Избранный

Избранный

Часть Первая

Герой и титан

Три недели они добирались до этого места.

Обжигающий ветер гулял меж скал, и над Долиной Скорби стоял плачущий, навевающий смертную тоску гул.

— Жди меня здесь! — Клейдом спрыгнул с лошади на каменистую землю.

— Господин, стоит ли идти туда одному? — Фемандр спешился следом. — Об этом злодее ходят разные слухи. Он хитер и коварен и обведет вокруг пальца даже небожителя, что уж говорить о простых смертных…

— Я не простой смертный! — рявкнул Клейдом и, видя, как Фемандр невольно отступил на шаг, ухмыльнулся.

Его верный телохранитель, загорелый и мускулистый, казалось, был высечен из бронзы. Лицо — грубое, но не лишенное мысли — заросло черной щетиной. Шлем с конским гребнем отбрасывал тень на глаза, в которых никогда не пылала ярость, а лишь глухая каменная решимость умереть за своего господина и его великую цель.

Клейдом не сомневался в этом, а потому, взяв в руки вплетенную в гриву боевого коня женскую косу соломенного цвета и вдохнув ее терпкий запах, повторил уже без раздражения:

— Жди меня здесь, — и направился к расщелине.

Пещера начиналась узким каменным зевом, и солнечные лучи не проникали туда даже на два локтя. Потусторонняя чернота безжалостно пожирала свет этого мира. Спину Клейдома окатила ледяная волна, как будто скала предупреждающе вздохнула в ответ на его намерение. Руки невольно затряслись. Такого волнения он не ощущал даже тогда, когда к нему впервые явился Гермес во всем своем величии.

— Я Избранный! — прошептал Клейдом и шагнул в ледяную тьму.

Ветер снаружи мгновенно стих, уступив место глухой, вязкой тишине. Лишь редкие капли падали откуда-то сверху, срываясь со сталактитов.

Клейдом шел медленно, воздух был плотным и тягучим, но чернота оказалась не столь ужасающей, как это мнилось перед входом. Когда глаза привыкли к темноте, стали угадываться влажные стены — неровные и с редкими трещинами, в которых порой вспыхивали призрачные светло-синие фосфорические огоньки, как память о чем-то древнем, доолимпийском.

Под ногами скрипел рассыпавшийся камень, но, вопреки ожиданиям, эхо отсутствовало. Лишь в висках бешено стучало, а в груди болезненно и приятно ныло от предвкушения. Местами потолок понижался, и Клейдому приходилось пригибаться, словно сам проход заставлял склониться перед тем, что ждало в конце.

Мысль об этом немного злила, но отступить сейчас из-за неуместной гордости означало отвергнуть собственную судьбу.

Пахло серой и плесенью, и то и дело возникало странное ощущение, что он бредет по иному, непостижимому смертному уму измерению — не сквозь гигантскую каменную могилу, а через саму плоть мира.

Вдруг впереди замаячил бледный, едва уловимый свет. Он казался холодным и угрожающим, но Клейдом знал, что это лишь обманка, морок про́клятого титана, и потому лишь ускорился.

И вот — еще один шаг, последний изгиб — и перед ним распахнулась сумеречная долина, окруженная настолько высокими скалами, что не всякий солнечный луч достигал дна этого инфернального колодца.

Оглядевшись, Клейдом заметил фигуру, не подвластную времени, — трикстера, навсегда прикованного к несокрушимой горной породе, опутанного цепями, выкованными в сердце самого горячего вулкана.

Он не был похож ни на бога, ни на человека. Высокий, как древо, иссохший, но все еще не сломленный. На теле виднелись следы пыток, проступали толстые шрамы, будто сама вечность выжигала на его загрубелой коже свои, только ей одной понятные, знаки. Руки были натянуты так высоко, что пальцы, чудилось, судорожно вонзались в небо. Ноги — прикованы к скале. Он был как знамя боли, как икона дерзости, обращенная к самому Олимпу.

Цепи, темные и тусклые, врастали в кости, но он не висел на них — он стоял, несмотря на невозможность стоять.

И его лицо…

Оно было не старым и не юным — как у тех, кто давно забыл смерть, но и не познал покой. Лоб — как карнизы храмов. Губы потрескались, но не молчали: Клейдом видел, что он что-то шепчет. Кому? Себе ли, богам ли или смертным — тайна сия была велика.

Да и незачем это было знать Избранному, а потому Клейдом прорычал:

— Прометей!

Титан даже не вздрогнул — медленно открыл глаза. Не было в этом взгляде ни страха, ни удивления. Ни немого вопроса: «Кто ты?» — он все уже знал.

Веки его были тяжелы, как золотые небесные врата между мирами, но за ними — огонь, не потухший за века. Взгляд его не пронзал — взвешивал. И когда их глаза встретились, Клейдом впервые почувствовал, что его собственная душа читаема, как свиток в старом храме, давно хранимый, в котором написан приговор и поставлена печать.

— Значит, не врали о тебе, — прошептал военачальник. — Ты провидец.

Хриплый смех разлетелся над скалами, а затем до ушей Клейдома донесся тихий въедливый голос:

— Все возвращается на круги своя. Трудно не стать провидцем, когда ты прожил сотни кругов.

— Говоришь загадками, — усмехнулся Клейдом, — но я пришел не за этим. Меня прислал к тебе сам Гермес. Я пришел за…

— Моей печенью… Сегодня Бессмертный Орел останется без обеда, — титан глухо засмеялся.

— Верно, провидец, — Клейдом развел руками, — ничего личного, отведать часть твоей плоти требует моя великая цель. Съев твою печень, я смогу видеть динамис, циркулирующий в природе, смогу понимать зверей, птиц и ползучих гадов. Наконец, моя душа…

— Сольется с духом Гермеса после решающей победы, — титан вновь перебил военачальника, — и твердой рукой ты объединишь всю ойкумену, где когда-то враждующие полисы подчинятся единому и нерушимому порядку. И хаос будет повержен, и бла-бла-бла…

— Вот видишь, ты все знаешь сам и все прекрасно понимаешь. Наша многострадальная ойкумена вышла из темных веков, и мое предназначение — сделать все возможное, чтобы темные века не наступили вновь.