Измена. Бабуля vs любовница. 3.0

Глава 1 “Пятьдесят лет спустя”

“Пятьдесят лет спустя”

От автора.

Уважаемые читатели!

Я рада приветствовать вас в моей новинке, которая пишется в рамках Лит Моба.

Глава 2 “Падение в Нефритовый сон”.

Воздух свистел в ушах превращаясь в ледяной вой, Валентина Петровна падала спиной вниз, разноцветные огни ночного города проносились мимо смазываясь в одну безумную карусель.

Как глупо... — мысль вспыхнула в мозгу с удивительной ясностью, перекрывая животный ужас, — я, выпускница острова Хильд, отъявленная мстительница, безжалостная убийца в молодости...

Меня вот так просто, без лишнего шума, завалила мелкая шмакодявка...

Я даже не успела ей ответить...

Где-то далеко вверх улетал балкон на котором остался Лео с губастой куклой. Где-то там осталась её прежняя жизнь. Пятьдесят лет брака, дети, внуки — всё рассыпалось в прах за несколько секунд.

Старость не радость... беда...

Мои любимые детки, прощайте...

Асфальт стремительно приближался, мадам Вальтер зажмурилась, приготовилась к разрушительному удару, который в конечном итоге оборвет ее горькую, идиотскую, несправедливую историю. Однако вместо хруста костей и темноты Валентина почувствовала ослепительную белую вспышку поразившую каждую клетку ее тела. Боль была чудовищной, нечеловеческой, но какой-то... чужой как будто ломали не её, а кого-то другого, затем пришла звенящая, мягкая, пахнущая незнакомыми травами тишина...

Валентина Петровна с трудом открыла глаза, ее веки были легкими, не такими, как вчера. И мир... мир был другим. Над пожилой женщиной склонилось красивое, азиатское лицо с теплыми карими глазами, в которых плескалась неподдельная тревога. Изумительной работы золотые шпильки удерживали идеальную прическу. А на голове… На голове женщины красовалась корона, не какая-то там дешевая бижутерия, а настоящая, внушительная, с нефритовыми подвесками и тончайшей золотой филигранью.

— Кто вы?.. — собственный голос резанул слух, он был звонким, молодым, мелодичным. Чужим, — я ничего не помню.

— Адель, ты ударилась головой при падении, — женщина в короне осторожно коснулась лба Валентины прохладной ладонью, — родная, я твоя мама, императрица Киао.

— Я принцесса? — на всякий случай уточнила Валентина Петровна пытаясь осознать услышанное, мозг лихорадочно искал логику в происходящем абсурде.

Императрица Киао странно покраснела, щеки тронул легкий румянец выдавая смущение:

— Можно и так сказать… Отдыхай, дорогая. Я позже к тебе зайду. Тебе нужен покой.

Шаги императрицы затихли за тяжёлой дверью.

Валентина Петровна закрыла глаза.

Дурдом какой-то...

Но обстановка в комнате кричала об обратном. Здесь всё было слишком реально для бреда умирающего мозга. Мадам Вальтер открыла глаза и принялась рассматривать опочивальню в которой очнулась. Потолок терялся где-то в вышине расписанный искуснейшими фресками: золотые драконы вились среди облаков, их чешуя мерцала в свете масляных ламп разгоняющих сумерки. Лампы стояли на высоких бронзовых подставках выполненных в виде цветущего лотоса — каждый лепесток проработан до мельчайших деталей. Стены опочивальни были затянуты шелком цвета утренней зари — нежного персиково-розового, с вышитыми серебряной нитью иероглифами долголетия и счастья. Тяжелые портьеры на окнах расшитые павлиньими перьями колыхались от легкого ветерка доносившего аромат цветущей сакуры. Кровать, на которой она лежала, сама по себе была произведением искусства — резное красное дерево, инкрустированное перламутром и нефритом. Балдахин из тончайшего шёлка ниспадал каскадом создавая интимный полумрак. Под головой — не подушка, а изящный валик, расшитый золотыми нитями.

