Измена. Без права на прощение.

Глава 1

Солнце струилось, раскидывало лучи по древнему полу из изумрудных, багряных, сапфировых пятен сквозь витражи Собор Парижской Богоматери. Счастливая невеста стояла в эпицентре сияния в тяжелом от шелка и кружева белоснежном, сшитым вручную специально на заказ платье, на голове девушки тиара из фамильных бриллиантов старинного клана Рево. Софи ощутила твердое, уверенное прикосновение жениха Габриэля Люмьер.

Мой любимый, мой финал, моя опора рядом. Какой же он у меня красивый в черном смокинге, его улыбка обещает мне тысячу и одну ночь любви в нашем замке в Провансе.

Музыка Баха, подхваченная органом, вздымалась к готическим сводам, унося с собой их клятвы любви и верности.

— Я согласна, — чистый, звонкий, искренний голос невесты нарушил тишину, девушка непроизвольно увидела слезы в глазах матери, гордую улыбку отца, благословение парижской элиты в первых рядах.

Софи Люмьер казалась идеальной картинкой из сказки.

Банкет в отеле «Ритц» был достоин полотен Саламандра. Хрусталь звенел тихой симфонией, смешиваясь со смехом и шелестом платьев. Шампанское «Cliquot» текло рекой. Софи парила по залу под руку с мужем, Габриэль что-то шептал ей на ухо, девушка закидывала голову назад, смеялась легким, серебристым смехом, в тот момент ее сердце было похоже на идеальное воздушное, сладкое, невероятно хрупкое безе.

— Моя прекрасная мадам Люмьер, — Габриэль поднял бокал, — я хочу сказать тост! Дорогие друзья, я хочу выпить за нашу долгую, счастливую жизнь, как в сказке!

— Виват!!!

Софи пригубила шампанское, пузырьки щекотали небо, ледяная струйка прошла внутрь к хрупкому безе, в этот момент она почувствовала небольшую, почти невидимую трещину, едва уловимый холодок там, где должно было быть только тепло. Девушка тут же отбросила неприятное чувство, списала на волнение…

Перед тем как покинуть банкет для короткой фотосессии девушка на секунду зашла в дамскую комнату, отделанную розовым мрамором, посмотрела в отражение зеркало — на нее смотрела невеста с сияющими глазами в ослепительном наряде, женщина в белом, с идеальной укладкой, безупречной улыбкой.

Прощай, Софи Рево…

Счастливая, наивная, доверчивая новобрачная даже не подозревала о том, что она скоро умрет, на свет появится кто-то другой, тот, кому предстоит скоро узнать о том, что даже самая прочная золотая оправа может скрывать треснувшее стекло.

О том, что под ледяной гладью идеального шампанского иногда таится горькая отрава.

Девушка вышла из позолоченной тишины будуара, каблуки стучали по винтовой лестнице для прислуги — короткому пути в главный зал. Воздух сменился: от аромата лилий и пудры — к запаху старого камня, воска и пыли. Девушка приподняла подол платья, и вдруг замерла…

Из-за приоткрытой двери в комнате для хранения инвентаря, расположенной в полутьме под лестницей, доносились неприличные, влажные, прерываемые тяжелым дыханием, приглушенные странные звуки.

Софи не хотела подсматривать, однако, ноги девушки предательски сделали шаг вперед по холодному каменному полу. Полоска света выхватила из мрака сюрреалистичную картину, от которой кровь застыла в жилах, мир сузился до размеров щели…

На массивном дубовом столе, заваленном смятыми чехлами от стульев, лежала Марианна, сестра-близнец девушки:

— Габ, трахай меня, о-да!!! — задранное до талии платье, точная копия свадебного наряда новобрачной обнажило бледную кожи шаболды.

— Мари, что ты творишь, нас могут увидеть… — Габриэль не собирался прекращать поступательные, мерзко-ритмичные движения.

— Габ, я хочу тебя, мне невтерпеж… — выдохнула Марианна, шкурлюга обвила ногами шею любовника, — я одела платье, как у сестры, у нас одинаковые прически, нас невозможно отличить…

От кощунственного спектакля Софи свело желудок.

Мой муж, моя опора…

Лицо любимого, час назад источающее обожание было искаженно низменной, животной гримасой удовольствия.

Габриэль наклонился, прикусил мочку уха хуесоски, следующий шёпот прозвучал для Софи громче органа в соборе:

— Мари, вы разные… Моя дорогая, ты гораздо круче моей жены. Драная курица просто картинка, пустое место, а ты… Милая, ты живая, сексуальная, горячая кошечка. Я безумно тебя хочу!..

— Любовь моя, тогда почему ты женился на Софи? — Марианна впилась ногтями в плечи любовника

— Родная, так получилось… — фыркнул Габриэль, как будто член говорил о досадной формальности, о нелепой оплошности, — ваше имя, связи… Мой отец настоял, чтобы я женился конкретно на самой воспитанной, интеллигентной девушке из семьи Рево. По словам словам моего благовоспитанного батюшки у меня должно быть все самое лучшее, включая жену. Мадемуазель Софи, является эталоном совершенства. Любовь моя, твоя сестра очень правильная, истинная леди, меня от нее тошнит! Мари, ты другая, полная противоположность твоей скучной, неинтересной, местами насквозь фальшивой копии. Радость моя, я даю тебе слово, в наших отношениях ничего не изменится, я люблю, я выбираю только тебя!

Эдораст продолжил яростно вбиваться в тело любовницы в пыльном чулане, в двадцати шагах от бального зала, где сотни людей пили за «вечную любовь» новобрачных..

— Трахай меня ещё и ещё… — взвыла Марианна, шкурлюга откинула голову назад, наслаждение на её лице было агрессивно-демонстративным. Профиль мразоты в полоске света был абсолютной, искаженной, оскверненной копией близняшки.

Софи не помнила, как оторвалась от двери, казалось, взгляды сестер неминуемо встретятся…

Но нет, Марианна видела только Габриэля. Шлюхенция чувствовала себя победительницей, укравшей главный приз прямо из-под носа у своей идеальной копии.

Звуки доносились с прежней отчетливостью: смачные шлепки кожи о кожу, хриплый стон Габриэля, довольный смешок Марианны. В ушах девушки стоял оглушительный звон, перед глазами плыли круги.

Девушка физически ощутила, как внутри что-то треснуло, разорвалось, рассыпалось на миллиард ядовитых осколков огромное, хрупкое, воздушное безе счастья. Ее мир, будущее, вера в любовь было всего лишь грязной, разыгранной декорацией, лживой ложью.

От автора.

Дорогие читатели!

Я приглашаю вас в мою новую историю ”Измена. Я найду тебя, мразь!”

Глава 2

Софи с ноги открыла дверь, полоска света из зала расширилась, тем самым вырвав сцену из полумрака, представила предателей в их отвратительной наготе.

— Суки, прошу прощение за беспокойство!

Габриэль замер, гнида выглядел не как человек, застигнутый врасплох, а как механизм, у которого внезапно выдернули вилку из розетки. Тело члена замерло в вульгарно-ритмичной позе, на лице контрацептива застыл генитальный микс из испуга, растерянности и тупой животной похоти. На мгновение в глазах хуеверта промелькнуло нечто, похожее на стыд. Неприятное чувство тут же утонуло в панике. Гандон был пойман с поличным в момент самого низменного, грязного предательства.

— Любимая, ты не правильно нас поняла… — херовый аргумент, главное вера в себя.

А вдруг прокатит?...

Плохо когда член заменяет мозги.

Прям беда…

Печальная печаль.

Хорошо казаться, быть тупым Эдорсатом.

А я тут не причем, совсем тут не причем.

Я в домике, блядь.

— Мой возлюбленный бывший муж, мне бы не хотелось тебя огорчать, но, я боюсь твой номер не прокатит! Завтра я подам на развод!!! — Софи смачно плюнула в рожу предателя, — теперь ты, — разгневанная девушка обратилась к сестре, — Мари, как ты посмела трахаться с моим мужем на НАШЕЙ свадьбе?!! Ты… ТВАРЬ!!! Дрянь!!! Безмозглая шюха, ты подумала о родителях?!!! Я конечно понимаю несомненно печальный факт, что у тебя пизда место головы, но! Милая, ты забыла подумать??? Я не говорю переживать обо мне… Я просто в целом…

Марианна даже не шелохнулась, мразь лишь медленно повернула голову к сестре, на её лице не было ни ужаса и стыда, только лишь раздраженная, брезгливая досада, словно её оторвали от важного дела. Шюхенция не соизволила убрать руку с бедра любовника, напротив, она демонстративно, с вызывающей небрежностью, продолжила ласкать член Габриэля.

— Сестра, как ты посмела прервать наш великолепный секс?!! Неужели тебе непонятно, что ты нам мешаешь?!! — голос вафлистки прозвучал хрипло, но чётко. Марианна не чувствовала панику. Какая восхитительная самоуверенность! — я хочу кончить с моим любимым! — дрянь совершенно не стесняясь Софи гладила киску, замутненный от похоти и откровенного торжества взгляд прямо смотрел в глаза сестры. Это был не просто жест — это был акт осквернения их близости, их крови, самого понятия семейного родства. В воздухе повис густой, приторный, как испорченный парфюм запах пота, похоти и предательства.

Габриэль наконец опомнился, контрацептив резко отстранился от хуесоски, поспешно натянул на себя брюки, лицо Гандона было багровым от смеси стыда и ярости:

— Родная, я совершил ошибку…

Софи почувствовала липкую, удушающую сладость успокаивающую ее долгие года их отношений, Эдораст протянул руку к жене, сделал шаг вперед…

— Не смей ко мне прикасаться!!! — девушка непроизвольно отошла от предателя, — ты для меня больше не существуешь!!! Габ, я тебя ненавижу!!! А ты! — новобрачная не прервала зрительный контакт с сестрой, — как минимум, ты должна передо мной извиниться! Сестра, ты ничего не хочешь мне сказать?!!

