Изгнанница

Глава 1. Камер-фрейлина

Санкт-Петербург, апрель 1817 года. Зимний дворец.

Княжна Анастасия Григорьевна Шаховская проснулась затемно - по привычке, которую выработала за три года службы. За окном еще было черно, только редкие фонари на набережной слабо золотились в предрассветной мгле, отражаясь в свинцовой воде Невы. Где-то вдали прокричал ночной сторож, возвещая конец смены, и снова наступила тишина - та особенная, петербургская, когда город замирает перед пробуждением.

Двадцать два года. Она чувствовала их тяжесть - не возрастную, а ту, что складывается из ответственности, бессонных ночей и вечного напряжения при дворе. Камер-фрейлина императрицы - это звучало гордо, но за этой гордостью стояли долгие часы на ногах, тихие интриги, умение молчать и улыбаться, когда хочется плакать.

Горничная Ариша уже ждала с кувшином воды. Анастасия слышала, как та возится за ширмой, как плещет воду в медный таз, как позвякивает гребнями и шпильками. За три года они притерпелись друг к другу, и Анастасия ценила эту девушку за молчаливость и расторопность.

- Ваше сиятельство, платье готово, - сказала Ариша, разворачивая придворное платье из бледно-голубого шелка. - Сегодня будет утренний прием.

- Знаю, - ответила Анастасия, вставая с постели.

Она накинула халат - теплый, домашний, подаренный матерью на прошлое Рождество, - и подошла к умывальнику. Вода пахла медью и была обжигающе холодной. Анастасия умылась, провела мокрыми пальцами по вискам, прогоняя остатки сна. В зеркале отражалось бледное лицо с правильными, чуть резковатыми чертами: высокий лоб, темные брови вразлет, глаза цвета осеннего неба - серые, с золотистыми искрами, которые появлялись только при ярком свете. Она была красива той холодной, породистой красотой, которая не нуждается в румянах и улыбках.

- Помоги одеться, - сказала она, отходя от зеркала.

Ариша подала корсет - жесткий, на китовом усе, стягивающий талию до неприличной узости. Анастасия задержала дыхание, пока горничная затягивала шнуровку. Это было привычно и унизительно одновременно - как многое при дворе. Затем юбки - три слоя, шелестящие, накрахмаленные, - и наконец само платье: бледно-голубой шелк, отделанный серебряной вышивкой, с завышенной талией, как требовала мода ампир. Декольте было откровенным - плечи и грудь почти не прикрыты, только тонкая цепочка с маленьким жемчужным крестиком, который Анастасия никогда не снимала.

- Шаль? - спросила Ариша.

- Не надо. В залах топят.

Анастасия взглянула на себя в зеркало. Безупречно. Именно такой ее должна была видеть императрица - спокойной, собранной, готовой к любым прихотям.

Она вышла из комнаты и пошла по анфиладе. Зимний дворец просыпался - слуги бесшумно скользили по коридорам, где-то далеко слышались приглушенные голоса и звон посуды. Анастасия любила этот час - тихий, почти пустой, когда дворец принадлежал только тем, кто служил здесь, а не тем, кто развлекался. За окнами, выходящими на Дворцовую площадь, уже брезжил рассвет - бледно-розовый, обещающий ясный день. Но Анастасия знала: петербургская погода обманчива. К полудню может набежать туман, а то и дождь.

Покои императрицы Елизаветы Алексеевны находились на втором этаже. Анастасия вошла, поклонилась дежурной камер-фрау - строгой пожилой немке, которая служила еще при Екатерине, - и направилась в спальню. Императрица уже сидела в кресле у окна, в утреннем шелковом халате, с книгой на коленях. Она была бледна - еще бледнее обычного, - под глазами залегли синеватые тени. Елизавета Алексеевна плохо спала последнее время, и Анастасия знала почему. Слухи о предстоящей помолвке великого князя Николая Павловича с прусской принцессой Шарлоттой волновали весь двор, но императрицу особенно: она сама была немецкой принцессой, и приезд молодой соотечественницы будил в ней смутные, невеселые воспоминания о собственной юности - о том, как ее, пятнадцатилетнюю, привезли в чужую страну и обвенчали с человеком, который ее не любил.

- Ваше величество, - Анастасия сделала реверанс, - вы позволите помочь?

- Да, Шаховская, подойдите.