В углу комнаты, на изящном столике из чёрного дерева дымилась чашка с каким-то отваром распространяя тонкий, горьковато-травяной аромат. Рядом лежал веер из сандалового дерева с тончайшей резьбой — настоящий шедевр достойный императорской коллекции. Взгляд Валентины Петровны упал на огромное напольное зеркало в тяжелой бронзовой оправе украшенной драконами пожирающими жемчужины. Зеркало было таким чистым и гладким, каких в ее мире не делали даже в самых дорогих мастерских. Она приподнялась на локтях — тело слушалось легко, без обычной старческой ломоты в суставах, посмотрела в отражение. Из зеркала на неё смотрела миловидная блондинка лет двадцати. Огромные зелёные глаза в обрамлении длинных, пушистых ресниц смотрели с удивлением и недоверием. Тонкий, чуть вздернутый нос, нежные губы бантиком, фарфоровая кожа, которую, кажется, никогда не касался загар.

Я красивая, — подумала старушка разглядывая свое отражение. Оно было чужим, но почему-то уже начинало ощущаться своим. Взгляд скользнул ниже. Пышная грудь приветливо выпирала из-под оборок белоснежной ночной сорочки из тончайшего шёлка расшитой по вороту мелкими жемчужинами. Валентина Петровна подняла левую руку. На безымянном пальце красовалось внушительное обручальное кольцо — массивное золото с крупным розовым жемчугом окруженным россыпью рубинов.

Определённо императорская драгоценность.

Значит, я замужем. По идее, я живу во дворце своего супруга, — логика бывшей выпускницы острова Хильд включилась на полную мощность, она осторожно пощупала плоский, упругий живот.

Я не беременна, что меня безусловно радует.

А еще, у меня очень болит голова.

Я хочу знать, что случилось с прежней хозяйкой тела?

Валентина Петровна закрыла глаза пытаясь сосредоточиться на воспоминаниях Адельфины, картинки прошлого обрушились водопадом образов, звуков и запахов...

Меня зовут Аделина Лонг. Я законная жена императора Бао. Мой супруг — красивый молодой человек с глазами цвета темного нефрита и улыбкой, от которой у фрейлин подкашиваются колени.

Образы сменяли друг друга:

Аделина впервые входит в Врата Небесного Спокойствия, придворные шепчутся за её спиной; вот она сидит рядом с императором на троне в виде золотого дракона, её европейское лицо выделяется среди сотен азиатских, как белая роза в поле пионов; вот императрица Киао гладит её по голове, в глазах матери читается странная смесь любви, вины и страха.

Глава 3 “Тени Нефритового трона”.

Воспоминания текли сквозь сознание мутным потоком, но теперь в них отчетливо проступали тревожные ноты. Вот злой шепот за спиной в галерее Девяти Драконов — резкие, шипящие слова, которых Адель не понимала, но интуитивно боялась. Вот взгляд из-за колонны в тронном зале — полный такой концентрированной ненависти, что даже сейчас, будучи лишь призраком в чужой памяти, Валентина Петровна съежилась. А вот самое страшное: заклинание, которое кто-то нашёптывал над чаем с лотосовым отваром — древние слова, от которых воздух вокруг чашки начинал мерцать и холодел край фарфора.

Адельфина была трусихой, — с неожиданной резкостью подумала пенсионерка перебирая чужие воспоминания, как старые фотографии, — она боялась собственной тени. Я вообще удивляюсь, как Адель так долго прожила в чужом пространстве, на чужой территории ее супруга. Каждый шорох заставлял её вздрагивать, каждый косой взгляд — вжимать голову в плечи. Не женщина, а тростника на ветру.

И действительно, образ прежней Адель вызывал старушке смешанные чувства: тоненькая, бледная, с вечно опущенными глазами, она передвигалась по дворцу бесшумной тенью стараясь занимать, как можно меньше места, словно извинялась за само свое существование.