Шлюхенция с легкой, презрительной улыбкой демонстративно медленно сползла со стола, с отвратительной небрежностью поправила платье, точную запачканную копию свадебного наряда Софи.

— Любимый, зачем ты врешь жене?!! Или ты правда считаешь меня “ошибкой”??? Габ, скажи мне честно прямо глядя в глаза. Я ДЛЯ ТЕБЯ “ОШИБКА”?!! — Марианна, как собственность обняла Габриэля.

— Нет, — признался мудак.

— Софи, твой муж любит только меня! Ваша свадьба просто формальность для его палочки. И, кстати говоря, мы трахались в твоем замке в Провансе в ТВОЕЙ спальне, на ТВОЕЙ постели пока ты примеряла свадебное платье у мадам Шанталь!!!

Каждое слово мерзавки являлось иглой, воткнутой в ещё живую, трепещущую плоть. Софи почувствовала, как по спине пробежала волна тошноты, рука невесты инстинктивно потянулась к животу, к крошечному, беззащитному существу внутри, для которого мерзкий мир должен был стать домом.

— Мари, я жду ребёнка. Тебя ничего не смущает??? – тихий, лишенный гневной интонации голос девушки прозвучал, как обвинение, как констатация чудовищной, абсурдной ошибки вселенной.

На лицах предателей поданная информация отразилось по-разному. Габриэль побледнел, в его глазах мелькнул не расчёт, а настоящий, животный страх. Страх перед последствиями, перед скандалом, перед тем, что его безупречно выстроенный мир дал трещину.

Марианна коротко, звонко рассмеялась, как будто шлюхенция услышала самую остроумную шутку в мире:

— О, Боже! —мразь прижалась к Габриэлю, — как мило. Сестра, придумай что-нибудь новенькое, куда более интересное! Ты решила привязать к себе мужа ребёнком? Софи, ты наивная дурочка с переулочка. Ты думаешь, твоя наглая ложь что-то изменит? — лицо Марианны исказила гримаса откровенной брезгливости, — сука, посмотри на себя. Ты стоишь передо мной в дурацком платье, со своим придуманным на ходу ребёнком… Ты реально думаешь, что твоя ложь имеет для нас какое-то значение? Мы с Габриэлем настоящие. Это, — курва жестом обвела пыльный чулан, — и есть жизнь. А ты, моя дорогая, просто красивая обложка для нашей истории. Софи, сделай нам одолжение, закрой дверь с той стороны. Иди на хуй, проще говоря, пока я даю тебе шанс сохранить достоинство!

Софи вдруг резко остыла, гнев и стыд покинули девушку, она почувствовала лишь всепоглощающую, физическую мерзость.

Мерзость от воздуха, насыщенного дыханием предателей.

Мерзость от их прикосновений, которые еще секунду назад были так переплетены.

Мерзость от того, что ее тело, вынашивающее новую жизнь, стало свидетелем грязи предательства.

Софи посмотрела на Габриеля в последний раз. Муж с обожанием и страхом любовался ее сестрой с таким видом, с каким раб смотрит на капризного хозяина. В его искреннем, полным любви взгляде заключалась откровенная правда, гораздо страшней любой измены.

Девушка не сказала больше ни слова, девушка развернулась и вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Глава 3

Габриэль оперся о край стола, герой любовник, мачо-мэн от хуя уши все еще не мог перевести дыхание. Стыд, адреналин медленно уступили место для привычной, удобной реальности в королевстве лжи и предательства, там, где единовластно правила сука-Марианна. Мысль о ребенке пробила железобетонную брешь, нарушила покой конченного контрацептива.

От автора. (Прям беда, скупая мужская слеза пробежала по моей щеке, пишу блядь и плачу 😅. В идеале у всех на глазах должны появиться слезы сочувствия к Гандоше — это сарказм, разумеется. Габриэля впереди ждет Ад. Если уж мне противно от прочитанного… 😁 Самые кровожадные будут впечатлены. Я гарантирую.)

— Мари, твоя сестра носит моего ребенка… Мне кажется, она не врет, — в предателе вдруг резко, неожиданно проснулись, скрипнули где-то на дне души, как ржавый механизм, дремучие, первобытные остатки сконструированной обществом совести. Точно не любовь к жене, подобного чувства у Гандоши никогда в помине не было. Скорей — это было смутное потрясение инстинкта собственника, разбуженное мыслью о семени, о продолжении рода, которое теперь было связано с «не той» женщиной, — я не один год знаю Софи, моя жена патологически честная девушка, — в отличие от тебя, Мари, хотел было сказать Габриэль, но, благоразумно промолчал, не закончил дельную мысль.

Марианна резко дернулась, как от удара хлыста, обернулась к любовнику, лицо сукенции, точная копия Софи, лишенное наивной мягкости озарилось выражением искреннего, почти детского недоумения:

— Милый, даже если моя сестра нам не напиздела… Я допускаю подобную хуевую мысль. Скажи мне, это что-то меняет в наших отношениях? — голос шлюхенции был легким, почти воздушно-будничном, как будто речь шла не о ее будущем племяннике, а о чем-то несущественном, о том, что абсолютно не имеет значение, — Габ, я тоже от тебя залетела, моя беременность для тебя не секрет. Мне кажется, что мы с тобой обо всем договорились. Ты разведешься с Софи через определенный срок, после того как наш папочка подпишет нужные для твоего отца бумаги по слиянию, — шкурлюга погладила член любовника, — наш договор остается в силе, не так ли?.. — холодные, отточенные сталью голубые глаза мразоты без тени сомнения впились в лицо любовника.

Гандоша, как собственно и всегда, не смог противостоять любовнице, она, как удав гипнотизировала его, как кролика. В присутствии Гадины искаженная похотью реальность с беременной законной женой рассыпалась в прах:

— Да… Мари, ты мой наркотик, мой закон. Любимая, ты моё оправдание, ради тебя я готов на все!

На губах Марианны расцвела медленная, сладострастная улыбка, сукенция провела рукой по еще влажным от поцелуев губам любовника:

— Любовь моя, ты только посмотри, как все удачно получилось! Софи узнала правду о наших тайных отношениях. Ну и хуй с ней! Теперь, мы соединим наши судьбы гораздо быстрее. Габриэль, нам с тобой не придётся так долго ждать.

В глазах Гандоши вспыхнул огонёк азарта. Пожар зажигался каждый раз, когда любимая говорила ему о тайных планах, обходных путях, о такой сладкой, но и в то же время, возбуждающей опасности:

— Мари, у тебя появилась идея? — сходу догадался конченный контрацептив.

— Да.

— Моя милая проказница, не томи, расскажи, что ты придумала.

— Габ, я предлагаю сохранить интригу, — томный, многообещающий взгляд вафлистки говорил о мстительном коварстве, — родной, тебе понравится мой сюрприз. Я обещаю… — шлюхенция медленно, с театральной грацией, опустилась на колени перед Гандошей, пыль на каменном полу мягко осела под ее коленями. Руки твари расстегнули брюки любовника, желанный, возбужденный член-трофей во всей красе предстал перед глазами сукенции.

— Мари…

— Я хочу тебя…

— Возьми его в рот… Пососи…

Шлюхенция властно посмотрела снизу вверх на Гандошу, в ее оральной ласке не было нежности, миньет был демонстративно-требовательным. Марианна заглатывала член, как вакуумный пылесос, она не просто хотела отвлечь Габриэля каждым движением, каждым звуком, слой за слоем, тварь стирала, переписывала его реальность, все, что было связано с сестрой, с её беременностью, с их «браком». Мразота утверждала свою абсолютную победу. Змея не чувствовала унижение, в данный момент, она была королевой принимающей дань.

Габриэль закрыл глаза, откинул голову назад, уперся затылком в холодный каменный выступ стены. Последний островок напряжённости, тень от слов о ребёнке, растворились под волной грубого, незамысловатого наслаждения. Мысли о жене, о будущем, о последствиях превратились в далекий, невнятный шум, заглушающий куда более важными, насущными ощущениями.

— Соси… соси… возьми мой член в твой сладенький ротик еще поглубже… — голос Гандоши сорвался на низкий, хриплый стон, лишенный какой-то либо элегантности. Габриэль запустил пальцы в идеальную, теперь растрепанную прическу шлюхенции, мачо-мэн от хуя уши правильно направлял любовницу за гриву, — родная, мне с тобой так хорошо… Твои пухлые губки, ловкий язычок на моем стволе… Не останавливайся!.. Трахай меня язычком… Любимая, рядом с тобой я испытываю наивысший кайф!.. Мари, моя волшебница, заглоти конфетку целиком, имей меня… Да, да, да, вот так!.. Именно так… Я сейчас кончу тебе в рот…

Слово «родная» было кощунством в тысячу раз более страшным, чем все предыдущие измены предателей. Оно принадлежало исключительно Марианне. Только ей одной. Софи и её возможный ребёнок были не просто забыты – они были аннулированы, стерты животным актом в пыльной комнате под лестницей, под смех и стоны, подчинявшиеся лишь законам плоти и похоти.

За дверью, в большом свете, всё ещё лилось шампанское, звучали тосты за «молодых». Мир продолжил праздновать красивую ложь, даже не подозревая о том, что ее основа уже пропиталась ядом, а ее творцы в этот самый момент, спрятавшись во тьме, с наслаждением лепили из грязи и предательства своё новое, “светлое” будущее…

Глава 4

В пыльном воздухе, пахнущем теперь не просто затхлостью, а чем-то густым, животным и окончательным, Габриэль медленно пришёл в себя. Тяжёлое, ленивое удовлетворение разлилось по жилам Гандоши, вытесняя последние призраки тревоги. Контрацептив лениво потянулся, кости хрустнули с блаженным звоном, влюбленный взгляд в очередной раз мысленно трахнул Марианну. Шлюхенция поправила платье с гордым видом победительницы, как будто она только что сошла со страниц глянца, а не закончила дикий, похабный отсос на грязном столе.

