Из грязи в... грязь

Глава 1. Эрзац-знакомство

– Напиши-ка ты, Александр, о каком-нибудь забавном происшествии. При этом не столько забавном, сколько происшествии, – сказал наш редактор, Борис Ильич.

Александр – это я. Саня Меркелов. Двадцати шести лет от роду. Штатно числюсь формовщиком. На деле работаю корреспондентом заводской многотиражки «У станка», которую мы любовно прозвали многолитражкой: без «жертвоприношений Бахусу» не обходится ни одно обстоятельное заседание редакции.

Давая задание, Борис Ильич поглядывал на меня с сомнением: справлюсь ли? Вынужден признать, что сомнение оправдано, но и способностями я не обделен. Потому меня и пригрели в многотиражке. Альтернатива – работа в цеху, однако в цеху грязно и шумно. И я цепляюсь за эту должность корреспондента, которой по штату не существует.

Пятнадцать из своих сорока четырех лет жизни Борис Ильич Зинин отдал региональной прессе, но проштрафился по политической линии и был сослан поднимать периодику на производстве. Начальство нашего завода «Красный ***» испытывает к нему скрытое недоверие – все-таки политический отступник – и поэтому мелко пакостит. Не дает штат. Критикует на совещаниях. Пытается подкинуть непрофильной работы.

– Фельетончик, – уточнил шеф, поправляя вечно сползающие с крутого носа очки и зачем-то – свой диссидентски-оранжевый галстук. – Строк восемьдесят. Я потом сам до ума доведу.

При последних словах его всклокоченная шевелюра дружелюбно качнулась в мою сторону.

Фельетончик… Борису Ильичу тесно в рамках лозунгов и производственных сюжетов. Только почему я? У нас есть Аркадий. Вполне себе дарование. Пытается писать иронические детективы. Правда, в нем слишком много колючести и ехидства, поэтому вместо иронических детективов у него выходят саркастические. Но ведь сарказм – это именно то, что и нужно фельетону.

Аркаша в ответ на мою идею принимается стенать:

– Борис Ильич, мне еще три статьи готовить. А когда? Нет – пусть Саня этим занимается. Или поручите Гоге.

Лично на мне висят пять заметок, но для Аркаши это не аргумент. Его три легко перевешивают мои пять.

Да, есть еще Гога. Сочинитель амбициозный, хотя, положа руку на сердце, слабый. У нас в редакции даже гуляет такая шутка: «Кто-то – писатель года, а кто-то – писатель Гога». Если же взглянуть на вопрос шире, все мы трое – писатели Гоги. Каждый из нас пишет, хотя и держит это втайне от остальных, так как понимает, что похвастаться нечем. Тем не менее мы пытаемся втиснуть в заводскую газету стишок или юмореску, которым, чтобы не компрометировать себя, приписываем чужое авторство.

– Кто это написал? – интересуется Борис Ильич, чаще всего – на грани отчаяния.

– Токарь Иванов… – неопределенно мямлим мы.

Шеф нервно закуривает, чешется, но публикацию дает: есть указание творчество заводского коллектива поощрять.

Несмотря на наличие у Гоги сочинительских амбиций, я могу легко представить следующий самоотвод с его стороны:

– Я не художник, хотя всеми силами и пытаюсь продемонстрировать обратное. Но там, где, к примеру, другие видят в природе красоту и величие, я вижу лишь комаров. – После чего он добавит: – Нет, фельетон – это для меня слишком сложно.

Как и я, Аркаша и Гога – из числа «пригретых». Мы – птенцы Бориса Ильича, которых он нашел в цехах, условно говоря, «отмыл» и подтянул на ступень интеллектуального труда.

Со мной дело было так. В обеденный перерыв я стоял перед цеховой стенгазетой, вяло пожевывая бутерброд с вареной колбасой. Бутерброд своей неполноценностью в качестве еды вызывает во мне тоску. Мне представляется, что в нем кроется обман. Насытиться им можно, однако какой ценой? Вздутие живота, утраченная гибкость тела, как следствие – вялость душевного настроя.

Итак, я скучал перед стенгазетой, зажевывая неудобоваримые заметки столь же неудобоваримым хлебом, приправленным водянистой колбасой.

– О чем пишут? – раздался насмешливый голос.

У меня за спиной стоял франтоватого вида человек. На нем был никогда не виданный мною вельветовый пиджак. Небрежно распахнутый ворот пронзительно бирюзовой рубашки слился в клинче с бордовым галстуком. Острый угол испанской бородки независимо косился куда-то вбок. Он был картиной Матисса среди черно-белой графики наших будней. Незнакомец добродушно улыбнулся, и до меня донеслась легкая эссенция утреннего перегара.

Пышностью и одновременной небрежностью своего вида он рождал образ подгулявшего аристократа, который слоняется по окрестным тавернам в поисках подходящей компании. То есть безоговорочно располагал к себе.

Я, однако, насторожился: «Инженер что ли? Сейчас будет пытать, почему не на рабочем месте».

За кого еще можно было принять щегольски разодетого человека в заводском коридоре, если не за инженера или какую шишку из административного корпуса?

– До конца перерыва еще семь минут, – пояснил я, поспешно давясь последним куском бутерброда и указывая на часы под потолком.

– Нимало не удивлен, – неопределенно пожал тот плечами. – Так о чем пишут?

– Обо всем, – столь же неопределенно ответствовал и я. – И ни о чем.

