История о том, как все закончилось

Глава 1

В этом доме даже дверь звучала оскорбительно: если первый замок кое-как попискивал и сразу же стихал, зная свое место, то второй скрежетал так мерзко, так яростно, что едва не выворачивался наизнанку от ощущения собственной важности. Что уж говорить о третьем, который репетировал утробный предсмертный рык загодя, как будто смерть и застревание ключа были главными событиями его никчемной жизни. Тем не менее он трижды запирал дверь и каждый раз дергал ручку, чтобы убедиться наверняка: да, все заперто, его дивану, телевизору и новому паркету ничего не угрожает. Он бы еще и цепочку пристегнул, лишними такие вещи не бывают, но она - эта вечная «она», для «нее» даже нет названия - не вернулась вовремя. Он лег один, строго по часам, у него режим. Как и вчера. Как и позавчера. Что это вообще за работа такая, тем более для…

Стоп! Не тут-то было! Их нет! Сегодня эти мысли, набившие оскомину, куда-то делись, были и всплыли, приказали долго жить. Ее поздний, нет, долгожданный приход, громогласно обсуждаемый замками, возвестил ему о радости, пролившейся дождем и пахнущей бесстыдно обнажившей себя землей. Бесстыдно предложившей себя землей. Бесстыдно…

Стройные ряды слов резко сменились беспорядочными знаками препинания, разбросанными тут и там, как звуки сигнализации и сирены, решившими вдруг стать песней. Из слов остались только междометия и ругательства, обращения то к Богу, то к черту, зачем? Им уже никого не надо. Ритмичные движения проклятий и молитв, волшбы и чуда. Ее «слишком короткая» юбка - ничего, уже лепесток пиона, отброшенный в сторону сочным и нежным цветком. «Вызывающий» лифчик на косточке улетел, все еще издавая треск. С таким звуком раскрывается бутон, переполненный пурпуром созревания. Ее «дурацкая сумка», в которой «нет ничего полезного», рассыпалась по полу мелким бисером безделушек. Он все терся и терся о рифы расчёски, палетки теней, туши, замечая, как резко въедаются в кожу краски. От падения крышка палетки съехала и теперь он покрылся блесками - «подростковыми блестками, от которых не спрятаться даже в ванной, они повсюду!». «Щелк!» - это был колпачок от «вульгарной» помады. Она водит и водит по телу пурпуром, оставляя ему ожоги на руках, на груди, на шее, хотя пламя, обглоданное дождем, бесцветно. Это трюк, даже если тени и блески он смажет быстрыми поцелуями огня, она все равно вытащит из воздуха шляпу фокусника, а из нее - искры, цвета и локоны серпантина. Он покорно сносит ее надругательство над собой, вандализм циркового шоу, для которого он - то ли кожура банановая, то ли игра на скрипке, он еще не разобрался, нет, не сейчас, не может он, акробатка берет кольцо и выдувает саму себя прямо под купол цирка. «Оставь в покое подушку, лучше поправь мне голову!» - молит он, но беззвучно молит, потому что она не слушает, никогда не слушает, можно не сомневаться в том, потому что «лучше делать другое, но тем же ртом». Как же он раньше не додумался, как им распорядиться!

«Режим…» - вяло протестовал будильник. «Нет, у нас тут не режимное учреждение. И ты - единственный на свете идиот, который все еще пользуется будильником» - энергично возражали ее бедра и у них было преимущество. Все преимущество, которое было в мире, теперь выражалось в них. В их то ли румбе, то ли реггетоне, боже, откуда он это знает, вчера же был еще приличным человеком и вот, полюбуйтесь, впрочем, нет, не стоит, он передумал! У него даже пульт все еще в пакете, и защитный слой на «таком» паркете, и чехол для зонтика на примете, один клик в корзине и он на Zestе. То есть не все еще потеряно и вот, вот, вот! Пион роняет лепесток за лепестком, но у него их много, это не цветок, а балетная пачка наоборот. Того гляди из него высунутся тонкие девчачьи ноги, из-за которых ее можно было принять за школьницу.

Девственности его уже не лишить, зато уверенности - влёгкую! Он уже не знает, есть ли все еще узор на его паркете, серый ли диван, Sony ли телевизор. У него даже нет возможности убедиться в том, та ли эта вообще квартира. Его ли? Дверь никто не запел и окна настежь, а дует весенним холодом, самым коварным, между прочем, не забыть бы шарф… Или выкинуть его нахрен? Или это 3-я улица Строителей, дом №25, двенадцатая квартира? Параллельный мир, параллельная Россия, запад и восток в одном фильме про невозможное. Мысли путались, были не его, но ведь волосы тоже путались, тоже не его, и он в них застрял, но без всякой охоты выбраться. Если этот паук захочет, он станет плотью от его плоти. Он умрет, он умеет - ему не впервой находиться там, находиться здесь, потеряться везде и вынырнуть в Неверленде.