— Милая, давай вернёмся в зал, — галантный кавалер протянул руку возлюбленной, — наше долгое исчезновение стало заметным. Любимая, мы с тобой, как всегда несколько увлеклись.

Марианна не двигалась, голубые лучистые глаза исказила холодная, расчетливая чернота:

— Родной, ничего не бойся, — сладкий шепот шлюхенции был сладок, как испорченный сироп, ядовитым, как цианид, — я больше, чем уверена в том, что моя гордая придурошная сестра не рассказала родителям о нашем “занимательном со всех сторон приключении”. Свадебный банкет пройдет по без громких ссор и омерзительных выяснений отношений, Софи скорей наступит себе на горло, проглотит гордость и свое «мнимое достоинство», оставит наш сладкий адюльтер за кадром. Унылое говно НИКОГДА не опозорит благородное семейство Рево отвратительным публичным скандалом.

— Тогда лады… — облегченно вздохнул Гандоша, — Мари, мне бы не хотелось раз и навсегда испортить отношения с твоими родителями. Жан-Франсуа Рево…

— Мне похуй на семью! — резкие, отрывистые слова сукенции прозвучали, как выстрел, с безупречно красивого лица на мгновение сползла лицемерная маска обнажив голую, искривленную сталь ледяной, уничтожающей ненависти, — Габриэль, я люблю только тебя! Мне больше никто не нужен! Для матери я всегда была пустым местом. Приличной тенью, приложением к идеальной сестре. «Посмотри, как Софи играет на пианино». «Софи так изящно держит спину». «Софи поступила в Сорбонну», — Мари передразнила тонкий, высокий голос матери, в её пародии была такая точная, выстраданная жестокость, что даже Габриэлю стало не по себе, — а я? Я была той, которая «тоже хорошо старается». Той, которая «могла бы стать такой же идеальной, в том случае, если бы я приложила огромные усилия, как моя придурошная сестра». Я никогда не хотела быть, как Софи! Я сука личность! Отдельная от китайской подделки, ебаный в рот! Софи — любимица отца. Его наследница, его продолжение, его маленькая принцесса с правильными мыслями и безупречными манерами. Родители всегда видели, замечали, лелеяли исключительно успехи зануды! А мои успехи? Мои победы? Моё существование? Для них я была… фоном. Живым, дышащим фоном для сияющего портрета безупречной истинной леди мадемуазель Софи Рево! — в глазах Марианны горел чистый, неразбавленный огонь презрения, казалось, она может сжечь камень, — Габ, для моих родных я никто, меня зовут никак. Я с раннего детства ненавижу сестру не за игрушки и платья, у нас все было одинаковое в равной степени, я никогда не в чем не знала отказ. Я ненавижу Софи за каждый гордый взгляд отца обращенный в ее сторону, за улыбку матери адресованную только ей. За воздух, который, как мне кажется, она вздыхает наиболее правильно и чисто… Я мечтаю занять место сестры не только в твоей постели, дурак. Я мечтаю занять место Софи во всем мире, я хочу стереть её с retina! Для всех было бы лучше, если бы моя сестра умерла в утробе матери, в этом радостном случае родилась бы на свет одна одна-единственная неповторимая Марианна Рево!

Габриэля впервые за долгое время извращенного романа с горячей шлюхенцией охватил не восторг, а лёгкий, холодный ужас. Гандоша больше не видел в Марианне любовницу или сообщницу, пред ним предстала пустота одетая в плоть его жены. Сука десятилетиями копила яд, каплю за каплей — жесткий коктейль из зависти и мести стал ее настоящей сутью. Контрацептив вдруг четко осознал, что ее любовь к нему была не спасением, а еще одним очередным способом стереть Софи, вычеркнуть сестру из ее жизни.

Я не цель, я орудие в войне любимой против собственного отражения...

Правильная мысль, впрочем, как и страх, к сожалению, продлился лишь секундным мгновением, Гандошу снова накрыла волна пьянящего возбуждения, горячий микс животной похоти, огненной страсти и минимум любви.

Моя любимая сильная, жестокая, беспринципная сука.

Марианна заключает в себе то, что я всегда втайне от ревнивицы, хотел увидеть в ее сестре.

Мари ни перед чем не остановится, так или иначе она получит свое…

Киска жаждет получить меня…

А я до безумия хочу ее.

Истинная леди мадемуазель Рево не идет ни в какое сравнение с озабоченной нимфоманкой…

Жаркая штучка круто делает мне миньет, ее отсос наивысшее наслаждение!

Чего только стоят жаркие па Мари в нашей постели, что только любовница не вытворяет с моим членом!!!

Виртуоз, мастер, рождённая сосать!

У меня постоянно стоит, влажная от желания киска сводит меня с ума!

Наш союз с Софи для меня лишь досадная формальность, очень скоро я назову Марианну моей женой…

— Любовь моя, ты уже заняла место сестры в моем сердце, в моей голове. Милая, ты единовластная повелительница моего пениса. Я и мой болт принадлежим только тебе! — Гандоша по-хозяйски грубо взял в ладони лицо шлюхенции, горящие голубые глаза манили контрацептива в морскую бездну, — пока смерть не разлучит нас...

Марианна закрыла глаза, ласковая кошечка прижалась щекой к руке Габриэля:

— Да, я буду одна…

Любовники, союз двух пустот, с каких-то херов вдруг решили, что мир принадлежит только им двоим, а всё лишнее — в том числе невинный ребенок, разбитое сердце гордой «зануды» — должно быть стерто с лица земли. Две половинки одного целого взялись за руки, шлюхенция и Гандоша как ни в чем не бывало вышли в залитый ярким светом бальный зал…

Глава 5

Софи не сбежала, как и предполагала Марианна, шлюхенция отлично знала гордый, стальной характер сестры. Софи не сорвалась в безумный бег по мраморным коридорам. Расстроенная девушка вышла, шаг за шагом, механически, как кукла с перерезанными нитями миновала зеркальные стены, в которых отражалось призрачное подобие невесты в белом. Софи не видела себя, она видела лишь пыльный полумрак, сплетенные тела любовников и наглую, победоносную улыбку сукенции. Зимний сад встретил её влажным, тёплым дыханием, резко контрастирующим с ледяной пустотой внутри. Аромат жасмина, гардений и влажной земли висел в воздухе густым, удушливым покрывалом. Под стеклянным куполом, усыпанным звездами парижской ночи, царила искусственная, хрупкая вечность. Идеальная декорация для идеальной лжи.

Софи дошла до каменной скамьи, скрытой в тени раскидистого фикуса, опустилась на неё. Платье, шелестя, приняло её, как саван. Девушка сидела неподвижно, глядя перед собой на чашу с водяными лилиями, белые лепестки были безупречны, холодны и безжизненны, как фарфор. Горло сжал тугой, болезненный ком, глаза горели сухим жаром, но слезы — естественная реакция на боль — не давали о себе знать. Внутри все застыло, превратилось в огромную, зияющую пустоту, на дне которой бушевала черная, беззвучная буря.

Как мне поступить?..

Что делать дальше?..

Закричать?..

Собрать гостей, привести их в мерзкий чулан, показать моим родным и близким, друзьям семьи на что способны изысканные манеры, их драгоценный Габриэль Люмьер и моя собственная плоть и кровь?

Представить на всеобщее осмеяние грязный спектакль?

Стать жалкой, униженной героиней Парижского скандала на ближайшие полгода?

Отдать мою боль, мой позор на растерзание сплетникам, чтобы завтра в светских салонах шептались:

«Бедная мадемуазель Софи Рево, представляете, невеста застукала мужа с сестрой прямо на свадьбе!

Ну и потаскуха эта Марианна…

А Габриэль… Какой удар по репутации его благопристойного отца!..»

Девушка сжала кулаки, кружева на перчатках больно впились в ладони.

Нет!

Меня растили не для публичных слёз.

Величие семьи Рево держится на умении хранить благородный фасад, каким бы гнилым он ни был изнутри.

«Достоинство, дитя моё, — это твоя последняя крепость. Его нельзя сдавать врагу, даже если враг — твоя собственная кровь», — девушка так некстати вспомнила слова любимого дедушки.

Разве мое благородное достоинство заключается в том, чтобы молчать???

Я должна проглотить измену мужа и сестры, как горькую пилюлю?

Сделать вид, что ничего не случилось, лечь в одну постель с человеком, от прикосновений которого меня тошнит?

Как жить дальше?..

Второй вопрос гораздо страшнее.

Моя счастливая, безоблачная жизнь, которой я жила до проклятого вечера предательства закончилась.

Я умерла у двери чулана, от прежней меня осталось только прекрасное, сделанное умелым скульптором в лице моего отца идеальное тело одетое в шикарное, дорогое белое шелковое платье и маленькая, новая жизнь у меня внутри.

Мой малыш зачатый в любви, которой не существовало…

Желанный ребенок — живой укор моей слепоты.

Софи положила руку на плоский живот, где под слоями шелка, кружев и собственного оцепенения, теплилось чьё-то будущее…

— Прости, — прошептала девушка в тишину, её голос прозвучал хрипло и чуждо, — малыш, прости, что приведу тебя в жестокий мир… Твой отец… — простое слово «отец» застряло в горле, обожгло его кислотой.

Представить Габриэля отцом было невозможно — это был образ из другой реальности. Теперь Софи видела лицо мужа только исключительно с неподдельным наслаждением, низменной гримасой и предательским шёпотом:

«Ты гораздо круче глупой курицы, моя дорогая…»

Марианна.

Сестра.

