.

Наверное, так одевались до Раскола, но Клеменс никогда в своей жизни не видел ничего лучше практичной и недорогой одежды. Выбора особо, впрочем, у него и не было: мир только восстанавливался, и чего-то подобного этой накидке попросту не существовало для таких, как Клеменс и его семья — справедливых и благородных. Надевать на грязное тело эдакое чудо казалось отвратительной идеей, но Серафин непреклонно заявил:

- Если останешься в таком виде, то ко мне не смей и приближаться. Это оскорбляет мою утонченную и чувственную натуру!

В общем, выбора, как обычно, у Клеменса не оказалось: пришлось надеть...

Бор чудился непроглядным, запутанным настолько, что казалось, будто путники бродят кругами, а чаща всё не кончается и не кончается. И даже не собирается.

Изредка можно было услышать далекие крики животных и тревожные трели птиц. Точнее, тревожными они казались лишь Клеменсу, который придумал себе и коварных монстров, и не менее кровожадных наемников, прознавших, что он каким-то чудом остался жив. Каждый хруст веток под ногами, как будто отмерял час до чего-то ужасного, хотя, казалось бы, даже смерть Клеменс уже пережил. Среди всего этого безобразнее всего был Серафин, который не только не переживал о лабиринтах лесного чертога, но и периодически специально затихал, потом пугая Клеменса какими-то завываниями. Получалось у него это на удивление неплохо: он шел со спины, еще и передвигался в принципе достаточно тихо при всей той неуклюжести, что продемонстрировал ранее, из-за чего альв первое время постоянно оборачивался, спотыкаясь. Благо хоть не падал: что-то в нем подсказывало, что испортить накидку Серафина — хуже смерти.

Вот и сейчас несносный Серафин замолк, затем, спустя миг, испуганно вопрошая:

— Мальчишка! — альв не отозвался: слишком часто за весь путь чисто для того, чтобы отпустить колкость, его звал Серафин. — Эй, ты! Что происходит?!

Клеменс раздраженно повел ухом. Он обещал себе не отзываться на что-то, кроме собственного имени из уст Серафина, а потому затопал дальше нарочито громко, выражая недовольство подобным обращением.

— Мальчишка-Клеменс, я серьезно!

Альв застыл. Он не ослышался? Спутник действительно позвал его по имени? Пусть с этим раздражающим «мальчишка», но по имени? Так ли далеко готов зайти Серафин в своих прокознях и издевательствах?

Клеменс обернулся медленно, совершенно неуверенный в том, хочет ли он действительно знать, что произошло. В ту же секунду синие глаза альва распахнулись в немом ужасе: Серафин стоял далеко позади согнувшись, а пальцы его сжимали рубашку в районе живота. Мужчина казался мертвенно-бледным. Не зная, что и думать, Клеменс бросился к нему, беря чужую руку в свою. Другой рукой, крепко, почти до боли и, возможно, даже синяков, сжав плечо спутника, альв наклонился, обеспокоенно заглядывая тому в лицо.

— Что такое? Серафин? Тебя ранили? Но я же ничего не слышал!.. Проклятые Вороны...