Но самое удивительное — почему? Почему она позволяла так с собой обращаться, когда у неё была такая воинственная мать?

Императрица Киао — вот это была женщина. В памяти Адель сохранились отрывочные, но яркие картины: как мать входит в зал, придворные падают ниц не смея поднять глаз; как одним движением брови она останавливает многоголосый спор министров; как её пальцы, унизанные нефритовыми кольцами, спокойно сжимают рукоять цзяня — прямого меча, которым она владела не хуже любого полководца.

Во дворце вдовствующей императрицы к Адель относились как к юной королеве, — всплыло в памяти. И это была чистая правда. Там, в Западных покоях, где правила Киао, никто не смел даже косо посмотреть на её дочь. Слуги кланялись ей в пояс, фрейлины наперебой предлагали угощения, стража брала под козырек при одном лишь появлении Адель. Там она была в безопасности.

С тонкой хрупкой на вид Киао шутки плохи. Она захватила власть у своего престарелого супруга огнем и мечом, без жалости и упрека.

Валентина Петровна, прожившая долгую жизнь и видевшая всякое, мысленно сняла шляпу перед сильной женщиной. Картины прошлого разворачивались перед её внутренним взором, как свиток с кровавой тушью.

Киао начинала, как обычная наложница — всего лишь одна из многих в гареме старого императора. Красивая, умная, но безродная. Никто не ставил на неё и ломаного гроша, волей случая она родила сына. Когда старый император, размягченный годами и болезнями, уже одной ногой стоял в могиле, законная императрица и её клан решили убрать конкурентку вместе с наследником.

Красотка никого не жалела, ведь в случае проигрыша её сыну наступила бы пизда, — Старушка усмехнулась про себя старой, как мир, истине, — в политике нет места жалости, есть только победа или смерть.

Из старшей наложницы в Повелительницу мира — конечно, сильное заявление, но….

Кто посмеет его оспаривать?..

В моем мире говорили: называйте меня хоть хуем, главное сосите почаще. Киао действовала ровно по тому же принципу: власть принадлежит тому, кто способен ее удержать. А она была способна.

Особенно ярко в памяти Адель отпечаталась история, ставшая притчей во языцех при дворе. История казни той, кого при дворе боялись называть иначе, как шепотом.

Так вот, в своем время Ки, (мне так проще ее называть), безжалостно расправилась со своими врагами, особенно меня впечатлила казнь ядовитой змеи Эта-СуКа-На-Комоде. Я едва не поперхнулась мысленно пытаясь выговорить это имя. Фу, бля, чуть сказала. Мне вот правда интересно, как звали её отца? 😂

СуКа устроила покушение на сына Киао, рыпнулась на последок. Я не могу точно сказать, чем руководствовалась пустоголовая китайская кукла. Надеждой на удачу? Глупостью? Отчаянием? Ее вооруженное нападение не удалось, мама Ки действовала молниеносно.

В памяти всплыли обрывки: как императрица сама, с мечом в руках, вела дворцовую стражу на подавление мятежа; как её глаза горели холодным пламенем; как она стояла на крепостной стене, ветер развевал её одежды, а внизу армия бунтовщиков таяла под ударами верных войск.

Ки наваляла люлей сопернице, вышла во главе армии, ее лютое войско победило всех. А потом была казнь. Я даже через призму чужих воспоминаний, почувствовала холодок, пробежавший по спине юной принцессы. Эту сцену Адель увидела случайно, спрятавшись за колонной, но запомнила навсегда.

На-Комоде сначала отрезали руки длинными, изогнутыми ножами, похожими на те, что используют для разделки рыбы. Она кричала так, что уши закладывало. Потом ноги, она уже не кричала, только хрипела и дергалась, как кукла с порванными нитями. Потом язык, чтобы не могла проклинать императорский род. Окровавленный обрубок, еще живой, шевелящийся, бросили в свинарник. Свиньи, огромные черные животные с острыми клыками, долго не церемонились.