– А каковы впечатления?

– Паршивенько.

– То есть вы можете лучше?

Глава 2. Невесты выходного дня

У каждого из нас своя история любви, но не каждому она по душе.

Самые сложные и неоднозначные отношения у меня, разумеется, с женщинами. Классе в восьмом я осознал, что некрасив. Я подозревал об этом и раньше. Особенно остро – когда далеко не все девочки соглашались со мною танцевать. В восьмом классе пришла и уверенность.

В десятом мне открылось, что все далеко не беспросветно и в распоряжении не слишком красивых мальчиков имеется такая штука, как шарм. То есть скромная степень привлекательности, способная тем не менее «выстрелить» при отсутствии конкурентов. Работает это следующим образом. Однажды красивой девочке надоедает ее красивый мальчик. И если в этот момент рядом не оказывается другого красивого мальчика, появляется шанс у ребят вроде меня.

Как раз на днях я пытался подобным шансом воспользоваться. Мне очень нравится одна девушка, Мария, из секретариата. И до меня дошли слухи, что она рассталась со своим ухажером. Очень удачно, думаю. И перед окончанием рабочего дня – бегом в секретариат.

Захожу, приглядываюсь: точно, рассталась – на лице скука. Не теряюсь:

– Мария, прекрасного вам вечера!..

– Да что мне ваш прекрасный вечер?! – уныло цедит она. – Пожелайте мне прекрасного принца…

Казалось бы, что еще тебе, девица, надо? Прекрасных принцев нет. Зато есть шарм. И он сам идет тебе в руки. Но нет, воротит носик…

После подобного отвода я сначала, конечно, повздыхал – так, чисто рефлекторно.

– У тебя что, одышка? – участливо поинтересовался Аркаша, с которым я пересекся на проходной.

В целом страдал я недолго. Спустя несколько минут я вздохи усилием воли прекратил.

«Зачем мне эти красавицы? – рассудил я. – Была в моей жизни одна, Надин. И что? Был ли мне от этого хоть какой-нибудь прок? Какое-никакое счастье?»

Рядом с Надин ухажеры не задерживались. Думаю, именно по этой причине она и допустила к себе меня: сказался дефицит поклонников. Умные люди говорили мне: «Избегай красавиц, у которых было множество любовников. Прекрасные чувства для них не новы и даже в тягость». Парадокс умных людей: они говорят правильные вещи, но никто их не слышит.

Итак, Надин была красавицей. Еще одним ее свойством была, как бы помягче выразиться… глупость. Не слабоумие, а именно глупость. Одно из проявлений слабоумия – приземленность и простота. Надин же стремилась к новым вершинам. Она была полна амбиций и нетривиальных идей. Но во всем этом сквозила отчаявшаяся недалекость. Поэтому позвольте мне утверждать, что она была столь же глупа, что и красива. Такое случается.

Музой мне она служить не могла. И не желала. Для нее было лишним вдохновлять своего мужчину на нечто возвышенное. То ли дело – подарки или ужины в кафе. Это ей было интересно.

Гога пытался наставлять меня:

– Ты неправильно себя ведешь. Ты изначально поставил себя в проигрышную позицию. Знаешь, в чем мой секрет? В моем лозунге. Мой лозунг? «Ни подарков, ни внимания!»

– Не понимаю.

– Это девки должны бегать за тобой, а не ты за ними.

– Думаешь, Надин стала бы за мной бегать?

Аркаша неизменно вмешивался:

– Гога, ты – сердцеед только на словах. А так тебя даже уличные собаки обходят стороной. Не пудри Сане мозги. Хотя определенная логика в этом, конечно, есть.

– Почему? – интересовался я.

– Потому. Наше самое громкое желание – заполучить всё. Наше второе по важности желание – ничего не делать, чтобы заполучить всё. В этом ты, я и Гога близнецы.

Гога не унимался:

– Аркаша, дай мне закончить. Я вот что еще хотел Сане сказать: если нашел свое, дальше не ищи!

Я поддакнул:

– Точно. Помню, мне дали хороший совет: «Найди свою Нюшу в жизни, и будешь счастлив».

– По-моему, в виду имелась ниша.

– Не исключено.

Сложившееся положение вещей меня, однако, не тяготило. Надин была мне нужна не для сердца, а для тщеславия. Такое случается еще чаще.

Настоящий поэт ни на что не променяет музу, вдохновение – назовите, как угодно. Человек же, который только считает себя поэтом, но по сути им не является, легко обойдется атрибутом. К примеру, ручкой с золотым пером. Именно ее, а не гениальные стихи, он и будет демонстрировать как доказательство принадлежности к когорте поэтов. Надин была для меня такой ручкой. Я делал вид, что я поэт. И делал вид, что люблю ее.

Вдохновение меня страшит – наверное, потому что ни разу по-настоящему не обладало мною. И я делаю выбор в пользу атрибутов. Я готов даже пасть до того, чтобы отречься от своей причастности к сонму служителей Эвтерпы.

Здесь показателен такой случай. На одном из дружеских застолий напротив меня утвердилась дама феноменальной конституции. Судя по этой самой конституции, она была потомком Гаргантюа и Пантагрюэля. К ее чести следует сказать, что от своих знаменитых предков она унаследовала не только комплекцию, но и аппетит. Съев все яства, до которых смогли дотянуться руки, она принялась пожирать глазами меня. Я никак не реагировал. Тогда, устав ждать, она игриво представилась: