Избранная для звёздных хищников

ПРОЛОГ

Жар.

Такой, от которого не спрятаться. Не отдышаться. Не вспомнить собственное имя.

Я стою на коленях. Подо мной — тёплый пол ритуального зала, вибрирующий в такт чужому пульсу. Или моему. Я уже не различаю.

Руки. Четыре руки. Две — тяжёлые, горячие, с мозолями от оружия — на моих бёдрах. Пальцы вдавливаются в мягкую кожу так, что завтра расцветут синяки. Мне всё равно. Мне так далеко от «всё равно», что это слово потеряло смысл.

Вторая пара рук — длинные пальцы, прохладные, точные — держит моё лицо. Поднимает подбородок. Заставляет смотреть.

Золотые глаза сверху. Вертикальные зрачки расширены так, что почти не видно радужки.

— Скажи.

Голос — низкий, ровный, как лезвие.

За моей спиной — рык. Не человеческий. Утробный, вибрирующий, от которого сжимается всё внутри — и не от страха. Горячее дыхание на моей шее, на позвонках, на лопатках. Губы. Зубы.

— Скажи, Лира.

Я открываю рот, и из горла вырывается звук, который я никогда раньше не издавала.

Я говорю.

И всё начинается.

...Но это будет потом. Через двенадцать дней, которые разделят мою жизнь на «до» и «после».

А сначала — было крушение.

Глава 1. Крушение

Корабельная тревога звучит как крик, застрявший в горле.

Не оглушительный. Не резкий. Хуже — монотонный, ввинчивающийся в виски, выедающий мысли. Ты слышишь его и первые три секунды не понимаешь, что именно слышишь. А потом понимаешь — и кровь превращается в ледяную воду.

Я это знаю, потому что слышала его однажды, на учебных испытаниях, когда получала лицензию бортового техника третьего класса. Инструктор включил запись тревоги и сказал: «Запомните этот звук. Если когда-нибудь услышите его по-настоящему — у вас будет от тридцати секунд до трёх минут. Используйте их правильно».

Я тогда подумала: ладно, запомню.

Я не запомнила. Тело запомнило за меня.

Когда «Нерида» содрогнулась — весь корабль, от носа до дюз, как зверь, которому врезали по хребту, — я была в техническом отсеке на нижней палубе. Локтями глубоко в кишках вентиляционной системы. Фильтр тонкой очистки, серия Д-40, забился пылью за полгода вместо положенного года, и я третий час ковырялась в нём, тихо матерясь сквозь зубы.

Удар вышиб из меня воздух. Я влетела виском в панель воздуховода, мир расплылся белым, и на три секунды я просто лежала на полу технического отсека, глядя в потолок и пытаясь вспомнить, как дышать.

Потом — звук.

Тревога.

Тело вспомнило раньше, чем я. Колени, локти, рывок вверх. Кровь из рассечённого виска залила левый глаз — я вытерла рукавом и не почувствовала боли. Адреналин. Прекрасная, ужасная химия тела, которая превращает тебя в механизм выживания.

— Внимание, экипаж. Разгерметизация палуб один и два. Метеоритный поток, множественные пробоины. Всему персоналу — аварийные протоколы, — голос капитана Моррана. Ровный. Почти спокойный.

Капитан Морран был спокоен всегда. Двадцать лет грузовых перевозок, три аварии, одна эвакуация. Он пережил их все с одним и тем же выражением лица — сонным, чуть скучающим, будто вселенная лично ему задолжала и он устал напоминать.

Я рванула к двери технического отсека, и она не открылась.

Красный индикатор. Аварийная блокировка. Палуба за дверью — разгерметизирована.

Стоп.

Я — на нижней палубе. Палуба три. Тревога сказала — палубы один и два. Но замок на моей двери горит красным, а это значит —

— Внимание. Разгерметизация палубы три. Повторяю: разгерметизация палубы три.

Голос капитана Моррана. Всё ещё спокойный. Но я двадцать месяцев работала на этом корабле, и я слышала — он выдохнул перед словом «три». Короткий, рваный выдох.

Так не выдыхают, когда ситуация под контролем.

Я развернулась. Технический отсек — двенадцать квадратных метров, заваленных инструментами, запчастями, фильтрами, катушками провода. В дальней стене — аварийный шкаф. Я дёрнула крышку — заело. Дёрнула сильнее — содрала ноготь, не заметила. Крышка отлетела.

Кислородная маска. Аварийный скафандр — лёгкий, одноразовый, рассчитанный на два часа автономной работы. Аптечка. Аварийный маяк.

Спасательная капсула — шестая, техническая — за соседней переборкой. Доступ из отсека, без выхода в основной коридор.

Руки работали сами. Скафандр — влезть, застегнуть, загерметизировать. Шлем — щелчок замка, шипение подачи воздуха. Маяк — в карман на бедре. Аптечка — в другой карман.

Я стучала по панели связи, пока натягивала скафандр.

— Морран? Морран, это Коул, технический отсек, палуба три. Приём.

Тишина.

— Кто-нибудь? «Нерида», кто-нибудь на связи?

Тишина.

Не шум, не помехи. Тишина. Связь не работала.

Я открыла аварийный люк в переборке и протиснулась в отсек спасательной капсулы. Маленькая — два на три метра, капля из бронированного пластика и стали, рассчитанная на двух человек. Одно кресло, пристяжные ремни, минимальная навигация, двигатель на три импульса, запас кислорода на двенадцать часов, воды — на двое суток.

Я была здесь одна.

На «Нериде» было девять членов экипажа. Капитан Морран. Штурман Ли Вэнь. Грузовой офицер Томас Беккет — громкий, рыжебородый, вечно таскал мне кофе с камбуза, потому что считал, что я слишком худая. Медик Анна Рис. Ещё пятеро — пилоты, техники, один кок.

Девять человек.

Я набрала команду запуска на панели капсулы, и пока система прогревалась, я стояла у крошечного иллюминатора и смотрела на «Нериду».

Корабль умирал.

Метеоритный поток — не красивый, как в фильмах. Не огненные хвосты и величественные глыбы. Мелкий, частый, невидимый до последнего момента — как дробь из дробовика. «Нерида» была нашпигована дырами. Я видела, как из пробоин вырывается воздух — кристаллики льда, мгновенно замерзающие в вакууме, как призрачное дыхание мёртвого корабля.

Палуба один — мостик. Палуба два — жилые каюты. Палуба три — грузовой отсек и техническая зона.

Все, кроме меня, были на палубах один и два.

Я нажала кнопку запуска.

Капсула выплюнулась из «Нериды», как косточка из вишни — рывок перегрузки вдавил меня в кресло, мир закрутился, стабилизаторы выровняли вращение. Я смотрела в иллюминатор.

«Нерида» удалялась. Тёмная, дырявая, молчаливая.

Никто больше не вышел. Ни одна капсула не отстрелилась.

Я ждала. Считала секунды. Шестьдесят. Сто двадцать. Триста.

Ничего.

Где-то на пятой минуте — или десятой, или тридцатой, время потеряло значение — «Нерида» беззвучно сломалась пополам. Просто — хрустнула, как сухая ветка в невесомости, и две половины медленно разошлись, разматывая между собой кишки проводов и трубопроводов.

Я не закричала. Не заплакала. Просто сидела и смотрела.

Девять человек. Восемь — за вычетом меня.

Томас Беккет, который таскал мне кофе.

Капсула дрейфовала. Двигатель на три импульса — без навигационных данных стрелять наугад бессмысленно. Маяк — активирован, мигает, посылает сигнал бедствия на аварийной частоте.

Кислорода — одиннадцать часов сорок минут. Таймер на панели мерно отсчитывал. Числа менялись так медленно, что казались неподвижными. И так быстро, что у меня сводило живот.