Что стало с сыном бунтовщицы Адель не вникала, я тоже не буду. Себе дороже, я так полагаю. В памяти остался лишь смутный образ мальчика лет десяти, которого уводили куда-то в подземелье…

Устрашающая месть бунтовщицы стала предупреждением для всех. Во время правления мамы Ки больше никто даже не пытался мутить воду.

После жестокой казни при дворе воцарилась тишина полная страха и уважения. Киао правила железной рукой, империя Цзы процветала под ее неусыпным контролем.

Мама у меня огонь, — с неожиданной гордостью подумала Петровна, перебирая воспоминания, — Адельфина однозначно пошла в отца.

Память подкинула старушке смутный, размытый образ: высокая фигура, светлые волосы, непривычная одежда. Глаза, похожие на её собственные — зеленые, как весенняя трава. Запах моря и неведомых земель.

Глава 4 “Праздник Сотни Фонарей”.

Воспоминания текли дальше, старая Хищница Вальтер закрыв глаза позволяла им омывать своё сознание воспринимая чужую жизнь, как развлекательно-познавательный фильм. Иногда, слишком мелодраматичный, иногда, откровенно скучный, но сейчас — сейчас начиналось самое интересное. Память Адельфины вдруг расцвела красками, звуками, запахами — такими яркими, что Валентина Петровна на мгновение забыла, где находится, она словно провалилась вглубь чужого тела, в тот вечер, когда всё вокруг горело золотом и огнем.

Праздник Сотни Фонарей.

Империя Хуа отмечала день рождения своего императора — двадцать пять лет властителю Нефритового трона. Двадцать пять лет назад родился Бао, Сын Неба, Повелитель Поднебесной, вся страна ликовала. Тронный зал преобразился до неузнаваемости. Огромные бумажные фонари — сотни, тысячи фонарей парили под потолком окрашивая пространство в тёплые оттенки красного, желтого, оранжевого. Каждый фонарь был расписан искуснейшими каллиграфами: иероглифы долголетия, счастья, богатства, плодородия вились по шёлковой бумаге, как золотые змеи. Колонны, поддерживающие своды зала обвивали резные драконы из красного лака с позолотой, их глаза, инкрустированные крупными рубинами сверкали в свете тысяч свечей создавая иллюзию, как будто чудовища шевелятся, следят за каждым движением гостей. Пол устилали парчовые дорожки с вышитыми серебряной нитью пионами — цветами императорского рода. По бокам дорожек, на низких столиках из черного дерева, инкрустированных перламутром дымились благовония: сандал, мускус, корица. Ароматы смешивались, создавая пьянящий, дурманящий букет, от которого кружилась голова.

Гости прибывали. Знатнейшие роды империи, вассальные князья из дальних провинций, послы соседних государств — все стекались в тронный зал для того, чтобы засвидетельствовать почтение молодому императору. Их наряды поражали воображение. Мужчины в парчовых халатах, расшитых золотыми драконами — количество когтей на драконе строго регламентировалось титулом. Женщины в многослойных шёлковых одеждах, где каждый слой имел своё значение: нижний — цвет целомудрия, средний — цвет преданности, верхний — цвет власти. Головы знатных дам украшали сложнейшие конструкции из шпилек, цветов, нефритовых подвесок — настоящие произведения искусства, стоили целые состояния.

Адельфина стояла чуть поодаль от трона, как и полагалось императрице, но краем глаза Валентина Петровна заметила: ее место было не рядом с мужем, а сбоку, почти наравне с высшими наложницами. Очередное унижение, тщательно замаскированное под традицию. Но сейчас это было неважно. Потому что началось действо.

Музыка грянула неожиданно, хотя казалось, что музыканты только настраивали инструменты. Гуцинь, пипа, эрху, бамбуковые флейты — десятки инструментов слились в торжественную, величественную мелодию, от которой по коже побежали мурашки.