Мое отражение, моя первая подруга, моя тихая тень, которая, оказывается была моим зеркалом, ждущим своего часа, чтобы разбиться, поранить меня осколками.

«Я с детства её ненавижу… Лучше бы Софи умерла…»

Тело девушки пронзила первая, острая дрожь.

Это была не просто измена.

Это была война.

Война, которую вела против нее родная сестра, война на уничтожение. Габриэль был не ошибкой, не слабостью, он был союзником Марианны, ее сообщником.

Внезапно, откуда-то из глубины ледяного оцепенения девушки, поднялась волна. Сначала это была просто тошнота — физическая, мучительная. Потом к ней добавилось сжатие в груди, как будто гигантская рука сжимала ее сердце. И, наконец, накатило. Это был не плач, а что-то большее, еще более страшное. Тело Софи согнулось пополам, плечи затряслись в беззвучных, судорожных рыданиях. Звука не было — воздух вырывался прерывистыми, хриплыми всхлипами, которые она глушила, впиваясь зубами в кружева на запястье. Слёзы, наконец, хлынули — горячие, обжигающие, безостановочные потоки, слезы текли по щекам, капали на безупречный шёлк платья, оставляли темные, безмолвные пятна позора и боли.

Девушка рыдала не только из-за предательстве, она плакала о себе. О той наивной, доверчивой Софи, которая умерла сегодня. Она плакала о своей любви, оказавшейся дешевым фарсом. О мечтах, рассыпавшихся в пыль. О ребенке, который теперь был обречен на отца-лжеца и тётю-исчадие Ада. Она плакала о семье, которой у неё больше не было. О будущем, которое превратилось в черную, непроглядную пустоту. Софи плакала тихо, отчаянно, одиноко в райском уголке, поддельном рае, где цветы пахли слишком сладко, звёзды светили слишком холодно. Ее великолепная свадьба гудела вдалеке приглушенной музыкой и смехом, празднуя её крах.

Когда слезы иссякли, оставив после себя опустошение и солёное жжение на коже, девушка медленно выпрямилась, вытерла лицо тыльной стороной ладони, смазала тушь и румяна в грязное пятно. Софи посмотрела на свое отражение в темной воде пруда с лилиями: размазанный макияж, распустившиеся волосы, глаза — два огромных, тёмных озера страдания. В тишине, среди запаха цветов и собственного горя, в глубине бездонного озёра зажегся первый, крошечный, едва уловимый огонёк. Не надежды. Нет. Нечто иного.
Огонёк решения. Еще неясного, еще бесформенного. Но уже твёрдого, как камень на дне после бури. Софи не знала, как будет жить. Но она знала, что жить по-старому не сможет.

Глава 6

Свадебный бал клонился к логическому завершению, однако, Марианна так и не могла успокоиться, в шлюхе бушевала тихая, холодная ярость. Сукенция стояла в нише у огромного окна стиснув бокал с ледяным шампанским, ее взгляд, как радар, искал в толпе профиль сестры. Софи вернулась. Бледная, с странно пустыми глазами, но вернулась. Играла роль. Улыбалась. Кланялась. Каждый ее поклон, каждый вздох, каждый поворот головы являлся для Марианны длинным ножом с острым лезвием, врезающимся в нутро ее триумфа.

Тварь, я не могу допустить твое триумфальное возвращение!

Я видела, как дернулся Габриэль, когда узнал о твоей беременности!!!

В какой-то миг я заметила крошечный всплеск жалости, расчета, внезапного осознания осложнения в глазах любимого…

Я вдруг явственно осознала, почувствовала его страх перед нашим отцом Жаном-Франсуа Рево, даже я немного побаиваюсь нашего папочку.

Габ может струсить, спасовать перед железной волей и огромными связями старого бандита, батя готов на все ради любимицы Софи.

Мой слабовольный красавец под его влиянием сделает “правильный выбор”, который окажется сильней моих женских чар.

Моему любовнику, хочет он того или нет, придется вернуться к законной жене, играть в счастливую семью, признать их совместного выродка.

Его папаня костьми ляжет, но не допустит развод, не примет меня в их благочестивую семью.

Старый уебок!!! Настанет обязательно и его очередь покинуть наш жестокий мир… Никто не смеет вставать у меня на пути, слишком долго я ждала мое выстраданное счастье!!!

Нет!!!

Я не-до-пу-щу!!!

Слово отдалось во мне стальным эхом.

Решение созрело родилось мгновенно, как вспышка молнии в чёрной туче моей ненависти.

Решение было чудовищным, окончательным и… до смешного простым.

Решение стерло мои сомнения, мою моральную шелуху, оставило лишь чистую, отточенную цель.

Марианна оглянулась, Габриэль блистал в привычной стихии, принимал поздравления. Родители — в центре внимания. Софи… Сестра медленно двигалась к выходу в сад, её плечи были неестественно прямыми, как будто их держали невидимые нити.

Идеальный момент.

Марианна прошла в дамскую комнату, заперлась в одной из кабинок. Тишина здесь была иной — приглушенной, интимной, пропитанной ароматом дорогого мыла и женских секретов. Великолепное место для преступления, лучше не придумаешь. Сука достала из сумочки черный, купленный за наличные деньги в ларьке у метро простой телефон, пальцы мрази не дрогнули, набрали номер по памяти. Наемник тут же ответил на второй гудок.

— Ало, — шлюхенция не стала тратить драгоценное время на прелюдии, — Вал, я согласна, твое предложение остается в силе. Аванс переведу тотчас после похищения. Убедитесь, что всё чисто. — Марианна сделала микроскопическую паузу для того, чтобы ее следующая фраза прозвучала максимально четко, недвусмысленно, — Софи не должна вернуться домой! Делай с ней что хочешь, — вещала Марианна, голос дряни был лишен даже минимума сочувствия, острый, как лезвие ножа, — мне все равно. Вал, убери раз и навсегда с моего пути недоразвитую шваль!

— Мадемуазель Рево, вы уверены? Назад дороги нет, – наемник задал всего лишь один вопрос.

— Более чем! Я отдала тебе приказ, немедленно выполняй!!! Со своей стороны я обещаю устроить сестрёнке самые лучшие, самые дорогие похороны, — ледяная ирония в голосе Гадюки была практически неуловимой, — я закажу шикарные белые лилии от клана Люмьер и Рево, хор мальчиков, отдам в распоряжение Софи самое лучшее место на семейном кладбище. Всё, как полагается для благородных девиц. Вал, оставшуюся сумму ты с ребятами получишь чуть позже, после похорон, когда шум утихнет. На связи, — шлюхенция сбросила вызов.

Палец нажал кнопку выключения. Телефон замолчал. Марианна сидела на крышке унитаза, в тесной, позолоченной кабинке, сукенция слушала тишину после приговора, ее дыхание было ровным, сердце билось спокойно, ритмично, без лишних ударов. Она не испытывала страх, сомнение, ни даже возбуждение, было лишь лишь холодное, абсолютное удовлетворение, как у хирурга, наметившегося идеальный разрез.

Шлюхенция достала из сумочки салфетку, тщательно протерла телефон, потом вынула, разломала SIM-карту, мелкие кусочки упали в воду. Мари спустила воду, звук был громким, окончательным, телефон завернула в салфетку, засунула на дно дамской сумочки.

Я утилизирую мобилу чуть позже, когда произведу полный расчет.

Марианна встала, поправила в зеркале непослушную прядь волос, поправила помаду. Её отражение было безупречным. Глаза — ясные, голубые, пустые. Ничто в них не выдавал грязный факт.

Я только что подписала смертный приговор человеку, с которым я делила утробу матери.

Моей сестре.

Моей вечной сопернице.

Призраку, который слишком долго отравлял мою жизнь.

Сукенция вышла из кабинки. В главном зале играл последний вальс. Пары кружились в сиянии люстр. Габриэль увидел любовницу, ослепительно ей улыбнулся, сделал возлюбленной приглашающий жест. Гадина подошла к либимому, ее лицо озарила пленительная, любящая улыбка. Мари положила руку ему на плечо, тела предателей слились в танце. Габ прошептал на ухо суке что-то смешное, невероятно пошлое. Марианна рассмеялась лёгким, серебристым смехом, прижалась к любимому, в ее голове под звуки медленной музыки отсчитывал тиканье невидимый часовой механизм. Механизм, который вскоре должен был стереть с лица земли единственное, что стояло между ней и счастливым будущем...

Танец закончился. Марианна посмотрела через плечо Габриэля туда, где у выхода в сад еще раз мелькнуло белое пятно — свадебное платье Софи. Взгляды близняшек встретились… Гадина словила пустой, потерянный взгляд невесты.

Спи спокойно, сестричка, — на губах шлюхенции дрогнула едва уловимая, ледяная улыбка, — скоро для тебя всё закончится…

Глава 7

Свадебный бал достиг шумного, пьяного апогея. Софи приняла решение. Смех, каждый бокал, поднятый в её честь, резал по-живому. Свет люстр стал невыносимо ярок, музыка — оглушительной какофонией. Девушка поймала внимательный, чуть обеспокоенный взгляд матери. Отец одобрительно улыбнулся дочери, Гандоша старательно обходил жену стороной, Марианна делала вид, что не замечает сестру, шлюхенция смотрела на невесту, как на вещь от которой она в скором времени незамедлительно избавится.

Софи, как призрак растворилась в толпе гостей, прохладный ночной воздух внутреннего дворика ошпарил кожу смывая на мгновение липкую атмосферу зала. Блаженная тишина. Звёзды над Парижем казались острыми, как осколки разбитого стекла. Девушка достала телефон, пальцы с трудом находили кнопки, благо номер лучшей подруги Ольги Бигфут был записан в быстрый набор:

— Привет, дорогая, — Софи собрала силу воли в кулак, – как ты? Как Саня, как мой крестник?