Анастасия помогла ей встать, подала халат, затем - дневное платье из темно-зеленого бархата, строгое и величественное. Императрица была невысокой, хрупкой, и в ее движениях чувствовалась усталость, которую не могли скрыть ни безупречные манеры, ни дорогие ткани.

- Что вы читали вчера вечером? - спросила Анастасия, затягивая шнуровку.

- Письма, - ответила императрица. - Княгиня Горчакова прислала из имения. Она пишет, что ландыши расцвели.

- Это радостные новости, ваше величество.

- Радостные, - согласилась императрица. - Я скучаю по ней. Она была добра ко мне.

Анастасия не ответила. Она знала княгиню Горчакову - ту самую англичанку, которую ее тетка, графиня Шувалова, приняла в Лондоне. Их история была известна при дворе: фиктивный брак, скандал, любовь. Анастасия не осуждала - она слишком хорошо знала, что такое жить по чужим правилам.

Через час императрица была одета и готова к утреннему приему. Анастасия взяла коробку с письмами - часть из них уже была прочитана, часть ждала ответа. Она перебирала их, раскладывая по стопкам: официальные, личные, от родственников.

- Шаховская, - сказала императрица, садясь за туалетный столик. - Почитайте мне письмо княгини Горчаковой. То, где она пишет о ландышах.

Анастасия нашла нужный лист и начала читать - ровным, спокойным голосом, не торопясь, с легкой улыбкой. Письмо было теплым, почти домашним: Софи описывала, как в имении наконец собираются построить оранжерею (стоимостью в пять тысяч рублей ассигнациями - Анастасия мысленно отметила, что это целое состояние для провинции), как цветут ландыши в кадках, как она учит русский язык и каждый день делает успехи. Она благодарила императрицу за книгу стихов и обещала прислать рисунок усадьбы, который сама нарисовала акварелью.

Императрица слушала с полуулыбкой, и Анастасия видела, как уходит напряжение с ее лица. Сейчас, в этот короткий миг, она была не императрицей, а просто женщиной, которая скучает по подруге.

Глава 2. Бал в честь весны

Санкт-Петербург, конец апреля 1817 года. Зимний дворец.

Весенний бал был событием, которое готовили за месяц. Анастасия чувствовала это напряжение во всем: в том, как слуги бесшумно сновали по коридорам, неся подносы с хрусталем и серебром; как портные заканчивали последние примерки, сшивая платья за три бессонные ночи; как императрица становилась все тише и задумчивее. Елизавета Алексеевна не любила больших балов - они напоминали ей о том, как она сама когда-то приехала в Россию, молодой, испуганной, чужой. Но бал был необходимостью, и она готовилась к нему с той тихой покорностью, которую Анастасия научилась уважать.

За три дня до бала императрица позвала Анастасию к себе.

- Шаховская, - сказала она, перебирая шкатулки с драгоценностями. - Вы поможете мне выбрать украшения. Я хочу быть... не слишком яркой, но и не слишком скромной.

- Ваше величество, - ответила Анастасия, - вы всегда прекрасны.

Императрица слабо улыбнулась.

- Вы льстите.

- Я говорю правду.

Они провели час за туалетным столиком, перебирая жемчуга, бриллианты, сапфиры. Анастасия знала вкус императрицы - та предпочитала изящную простоту. В итоге выбрали нитку крупного жемчуга (каждая жемчужина стоила не меньше ста рублей) и небольшие серьги с аквамаринами - под цвет бледно-голубого платья.

- А вы, Шаховская, что наденете? - спросила императрица, закрывая шкатулку.

- Темно-синий бархат, ваше величество. С серебряной вышивкой. Платье уже готово - портной взял за него двести пятьдесят рублей, но оно того стоит.

- Хороший выбор. Вы будете красивы.

Анастасия поклонилась, но на душе было тревожно. Ей не хотелось быть красивой. Не на этом балу.

Вечером, накануне бала, к ней в комнату зашла Мария. Они не были подругами, но Мария часто появлялась без приглашения, и Анастасия научилась терпеть ее визиты.

- Ты уже выбрала платье? - спросила Мария, усаживаясь на кушетку и бесцеремонно оглядывая комнату.

- Да.

- Покажи.

Анастасия указала на вешалку, где висело темно-синее бархатное платье с серебряной вышивкой - неброское, но дорогое. Мария окинула его завистливым взглядом.

- Хорошее, - сказала она. - Но, наверное, слишком скромное для такого бала. Ты не боишься затеряться среди других дам?