В центр зала выплыли танцовщицы. Их было двенадцать человек по числу месяцев в году. Одинаково высокие, одинаково стройные, в длинных шелковых рукавах, достающих до пола. Рукава расшитые золотыми нитями и мелкими жемчужинами, взлетали в воздух, когда девушки начинали движение, создавая иллюзию крыльев небесных фей. Танец назывался "Пробуждение дракона".

Танцовщицы двигались плавно, текуче, как вода в горном ручье. Их тела изгибались, руки переплетались, длинные рукава рисовали в воздухе замысловатые узоры. То они расходились, то сходились вместе, образуя живой водоворот из шёлка и золота. Адельфина, а вместе с ней и старушка, завороженно следила за танцем. Каждое движение было выверено до миллиметра, отточено годами тренировок. Девушки не просто танцевали — они рассказывали историю. Историю о том, как из тьмы рождается свет, как спящий дракон пробуждается ото сна, чтобы взлететь к небесам.

И вот, когда танец достиг апогея, когда музыка зазвучала особенно пронзительно и торжественно, двери в дальнем конце зала распахнулись. Вошел император Бао. Валентина Петровна, даже сквозь призму чужих воспоминаний, мысленно присвистнула. Адельфина не врала — красавчик был хоть куда. Высокий, статный, в золотом халате, расшитом девятикоготными драконами — только император имел право на девять когтей. Голову венчала сложная корона из черного лака с нефритовыми пластинами, спускающимися на лоб и виски. Лицо — точеное, с правильными чертами, смугловатой-золотистой кожей, глаза в подводке, отчего взгляд казался особенно глубоким и пронзительным. Он шёл медленно, величественно, ступая по парчовой дорожке, придворные склонялись перед ним, как трава под ветром. Мужчины падали ниц, женщины приседали в глубоком поклоне, опуская глаза. Старушка, наблюдая торжественную картину, хмыкнула про себя:

Ну точно павлин. Ещё бы хвост распустил.

Но в том, как двигался Бао, чувствовалась порода. Настоящая императорская кровь, воспитанная с пелёнок в сознании собственного величия. Он не шёл — он плыл над землёй, едва касаясь ее подошвами расшитых жемчугом сапог. За ним следовали телохранители — рослые воины в доспехах из буйволовой кожи, с длинными прямыми мечами на поясах. Их лица были бесстрастны, глаза смотрели прямо перед собой, но старушка знала: они видят всё, каждое движение в зале, каждый косой взгляд, каждую тень.

Главное действо разворачивалось не внутри, а снаружи.

— А теперь, — провозгласил распорядитель церемоний, его голос звенел под сводами зала, — Сын Неба почтит своим присутствием праздник на озере Нефритовой Лотоса!

Гости потянулись к огромным резным дверям, ведущим на террасу, а оттуда — к искусственному озеру, разбитому перед дворцом. Валентина Петровна вместе с Адельфиной вышла под открытое небо, то, что она увидела, заставило ее забыть обо всём.

Озеро Нефритового Лотоса сияло огнями. Тысячи плавучих фонариков в форме цветов лотоса покачивались на тёмной воде, отражаясь в ней, как звёзды в ночном небе. Каждый фонарик горел ровным, тёплым светом, казалось, озеро превратилось в кусок неба, упавший на землю. На противоположном берегу возвышалась огромная конструкция из бамбука и шёлка — дракон длиной в пятьдесят метров, сотканный из тысяч разноцветных лоскутов. Внутри него горели фонари, отчего дракон светился изнутри, переливаясь всеми цветами радуги. Император поднял руку — и дракон ожил. Сотни слуг, спрятанных внутри конструкции, пришли в движение. Дракон зашевелился, закрутился, взлетел над землёй на веревках, которые тянули десятки людей. Он извивался в воздухе, раскрывал пасть, сверкал глазами — огромными хрустальными шарами, внутри которых горели яркие факелы.