— Привет, родная, — теплый, живой, сонный голос названный сестры едва не добил расстроенную новобрачную.

В тысячах километров от Франции, в Москве, простая, честная, с ночными кормлениями и заботливым супругом жизнь, где нет места фальши, лицемерным улыбкам и предательству в пыльном чулане…

Я поеду к друзьям, мне, как воздух необходима поддержка Ольги и Александра Титовых. (Мои дорогие! Историю любви семейной пары вы сможете прочитать в моем текущем процесснике “Измена. Я твой новогодний кошмар”). Искренняя забота роднулек поможет мне залечить душевные раны.

Я никому не скажу о том, где я нахожусь, мне потребуется много времени на восстановление душевного равновесия.

Я должна прийти в себя.

Бегство в Россию мне кажется, самым наилучшим выходом из трудного положения.

Я хочу побыть наедине с собой.

Мне необходимо подумать.

После моего возвращения в Париж я обязательно подам на развод!!!

А пока…

— Прекрасно, наш сынок быстро растет. Саня в университете, — Ольга услышала подавленный стон лучшей подруги, — Софи, что-то не так?.. — девушка звериным чутьем уловила тревогу в голосе названный сестры, — дорогая, ты поссорилась с Габриэлем?

— Оль, я прилечу к тебе первым рейсом… — слова без херовых подробностей повисли в ночном воздухе, как молитва, – я сейчас вызову такси, заеду домой, мне надо переодеться. Я возьму самое необходимое и сразу к вам.

— Родная, ты можешь воспользоваться частным самолетом твоей семьи, так будет гораздо быстрей и удобней, — Ольга не спросила “почему?”, “Что случилось?” – это было лишнее, девушка просто решила дать дельный совет.

— Сестра, подробности при встрече… — Софи проглотила соленый ком отчаянья.

— Милая, будь осторожна. Мы ждет тебя в любое время дня и ночи.

“Осторожно”, казалось бы, такое простое слово… Последнее тёплое прикосновение перед бездонной пропастью…

Софи положила трубку. Девушка на секунду закрыла глаза, прислонилась лбом к холодному камню стены, внутри нее что-то обрывалось, но, и в то же время родилось решение, план, хрупкая надежда на побег.

Я сейчас сяду в такси, приеду домой, соберу вещи, паспорт, возьму наличные. Я уеду в Россию к Ольге Титовой-Бигфут, к Александру, к их малышу. Возможно, я даже куплю там квартиру, я останусь навсегда в Москве, я рожу ребенка.

Я БУДУ ЖИТЬ!!!

Софи открыла глаза, внезапный, глухой, чудовищный, тяжелый удар в висок заставил ее потерять равновесие, лишил света, звука, мысли. Девушку поглотила бархатная тьма, Парижские звезды погасли, последним ощущением некогда счастливой новобрачной был холод булыжника и далекий, искажённый гул музыки из-за замка…

*** *** ***

Сознание невесты вернулось обрывками, она ощутила жуткую тряску, услышала мерный рокот мотора, запах дешевого автомобильного освежителя и мужского пота вызвал тошноту. Тело Софи лежало на чем-то жестком, ужасно неудобном, голова упиралась в ногу похитителя, руки связанные проволокой больно впивались в запястья, во рту кляп, отдающий пылью и химической горечью. Девушка вдруг увидела темный потолок салона автомобиля и крупный, мужской с тяжёлым затылком профиль на переднем сиденье. Человек в чёрном костюме обернулся, плоские, как пуговицы глаза, встретились с полным ужаса и непонимания взглядом Софи:

— Куколка, не дергайся, — низко, безэмоционально, без капли утешения сказал наемник, — лежи тихо, все будет хорошо, — констатация увлекательного процесса, мясник разделывает тушку. Не более того.

Машина увезла связанную Софи из Парижа, медленное, леденящие осознание сквозь шок и боль проникло по позвоночнику девушки:

Меня не просто украли.

Меня устранили.

Как проблему.

Как досадную помеху.

Марианна и Габриэль…

Предатели, будьте вы прокляты!!!

Сука не соизволила подумать о маленьком, безвинном комочке жизни у меня внутри.

Мой ребенок не в чем не виноват…

Сознание возвращалось к Софи волнами, каждая была наиболее горькой и ясной, чем предыдущая. Сначала — только ощущения. Боль. Раскалённый шар боли в виске, пульсирующий в такт стуку колес. Затем — звуки. Глухой рокот двигателя, скрип амортизаторов на кочках, перешептывание мужских голосов спереди — отрывистое, не предназначенное для её ушей. Потом — запахи. Затхлый, сладковатый запах старой машины, смешанный с потом, табаком и чем-то ещё… металлическим, холодным. Девушка лежала на чем-то жестком, неровном, вероятно, на полу между сиденьями, тело закованное в корсет и тяжёлое платье невыносимо затекло. Руки, стянутые за спиной, потеряли чувствительность, во рту высох кляп. Софи тихо, осторожно сделала попытку принять более удобное местоположение, однако, крупный ботинок, случайно или намеренно, наступил на край ее юбки, пригвоздил к неудобному месту.

Глава 8

Софи.

Тишина.

Где-то капает вода, шуршат мыши за стеной, сквозь щели в ставнях пробивается тусклый лунный свет, выхватывая из мрака облупившиеся обои, паутину в углах, груду какого-то хлама в другом конце комнаты. Но для меня — эта абсолютная, всепоглощающая тишина моего ужаса.

На меня нахлынул леденящей массой страх.

Я осталась одна.

В незнакомом месте.

Прикованная к подобию кровати, в свадебном платье, которое теперь было грязным, мокрым символом ловушки.

У меня болит голова, в горле пересохло, внутри бушует чистая, животная, неконтролируемая паника.

Я попыталась дернуть руками. Металл звонко лязгнул о железную спинку, впился в запястья. Больно. Бесполезно. Я попыталась кричать, но кляп глушил звук, превращая его в бессильное, хриплое мычание. Слёзы хлынули сами собой, горячие, солёные, смешиваясь с пылью на моем лице.

Габриэль, Марианна, ЗАЧЕМ вы так со мной поступили???

Мне не нужно обладать даром предвидения, для того, чтобы понять кому больше всех выгодна моя смерть.

Едва ли я выберусь от моих похитителей живой.

Отморозкам не нужен выкуп, ублюдки не станут рисковать, мои похитители знают, что я происхожу из состоятельной, известной, влиятельной семьи.

Предатели отлично все продумали.

Марианна всегда обладала богатым воображением.

Но!

Я даже не представляла, что ее ненависть ко мне перерастет в такой апогей.

Масштабы зашкаливают!!!

Сестра перегнула палку разумного…

Мое тело содрогнулось в судорожной, беззвучной икоте. Я инстинктивно потянулась мыслями внутрь себя, к маленькому, теплому огоньку.

Ребёнок.

Мой малыш.

Прости.

Прости меня.

Я не знала.

Я не хотела…

Я никогда не думала, что ТАК получится…

Мне захотелось свернуться калачиком, спрятаться, но наручники и неудобное положение не позволили мне подобную в моей плачевной ситуации роскошь.

Я лежу прикованная, беззащитная, как приколотое насекомое булавкой к картону. Каждый звук снаружи — скрип дерева, шорох, отдаленный лай собаки — заставляет мое сердце бешено колотиться, дыхание срываться.

Я посмотрела в потолок, в темноту, мое дыхание охватывало страшное чувство абсолютной беспомощности.

Я не стала жертвой обстоятельств.

Я вещь.

Предмет в чужом плане не предполагающем мое благополучное возвращение.

«Ангелочек, не скучай. Мы скоро вернемся» — слова ублюдков прозвучали для меня, как смертный приговор.

Мне остается только догадываться, как они меня убьют, возможно, будут пытать…

Боже, дай мне сил!!!

Помоги мне справиться!!!

Я должна быть сильной ради моего малыша!!!

Утренний свет медленно полз по стене, освещая жуткие разводы плесени. Я зажмурилась, попыталась представить лицо Ольги, тёплый свет в её квартире, запах детской присыпки. Образы расплывались, не выдерживали напора холодной, пыльной реальности. Реальности, в которой меня заковали в металл, бросили в заброшенном доме, словно забытое, никому не нужное дерьмо.

Тишина вокруг сгустилась, становилась осязаемой, сквозь боль, страх и отчаяние, в моей голове медленно пробивалась одна-единственная, чёрная, как смоль, мысль:

Я не хочу умирать.

Я не хочу, чтобы мой ребенок умер...

Для того, чтобы выжить, мне нужно перестать быть Софи Рево, которая верила в сказки, в благородство, в любовь, той, которую несмотря ни на что все-таки не так легко сломать, как кажется предателям.

Мне нужно переродиться.

В кого конкретно?

Я пока не могу ничего определенно сказать.

Я знаю только одно, что этот «кто-то» должен родиться здесь и сейчас, в облезлой грязной комнате, в наручниках, у Черта на куличках.

Или уйти и не вернуться… кануть в вечность.

Я замерла, я превратилась в одно большое, трепещущее ухо, я прислушиваюсь к малейшему звуку из-за двери.

Я услышала тяжелые уверенные шаги, грубый смех моих мучителей, звон стекла, глухой стук чего-то тяжелого о пол в коридоре. Ключ громко щелкнул в замке.

За мной пришла Смерть, черная старуха с косой…

Мои дорогие, разрешите вас познакомить с еще одной книгой нашего Литмоба:

Глава 9

Мои дорогие, вот мы и подошли к самой тяжелой главе моего повествования. Я постараюсь написать, как можно наиболее корректно. Если что не так, прошу меня понять и простить. Сразу могу сказать о том, что наказание ублюдков включая Марианну и Габриэля будет не менее жестоким, (даже может гораздо ужасней… Я не буду писать спойлер) чем групповое изнасилование Софи. Вначале глав я написала предупреждение, что книга не будет простой… Мне самой непросто писать подобные главы, но… Посмотрите буктрейлер под книгой, в конечном итоге, все будет хорошо. 🤗

Сердце Софи остановилось, потом рванулось в бешеной, птичьей дрожи, дверь распахнулась, в комнате появились пятеро мужчин. Отбросы без страха и спешки вошли, как хозяева, взгляды вонючек с видимым интересом скользнули по прикованной фигуре Софи.