Он отрывал лепесток за лепестком, как с календаря бабушки, пока никто не видит, но время не шло, время его обманывало, ведь цветок, обжигающий губы пурпуром, был поистине безразмерным, обнажая все новые и новые лепестки, будто фокусник, у которого череда платков подзабыла, где начало у палки, а где конец.

Лучше так, лучше пусть платки и цветные шелка пиона. Он никогда не расскажет ей, что…

Глава 2

— Все неправильно! Нет, это не «мое мнение», не «мой взгляд», это объективно не так, как должно быть, и спорить здесь не о чем!

— Погодите, Олег, не нужно перебивать и повышать голос. На вас ведь никто не нападает, верно? Суть семейной терапии заключается в том, что вы с вашей…

— Вот именно, доктор или как правильно? Не суть. Она мне даже не жена, даже не невеста, у нее нет статуса и она не хочет! Все нормальные женщины этого хотят, к этому стремятся, а…

— Я не нормальная - давай просто признаем это и сэкономим?

— Ну вот опять! Ты шутишь и уходишь от разговора вместо того, чтобы принять роль взрослого человека и…

— Поступить по-твоему? Это и есть «взросление» - слушаться старших и не высовываться, даже если ты не согласен? Тогда предложенная тобой зрелость - это высшая форма лицемерия.

— Это умение признать, что так работает реальность, в которой мы живем. Тебе нужно выйти замуж и построить семью, мне - жениться и то же самое, мы для этого встретились и сошлись, а теперь ты заявляешь, что «не готова» и вообще работаешь. Как так?

— Вот видишь, что значит «по твоему мнению»? Ты искажаешь информацию и трактуешь ее так, как выгодно тебе. Что значит «и вообще работаешь»? Ты с самого начала об этом знал, не строй из себя глухого. Что значит «не готова»? Я заявляю, что мне не нужен брак. Я в него не верю. Посмотри статистику, как, нравится? Разводов больше, чем свадеб, и те в кредит - маму позабавить, родственникам носик утереть, все! Штамп потерял значение, он ничего не гарантирует и не стоит. Один вопрос: на кой ляд? Если кому-то до зарезу нужно влезть в кредит, давай хотя бы арендуем яхту на неделю и возьмем на борт красивых девочек, чумной флаг и карибский ром. В противном случае я не понимаю, за что влезаю в петлю.

— Опять хамишь и ерничаешь! Но кое в чем я даже соглашусь: штамп потерял исконное значение, как только кто-то разрешил развод. Какой смысл в обещании «на всю жизнь», если можно его нарушить? Я же предлагаю тебе брак в классическом смысле этого слова…

— Как ошибку на производстве?..

— Как договоренности без срока годности! С гарантиями и обязательствами. Чтобы жена была за каменной стеной…

— Ты имеешь в виду тюрьму?

— Да что с тобой не так? Я имею в виду надежность! Если ты меня любишь, ты должна хотеть…

— Жить по твоим правилам? Едва ли. О моих ты не спрашиваешь, потому что у каменных стен нет языка и губ. Поэтому они растут и отрезают женам выход, хотя те бы и так никуда не делись, будь у камня язык и губы…

— Ты опять все вывернула наизнанку и опошлила! Может, хватит уже читать американскую прозу? Она написана безвкусно и теми из людей, у кого вместо мозгов задница со всеми вытекающими последствиями!

— Ах да, прости, мне ведь и в голову не пришло, что все американцы тупые! Только радоваться тут нечему, это не ты сказал! Твой микрофон успешно перехвачен телевизором. Я разговариваю с передачей Михаила Задорнова, не с тобой. Сорян, я МЖМ совсем иначе представляла и на такое извращение не подписывалась.