- Мне нравится.

- Ты всегда была скромницей, - усмехнулась Мария, поправляя локон. - А я взяла розовое с бриллиантами. Хочу, чтобы меня заметили. Отец заплатил за него четыреста рублей - представляешь? Но что не сделаешь ради положения.

- Заметят, - спокойно ответила Анастасия. - Не сомневайся.

Мария хотела еще что-то сказать, но передумала, поджала губы и вышла. Анастасия смотрела ей вслед и думала: «Что ты задумала?»

Бал начался в восемь вечера.

Залы Зимнего дворца сияли огнями. Сотни свечей - восковых, дорогих, с золотыми кистями - отражались в зеркалах, создавая иллюзию бесконечного пространства. Золото лепнины мерцало, паркет блестел, как ледяная гладь, и воздух был тяжелым от аромата цветов - в каждой нише стояли вазы с живыми розами и гиацинтами, доставленными из оранжерей Царского Села. Анастасия шла по анфиладе, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она была готова. Платье сидело идеально - бархат мягко облегал фигуру, серебряная вышивка мерцала при каждом движении. Волосы уложили в высокую прическу с локонами, падающими на плечи, - на это ушло полтора часа. На шее - маленький жемчужный крестик, единственное украшение, которое она никогда не снимала.

Императрица уже была на месте - в бледно-голубом, с жемчугом, она выглядела уставшей, но величественной. Рядом с ней стоял император Александр Павлович - высокий, с грустными глазами, в парадном мундире с аксельбантами. Он улыбался, но улыбка не доходила до глаз. Говорили, что император давно потерял интерес к светским развлечениям и все чаще проводил время в молитвах и чтении Библии.

Анастасия заняла свое место среди фрейлин. Мария стояла в первом ряду, в розовом, сверкая бриллиантами, и бросала на нее быстрые, колючие взгляды.

Оркестр заиграл полонез - торжественный, размеренный. Бал начался.

Первый танец Анастасия танцевала с пожилым графом, другом ее отца, который тяжело дышал и наступал ей на ноги. Второй - с молодым камер-юнкером, который забавно косил глазами и все время извинялся. Третий - с братом.

Сергей Шаховской был в гвардейском мундире - темно-зеленом, с золотыми эполетами, при шпаге. Он был старше Анастасии на пять лет, служил в Преображенском полку и считался одним из лучших офицеров. Сегодня он выглядел особенно торжественно - серьезный, подтянутый, с твердым взглядом серых глаз.

- Настя, - сказал он, когда они закружились в вальсе. - Ты сегодня прекрасна. На тебя все смотрят.

- Ты сегодня тоже, - ответила она. - Только не наступай мне на ноги.

- Я никогда не наступаю, - усмехнулся он, легко ведя ее в повороте. - В отличие от некоторых.

Он кивнул в сторону Марии, которая танцевала с каким-то пожилым генералом и явно была недовольна партнером.

- Не злословь, - сказала Анастасия. - Еще услышит.

- Пусть слышит.

Он был единственным человеком, с которым она могла быть собой - не фрейлиной, не княжной, не гордячкой, а просто сестрой. Но танец быстро кончился, и Сергей отвел ее к месту, поклонился и ушел - его ждали товарищи по полку.

Анастасия осталась у колонны, наблюдая за танцующими. Вдруг она почувствовала чей-то взгляд.

Великий князь Николай Павлович стоял в дверях зала. Он был высок, строен, в белом гвардейском мундире с голубой андреевской лентой через плечо. Его лицо - правильное, красивое, с холодными, но живыми глазами - было обращено в ее сторону. Не на нее - в ее сторону. Он смотрел на зал, но взгляд его на секунду задержался на ней, и Анастасия почувствовала, как внутри все сжалось.

Она отвела глаза.

Через несколько минут великий князь начал танцевать. Он приглашал фрейлин одну за другой - сначала Марию (та просияла и почти вспорхнула), потом другую, потом третью. Анастасия стояла у колонны, стараясь не смотреть, но все равно следила за ним краем глаза. Он двигался легко, грациозно, с той врожденной аристократической плавностью, которая дается не воспитанием, а кровью. О нем говорили, что он строг, требователен, но справедлив. Говорили, что его боятся, но уважают.

Парадный портрет княжны Анастасии Григорьевны Шаховской

1816 год. Фрейлина Анастасия Шаховская.