— Ангелочек, давай поиграем, — Тони держал в руках потрепанную колоду карт.

— Мадемуазель Рево, меня зовут Спайк, — насмешливо представился дерьмодемон, — я бы поцеловал вам руку, однако, прошу меня понять и простить, я держу тяжелую ношу, — амбал с крупными, грубыми чертами лица поставил два ящика с бухлом на пол.

— Не стоит заставлять даму ждать, это моветон, — третий ублюдок Скотт был самым образованным из конченной гоп компании.

Софи благоразумно промолчала, ничего не ответила на “дружеское приветствие галантного кавалера”, лишь глубже вжалась в матрац пытаясь стать невидимкой, широко раскрытые от ужаса глаза девушки, метались по равнодушным, скучающим в тупом ожидании развлечения лицам мучителей.

— Мадемуазель Софи, мы сейчас вас развеселим, — четвертый мудак с крысиными глазками медленно, с преувеличенной небрежностью расстегнул ремень, металлическая пряжка звякнула, змейка ширинки зашипела. Скотт стянул грубые рабочие штаны вместе с нижним бельём. В свете из коридора его тело казалось массивным, покрытым темными волосами. Он стоял, ничуть не смущаясь, демонстрировал наготу, как оружие, как акт устрашения. В его позе не было страсти. Была только власть. Уверенность хищника, знающего, что добыча никуда не убежит, — придержите-ка Ангелочка, ребята, — мудила подошел к кровати, — я буду первым! Друзья мои, становитесь в очередь!

Вал и Спайк (пятый отброс) отложили карты и бутылки, сильные, мозолистые руки мужланов впились в бедра и плечи пленницы, прижали ее к матрасу. От холодных, обезличенных, как руки месняков прикосновений дерьмодемонов тело Софи охватил тихий, бессильный ужас, звон наручников стал критически отчаянным, пронзительным, кляп впился в уголки рта, превращая любой звук в хриплое, животное бульканье. Скотт подошел вплотную. Запах его тела, пота, табака, чего-то горького и чужого накрыл её с головой. Девушка зажмурилась, сделала попытку уйти в себя, раствориться, исчезнуть. Но тело ее не слушалось, дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью, каждая клеточка кричала от протеста и страха.

Насильник без подготовки, грубо вошел в тело жертвы, Софи испытала адскую боль, акт разрушения, грубое, безжалостное вторжение, разрывающее одновременно ее плоть и душу. Острый, жгучий спазм пронзил естество девушки, беззвучный вопль застрял в кляпе. Слёзы хлынули с новой силой, заливали лицо, смешались с пылью и тушью. Но хуже физической боли было другое. Чувство абсолютной, бесповоротной осквернённости. Тело, которое Софи берегла для любимого, теперь жестко насиловали в грязной комнате, при свете лампочки из коридора, под равнодушные взгляды четверых соратников мудилы. Её святое, её интимное, место, где зарождалась новая жизнь, превратилось в площадку для чужого, низменного удовлетворения.

— Бро, давай быстрее! — крикнул Спайк.

— Стояк рвет трусы! — разгоряченный Тони хотел присоединиться к другу.

— Я тоже хочу трахаться! — Гарри поддерживал товарищей.

Вал с глубокомысленной тупой рожей молча дрочил.

Слова ублюдков слились в оглушительный, кошмарный гул. Софи перестала ощущать себя. Она парила под потолком, глядя сверху на жалкую, измученную фигуру в грязном белом платье, прикованную к кровати, над которой, как маятник, раскачивалось чужое, отвратительное тело. Каждый толчок, каждый грубый захват чужими, отвратительными руками, боль в запястьях, втиснутых в металл, адская боль, в самом сокровенном, где царило жестокое насилие, возвращали девушку в реальность. И самая страшная, леденящая душу боль — в глубине живота, где спазм страха сжал всё вокруг между маленького, беззащитного огонька жизни.

Прости…

Малыш, прости…

Мама не смогла…

Мама тебя не защитила…

Темнота на краю зрения сгущалась, прежде, чем погрузиться в спасение Софи вдруг поймала на себе внимательный взгляд. В крысиных глазах Скотта всего лишь на одно мгновение мелькнуло даже не сочувствие, а какое-то тупое, бездумное, извращенное любопытство. Как будто ублюдок наблюдал за интересным, но не очень важным для него процессом. В последний миг ясности, на самом дне отчаяния, в разорванной на части душе Софи с новой силой вспыхнул огонек надежды, искра чего-то иного, глубокого, чёрного, первобытного. Первая искра ненависти к насильникам, и к тем, кто допустил ее жертву, к тем, кто ее предал… Тьма накрыла девушку с головой, унесла ее в бездну, где не было боли, страха, только холодная, беззвездная пустота. Крошечная, ядовитая искра осталась тлеть где-то в самом сердце пепла, который когда-то был Софи Рево. Тьма была тонкой, хрупкой пеленой, где грубые толчки, рычание над ухом, смех задрота прорывались сквозь жертву, тем самым снова и снова возвращали ее в кошмар наяву с новой, утонченной жестокостью. Потеря сознания была милосердной, но недолгой, Софи вытолкнули на поверхность боли.

— Братаны, держите Ангелочка покрепче! — Скотт закончил грязное дело, довольный дерьмодемон кончил с коротким, хриплым рыком, после отшатнулся, потянулся к бутылке на полу, оставил жертву лежать в липкой, отвратительной луже унижения.

Освобождение Софи было временным, сильные мужские руки отбросов не собирались ее отпускать.

Глава 10

Сознание вернулось к Софи медленным, тягучим просачиванием через слой боли, холода и липкого отвращения. Пульсирующая боль разлилась в разорванных тканях, острая — в выбитых зубах, глухая — от удара в разбитой голове. Но сильнее боли была жажда. Жажда, сушила горло, потрескала губы, склеила язык. Жажда, как огонь пожирала девушку изнутри. Жажда была ее единственным четким ощущением в море боли. Сквозь шум в ушах Софи услышала грузные, неуверенные шаги, скрипнула дверь, свет фонаря ударил в лицо, заставив её щуриться:

— Пить… во-ды…

Шаги приблизились, девушка увидела в нескольких сантиметрах от лица знакомые рабочие ботинки заляпанные грязью, ублюдок вонял до тошноты знакомым запахом пота, перегара, и новый микс, землёй. Софи не могла поднять голову для того, чтобы увидеть лицо вонючки, но это ей было не нужно. Вместо бутылки или кружки с водой она услышала знакомый, противный звук — шипение растягиваемой ширинки. Потом — новый звук. Шипение другого рода. И запах. Резкий, аммиачный, отвратительный.

Софи не сразу поняла, что происходит… Пока первая горячая струя не ударила ей в рот, залила нос, потекла по щекам, смешиваясь с запекшейся кровью. Ублюдок писал на неё. Писал ей в рот. Горло рефлекторно сжалось, тщетно пытаясь отторгнуть новую пытку, предусмотрительный вонючка направил струю прямо в рот, заливая, заставляя глотать жертву, чтобы она не захлебнулась. Солёно-горькая, отвратительная жидкость обжигала, унижала, стирала в Софи последние грани человеческого.

— Ха-ха–ха, Ангелочек, пей на здоровье, смотри не облейся! Мне не жалко!

Софи услышала одобрительный смех соратников вонючки, ублюдки вернулись, продолжили пить, круг света падал на их потные, довольные лица, сволочи были рядом всё время, они наблюдали. Только что один из них совершил над жертвой последний, ритуальный акт осквернения.

— Братаны, кто хочет еще раз трахнуть Ангелочка? — лениво поинтересовался Гарри.

Фонарь Скотта осветил изможденное тело в лужи крови, мочи и чего-то еще не менее омерзительного:

— Фу, бля, — с искренним отвращением сказал вонючка, — грязная шлюха больше не похожа на красотку, я лучше подрачу!

Ублюдки снова рассмеялись, шутка недоразвитого ссыкуна была всеми признана удачной. Софи лежала неподвижно, она больше не чувствовала страх. Девушка являлась пустым сосудом наполненным ледяной, черной тишиной. Её глаза, единственная часть тела, которая все еще могла двигаться, смотрели в потолок. Но они ничего не видели. Они были обращены внутрь, туда, где в абсолютной темноте горело холодное пламя. Пламя вобрало в себя последнюю каплю унижения, и от этого стало только холоднее и тверже. Позже — через минуту или час, время потеряло смысл, Тони с крысиной суетливостью бросил карты на стол:

— Заебала! Тащить её, что ли?

— Тяни, — махнул рукой наемник Вал, — яма готова…

Тони вцепился пальцами в когда-то роскошную, теперь спутанную, склеенную в узел прическу Софи, рванул жертву за волосы, поволок разбитое тело в темный коридор, потом в еще более темное, холодное помещение, где ее ждала импровизированная, выкопанная наспех в пьяном угаре могила. Девушка скользила по грубым, грязным доскам, чувствуя, как ей в спину впиваются занозы, как за ней тянется мокрая, кровавая полоса. В сарае зияла аккуратная, прямоугольная, глубокая яма. Рядом стоял простой, некрашеный деревянный ящик. Не гроб. Именно ящик. Для ненужных вещей.