Напряженный диалог был прерван сдавленным смешком психолога. «Эта сирена просто уморительна, но ее мужик не знает, что означает корень «мор». Ему не по зубам такая штучка» - думал Кадир, но вслух сказать не мог. Работа, будь она неладна, принуждала его к профессиональной сдержанности и корректности. Он должен был помочь этой паре сохранить отношения, хотя лично ему было очевидно, что делать это - мертвому припарки. И мертвым будет он - Олег Зельцер, занудный тип, которому чего-то ради и кому-нибудь назло досталась такая яркая женщина. «Господь всемогущий, когда ж она образумится и уйдет?» - гадал психолог. Ну правда, надоело раз за разом перемывать ей кости и поддерживать иллюзию того, что все наладится на его и только его лад. Кадиру не повезло - он стал психологом для самого душного чувака на свете. Солидный кабинет в бежевых тонах как будто притягивает всяких неудачников, но этот - королевский экземпляр, сектор «приз» и даже барабан крутить не надо. Причина его неудачи - это тема диссертации, даже нескольких. Тут у нас и жизнь через «персону», и непрожитая «тень», и разрыв с бессознательным. Сюда же добавляем игнорирование процесса индивидуации и вуаля: Олег Михайлович Зельцер собственной персоной. Таких уродов можно только в цирке выставлять и то бесплатно - в назидание потомкам. Еще не верите? Тогда он идет к вам, но потом не жалуйтесь!

Итак, Олег Михайлович Зельцер. Настоящее имя - Соломон, но этот юдофоб ненавидит даже собственное происхождение, поэтому стал Олегом крайне радикального толка. Православие, самодержавие, народность, но на практике церковь, дети, кухня, а для нерусских есть отдельный тротуар и приложение «Амина». Парни вроде этого не знают, что Олег - это вовсе не русское имя, так как гуглят что-либо лишь в условиях крайней необходимости. Зачем? Они и так все знают. «Нормально», «правильно», «очевидно», «порядок», «традиции», «мораль» - эти слова можно накидать в случайном порядке и вы получите точную копию его ответа по любому поводу. Его исповедь неизменно переходила в проповедь и хрен вы его собьете.

В других обстоятельствах и в другой стране Олег был бы просто забавным фриком с попугайчиком и без личной жизни. На его ЖЖ заходила бы только мама и лайкала каждый пост. По выходным он приходил бы в какой-нибудь задротский клуб при библиотеке и вещал на аудиторию в три калеки, где калеки - это не фигура речи, а невозможность убежать в другое место. Но в России нынешней он поднялся и стал известен. Его шизотеории о зловредном влиянии англосаксов, коричневой чуме оранжевых революций, биологическом терроризме международной фарминдустрии, управляемой сами-знаете-кем, получили не только народную поддержку, но и государственное финансирование. Сам же Олег прославился «общественной деятельностью». Какой? Вы знаете, что роман «Оно» запретили? А «Медвежий угол»? А «Маленькую жизнь»? Спрашивается, какое дело парням в форме до такого рода макулатуры, которую они и в руки не возьмут, будь у них хоть два по двадцать в камере с немым и глухим ублюдком? Да никакого не было, пока «общественный деятель» в лице Олега не накатал доносов объемом с «Войну и мир». Закрутились жернова системы. Жалобы надо было отработать, новый закон - правоприменить, а то как-то неловко получается, что преступление придумали, а преступников не нашли. И вот всемирно известные бестселлеры, обложенные плашками и дисклеймерами, становятся обвиняемыми в суде, где у них ни защиты, ни представителя, ни присяжных. Их картинно выискивают на полках люди в шлемах и с автоматами, оформляют чудовищный протокол - за хранение и распространение запрещенных… книг. На хозяина книжного магазина заводят дело. Он платит многомиллионный штраф и понимает, что «Оно» - это не клоун Пеннивайз, а «Онегин», «Обломов» и «Олеся» - книги, которые можно запретить завтра по тем же надуманным основаниям. «Оно» - это Олег, который делит на 0 все, к чему прикасается, как Мидас шиворот-навыворот. «Я вообще не понимаю, причем тут книги? Есть закон, есть преступники, есть ответственность и мораль. Кстати, почему вы меня не спрашиваете, как я борюсь с засильем мигрантов? Я же тоже пишу… да нет, какие же это «доносы»? Жалобы в правомочные органы, строго по форме, ничего личного». Да, только бизнес. С тех пор как Олег начал свою кампанию, медийная волна нового времени подхватила его на волнах удачи и вознесла на самый пик Останкинской телебашни. Пошли нешуточные деньги за два часа эфира и пять часов возни с петличками, дублями и студийным макияжем. Олег мог сделать все, что попросили: развенчать ложные западные ориентиры, заклеймить иностранных агентов, обвинить в экстремизме женщину, дерзнувшую немного защитить аборт. Постепенно роль набирала силу и вытесняла персонажа: взгляды Олега становились все радикальнее, слова - жестче, голос - громче и ближе к тембру Жириновского. Хотя Олегу всего тридцать три года, он уже одевался как старик и горбился соответствующе. «Под тяжестью незримых эполет» - язвила его подруга.