Софи волоком кинули в последнее место успокоения, дерево было шершавым, холодным, она уместилась в нём согнувшись, как младенец в утробе матери, только это была утроба не дающая жизнь, а принимающая смерть. Раздался толчок, скрежет по земле, ощущение небольшого падения, девушка с глухим стуком приземлилась на дно ямы, над ней, по краям прямоугольника света показались силуэты. Спайк взял лопату. Первая порция земли упала на крышку гроба с тяжёлым, окончательным стуком. Потом вторая. Комья бились о дерево, заглушая все остальные звуки.

— Бля, — послышался недовольный голос ублюдка,— я пьяный в дерьмо, я не могу копать. Руки не слушаются.

Пауза, Тони протяжно зевнул:

— Хуй с ней, бро, пошли ещё бухнем. Проснёмся, закопаем. Куда шлюха денется? Труп от нас никуда не уйдёт.

Стук лопаты о землю прекратился. Силуэты исчезли с края ямы. Шаги удалились. Дверь сарая захлопнулась.

Тишина.

Абсолютная. Глубокая. Давящая. Слышно только хриплое дыхание Софи в тесном пространстве ящика. И стук сердца. Оно билось. Медленно, упрямо, несмотря ни на что. Девушка лежала в гробу, в могиле, наполовину засыпанная землей, вся в крови и в грязи. Она была уничтожена, осквернена, похоронена заживо. Но! Софи была ЖИВА. В полной, кромешной темноте её глаза были широко открыты. В них не было ни страха, ни паники, ни даже боли. В них была только та самая, леденящая пустота, в её глубине холодное, несгибаемое пламя. Оно горело теперь с новой, страшной силой. Оно питалось землей, деревом вокруг, немыслимой жестокостью и абсолютной беспомощностью.

Софи не думала о спасении.

Софи не надеялась.

Софи знала.

Ублюдки совершили ошибку.

Они оставили меня в живых.

Для меня гроб, яма, земля — это не могила.

Это моя кузница.

Место, где из обломков Софи Рево, из грязи, крови и ненависти, ковалось нечто иное.

Нечто, для чего у меня пока еще нет имени…

Тишина в сарае была нарушена только одним звуком — тихим, едва слышным скрежетом, зубы девушки стиснутые в беззвучном оскале скрипели по дереву гроба. Темнота в ящике была не просто отсутствием света. Это была физическая сущность. Она давила на глазные яблоки Софи, заливала ее легкие при каждом вдохе, была вкусом на языке. Время внутри текло иначе — не минутами, а ударами сердца. Медленными, тяжелыми, словно последние удары молота в кузнице угасающей жизни. Софи лежала в позе эмбриона, эта ирония была ей недоступна. Она была лишь клубком боли, холода и черного, беззвучного ужаса. Но под слоями разбитой плоти и растоптанной души, тлело что-то иное. Не искра надежды. Нет. Надежда была роскошью, которую у неё отняли вместе с платьем, достоинством и будущим. Это было решение. Биологический, клеточный, животный императив:

Глава 11

Рассвет застал жертву насилия на лесной грунтовой разбитой дороге, уцелевшая тень невесты лежала уткнувшись лицом в грязь, летний дождь медленно смывал с полуживого трупа кровь и грязь.

Я смогла, я выжила…

Господи, помоги!..

Всевышний услышал молитвы несчастной, Софи показалось, что случилось чудо. Вдали, сквозь пелену дождя и слёз, она вдруг увидела силуэт старой церкви с остроконечной крышей и темным на фоне светлеющего неба крестом.

Слава богу, моя надежда на спасение близка.

Я должна сделать последний решающий рывок…

Софи подобно утопленнику схватилась за спасательную соломинку, каждый сантиметр земли давался ей ценой нечеловеческих усилий, казалось, прошли часы, прежде, чем её окровавленные руки коснулись холодных, мокрых ступеней крыльца. Девушка собрала последние крохи сил, уперлась плечом в железную дубовую дверь и.. обессиленная упала внутрь. В церкви пахло воском, старым деревом и миром. Тишина здесь была иной — благоговейной, пустой. Серый свет лился сквозь высокие витражные окна окрашивая в полумраке ряды скамей и лик скорбящего Христа в глубине алтаря.

Софи проползла по центральному проходу, оставляя за собой грязный, кровавый след на старых каменных плитах, доползла до первого ряда, до ступенек перед алтарем, и… силы окончательно покинули её. Девушка потеряла сознание, рухнула на холодный камень, положив голову на нижнюю ступень, как на плаху. Боль отступила, уступая место леденящему холоду. В последние секунды ясности она увидела перед глазами не распятие, а лицо сестры-близнеца. В сердце угасающего сознания вонзилась, как раскаленная игла, последняя мысль, уже не её, а той новой, рожденной в гробу сущности:
Мари, ты думаешь со мной покончено?!!

Ты уверена, что я гнию в могиле закопанная живьём!!!

Сука, я хочу тебя огорчить.

Я ВЫЖИЛА.

Я ОСТАЛАСЬ ЖИВА.

ЖДИ МЕНЯ, Я ПРИДУ ЗА ТОБОЙ!!!

Мир Софи поглотила мягкая, беззвучная тьма…

Отец Мишель как всегда пришел на утреннюю молитву. Священник замер на пороге, он вдруг заметил ведущий к алтарю кровавый след:

— Господи, я не могу понять… Что это такое? Скомканная куча грязных тряпок? Брошенная кукла?.. — мужчина сумел таки рассмотреть бледную, испачканную в грязи, неестественно вывернутую женскую руку, и клочья светлых волос.

Мишель осторожно опустился на колени рядом с жертвой, он боялся ее коснуться, испугался, что ведение рассыплется… Но больше всего мужчину поразило искаженное страданием, опухшее, с содранной кожей молодое лицо пострадавшей. Он увидел то, что заставило его сердце, закаленное годами исповедей и человеческим горем, сжаться в ледяной комок: остекленевшие, открытые смотрящие в никуда глаза незнакомки. В их глубине горел холодный, нечеловеческий огонь. Огонь, от которого Мишелю становилось страшно.

Священник перекрестился не в силах вымолвить молитву, и, осторожно, как драгоценную, страшную реликвию, приподнял голову бедняжки. Девушка была жива, на её разбитых, запекшихся кровью губах, как страшная пародия на улыбку, застыла тонкая, едва заметная черта. Не боли. Не мольбы. А чего-то невыразимо твёрдого и чуждого. Отец Мишель понял, что он нашёл не жертву. Не несчастную заблудившуюся душу. Он нашел нечто, что вышло из Ада, из сердца тьмы. Оно приползло к подножию алтаря, не за благословением, а как вызов. Как живое свидетельство того, на какую бездну способен человек, на какую немыслимую силу способно ответить разрушенное человеческое существо…

*** *** ***

Утро пришло к отбросом не светом, а тяжёлым, свинцовым ударом в висок. Солнце, пробивающееся сквозь грязные стёкла, резало ублюдкам глаза, как разбитое стекло. Главарь банды Вал первый открыл глаза после страшной попойки, в горле мудилы пересохло, неприятно разило перегаром. Уебок протер лицо ощущая щетину, как наждак, уставился на грязный пол, где все еще виднелись темные, бурые пятна крови;

— Бля… — хрипло произнёс урод. — моя голова…

Отбросы зашевелились, как тараканы при дневном свете с вселенского бодуна. Тони скорчился на полу с пустой бутылкой дристулина, Гарри молча сидел, уставившись в стену мутными, ничего не выражающими глазами, остальные тупо блевали в углу.

— Сворачиваем лавочку, девку уже ищут, надо валить! — Вал шатаясь закурил, — ебаный в рот! Братаны, хуля вы расслабили булки?!!! Рота подъем!!! Нам надо закапать Ангелочка!!! Уберем следы пребывания мадемуазель Рево у нас в гостях и будем дальше бухать!!!

Уроды молча, не глядя друг на друга, потянулись к бутылкам. Не было разговоров, не было воспоминаний о вчерашнем преступлении, только ритуал «опохмела». Горькая, обжигающая жидкость на короткий миг вернула швалям подобие жизни, но не ясности, мир оставался мутным, плывущим.

— Гарри, тащи мешки со строительной смесью! — скомандовал Вал самому ответственному соратнику, — остальный за мной!

Приказ бывшего военного заставил отбросов подчиниться, упырки пошатываясь двинулись на похороны спотыкаясь о пороги. Утренний свет, проникающий сквозь щели, выхватывал следы на полу — длинную, засохшую полосу, ведущую к двери. Но пьяные, затуманенные глаза ублюдков скользили по ней, не цепляясь. Мозг отказывался обрабатывать лишнюю информацию. Главарь ясно поставил перед ними задачу: яма, гроб, закопать.

В сарае пахло сыростью, землёй и… чем-то металлическим, сладковатым. Тони пошатываясь первый подошёл к яме, кролик тупо посмотрел на груду земли у края, на развороченную, темную дыру:

— Босс, гроб… что-то не так…

— Щас бетоном зальём, похуй, — Вал смачно плюнул в могилу, взгляд наемника скользнул по разломанным доскам, торчащим из ямы. В пьяном мозгу индивидуума сложилась простая цепочка, — братаны, вы вчера бросила Ангелочка в ящик. Труп в яме. Доски развороченные потому что шлюха билась, пыталась выбраться перед смертью. Логично. Живое всегда бьётся. Даже крыса, — главарь увидел завершенность, — лодырь, бегом сыпь землю! — рявкнул Вал, — или окажешься на ее месте!

Глава 12

Софи долго не приходила в себя, девушка временно провалилась в спасительное беспамятство, но спазмы боли и кошмары все же давали о себе знать. Девушка кричала нечеловеческими, хриплыми, животными звуками полными первобытного ужаса, да так громко, что у святого отца видавшего виды кровь застыла в жилах. Мишель сидел у постели пострадавшей, слова застряли в горле, казалось, молитва не могла проникнуть в ту тьму, что окружала жертву насилия. Когда сознание начинало возвращаться Софи не плакала. Девушка лежала неподвижно уставившись в потолок, остекленевшие пустые глаза загорались холодным огнем ярости.

Священник пытался заговорить с подопечной, задать ей осторожные вопросы. Девушка упорно молчала в ответ. Единственным признаком что она слушает спасителя, было едва заметное напряжение в сломанных пальцах цепляющихся в край простыни. Софи сквозь опухшие, потрескавшиеся губы произнесла первые слова на третий день, ее чужой, хриплый, разбитый голос был напрочь лишен интонаций:

— Месье, я прошу вас, не вызывайте полицию.

— Дитя моё, но тебя… — отец Мишель замер, тщательно подбирая слова, — то, что с тобой сделали… Это… ужасно. Преступники должны понести заслуженное наказание.

Софи медленно, с нечеловеческим усилием, повернула голову:

— Я сама разберусь, — жесткий, категоричный ответ.

В трех словах девушки не было просьбы или мольбы, святой отец услышал тонкий, как лезвие бритвы, холодный, как могила приказ. Отец Мишель почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это был не голос жертвы. Это был ответ темной сущности которую он увидел на ступенях алтаря, существа, вышедшего из тьмы с одним-единственным желанием: ОТОМСТИТЬ.

— Мадмуазель, вы едва живы… Дитя, ты нуждаешься в защите, в правосудии…

— Ваше мнимое правосудие даст ублюдкам тюрьму, — прошипела Софи, в ее хрипе впервые прорвалась живая ядовитая, концентрированная ненависть, — в мои планы входит, мягко говоря, немного другое… Я хочу забрать у тварей душу. Я хочу выпить их до дна, осушить без остатка, — девушка закрыла глаза, через мгновение она снова провалилась в забытье, тяжелые, неоспоримые слова повисли в комнате.

Отец Мишель долго смотрел изуродованное лицо. Святой отец являлся слугой Бога, проповедником милосердия и прощения. То, что он увидел в глазах жертвы не подлежало милосердию и уж тем более прощению. Это была чистая, неразбавленная воля к возмездию, выкованная в Аду, который он не мог себе даже представить.

Святой отец, как и просила Софи, не стал вызывать полицию. Вместо этого он стал её орудием. Молчаливым, испуганным, но послушным. Мужчина приносил подопечной еду, менял повязки, смыл с её тела грязь и кровь, не смотрел на ужасающие синяки, ссадины и следы укусов. Каждое его прикосновение было осторожным, почтительным, как будто он имел дело не с человеком, а с опасным, искалеченным зверем, которого нельзя спугнуть. Тело девушки медленно, невероятно медленно, шло на поправку. Кости сраслись, раны покрылись корками, опухоль спадала. Но душа, казалось, заживала в обратном направлении. С каждым днем пустота в глазах жертвы становилась не меньше, а глубже. Холодный огонь горел ярче, питаясь её молчанием, ее болью, её воспоминаниями, о которых бедняжка не говорила ни слова.

Софи не спрашивала о том, где она, не интересовалась, что происходит в мире. Единственное, что её занимало, — это собственное тело. Она заставляла его двигаться. Сначала просто шевелить пальцами. Потом — с нечеловеческим усилием поднимать руку. Каждое движение давалось ей ценой дикой боли, потока холодного пота и беззвучного оскала. Но Софи не останавливалась, она постоянно тренировалась, как солдат, готовящийся к последнему бою.

Однажды ночью отец Мишель услышал странный звук из её комнаты. Не стон, не плач. Ровный, методичный скрежет. Мужчина приоткрыл дверь и замер. При лунном свете он увидел, как подопечная, сидя на кровати, с невероятным усилием тёрт одну ладонь о другую. Сперва он не понял. Потом увидел, что Софи трёт руки о грубую деревянную раму кровати. Стирает кожу. Стирает нежность. Стирает последние следы той, кем она когда-то была, на её ладонях были четко видны кровавые ссадины.

— Дитя мое, что ты делаешь?

Девушка остановилась, медленно повернула к спасителю голову:

— Я готовлю руки, — голос спокойный, ужасающе опасный, — они должны быть жесткими, — пауза, — чтобы не скользили, — момент загадки, только Дьяволу было известно о том, что она задумала.

Отец Мишель отступил, он понял. Жертва перековала себя из хрупкого фарфора в булат, из жертвы в оружие. Святой отец, служитель мира, был свидетелем, немым соучастником страшного превращения.

Святой отец тихо молился за Софи, его молитвы были тихими, полными сомнений. Он молился не о её спасении, вот в чем, в чем, а в спасении она точно уже не нуждалась. Мишель молился о том, чтобы термоядерная сила поднявшаяся из пепла окончательно не уничтожила в Софи последние остатки человеческого. В глубине души мужчина боялся, что уже уничтожила, похоронила останки под бетонной плитой в заброшенном сарае рядом с телом невинной невесты в белом свадебном платье….

Глава 13

Солнечный луч, пробившийся сквозь высокое узкое окно, упал на ладони девушки, руки лежали на белой простыне — больше не изящные, неухоженные, покрытые шрамами, жёсткими мозолями и не до конца зажившими ссадинами, они выглядели чужими. Руки работницы. Руки выжившей. Софи смотрела на них, невидящим, сосредоточенным взглядом, как будто она читала на линиях не судьбу, а инструкцию. Перед жертвой, как на развилке двух абсолютно разных реальностей, стоял непростой выбор.

Путь первый:

Вернуться. Собрать остатки гордости и достоинства, прийти в полицию. Рассказать всё. Размазать с грязью имена Габриэля, Марианны, возможно, даже родителей, которые ничего не заметили. Стать центральной фигурой громкого, мерзкого скандала. Видеть, как боль девушки превращается в сплетни, в заголовки жёлтой прессы, в сочувственные, но в глубине любопытствующие взгляды.

А потом…

Потом что?

Суд?

Тюрьма для насильников (если их найдут)?

Позор для семьи?...

Что это изменит?

Тело Софи уже не станет чистым.

Её ребёнок… девушка положила руку на все еще плоский живот. Ребёнка больше нет. Тело отвергло его в первые дни в Адской комнате, как инородное, отравленное тело.

Это была не потеря.

Это было хирургическое удаление последней части старой Софи.

Путь домой вёл в прошлое, которое было смертельно заражено.

Путь второй:

Отомстить.

Не через суд, где всё можно купить и замять. Не через публичный позор, который ранит, но не убивает. А по-настоящему. Так, чтобы ублюдки почувствовали. Чтобы мир отбросов рассыпался так же, как раскололся мир Софи. Чтобы сволочи узнали, каково это — быть беспомощными, осквернёнными, погребёнными заживо.

Верный путь не вел домой, он вёл в тёмный лес, из которого выползла Софи.

Путь вёл к предателям.

Выбора, по сути, не было.

Решение созрело, родилось в тот миг, когда первый удар обрушился на голову несчастной.

Решение окрепло в темноте гроба, питаясь ненавистью и отчаянием.

Решение закалялось с каждым днём в грязной комнате в тот момент, когда Софи смотрела в потолок, видела не штукатурку, а лица Габриэля, Марианны и мужчин с плоскими глазами.

Я выбираю месть, не как эмоцию, как профессию. Как единственную оставшуюся цель существования.

Софи поднялась с кровати, тело отозвалось уже не острой, а глухой привычной болью, подошла к маленькому зеркалу над умывальником — к первому зеркалу в отражении которого она таки решилась взглянуть. На неё смотрела незнакомка. Лицо девушки было бледным, осунувшимся. Синяки под глазами превратились в темные, постоянные тени. Но самое главное — глаза. В них не осталось ни единого намека на мягкость, на доверчивую наивность. Глаза были серыми, как зимнее небо перед бурей, и абсолютно пустыми, в зрачках горела холодная, расчётливая решимость.

— Святой отец, мне нужны вещи, простая тёмная одежда. Деньги на первое время и паспорт, — Софи не сказала «пожалуйста», она констатировала факт.

— Дитя мое… — начал было Мишель.

— Я не ваше дитя! — перебила спасителя жертва, — та девушка, которой вы могли бы помочь умерла, ее закопали в лесу. Я — то, что вышло из могилы, у меня только один единственный путь.

— А если ты погибнешь? — в старых, усталых глазах читалась борьба, долг священника… и тихий ужас перед тем, что Мишель взрастил под своим кровом.

— Тогда я умру, — ответила просто Софи, — я уже погибала однажды. Это не так страшно, когда знаешь, что тебе нечего терять, — бедняжка подошла к окну, посмотрела на маленький церковный двор залитый безразличным солнцем, — предатели думают, что я гнию в земле, что я молчу. Это их преимущество и главная ошибка.

Отец Мишель понял, что он не сможет переубедить жертву насилия.

Да и должен ли он?

Кто я такой, чтобы предлагать прощение тем, кто даже не раскаивается в совершенном беспределе?

Кто я такой, чтобы отказывать в правосудии той, кого право не защитило?

Мужчина молча кивнул:

— Одежду я принесу. Деньги… что смогу. Паспорт… это сложнее.

— Сделайте, — голос Софи прозвучал не как просьба, как приказ.

Отец Мишель вышел, Софи осталась одна. Девушка прислонилась лбом к холодной стене, прохлада камня была единственным напоминанием о чём-то внешнем. Внутри бушевала не ярость, а тихий, леденящий вихрь планов, образов, возможностей. Она видела не лица предателей и их вонючих исполнителей, а слабые места. Не дома, а лазейки. Не людей, а цели.

Софи не стала кровожадным маньяком.

Софи превратилась в стратега.

Её месть не будет взрывом эмоций.

Это будет холодная, методичная, поэтапная операция.

Операция по демонтажу чужих жизней.

Девушка посмотрела на шрамы в зеркало:

— Скоро… — прошептала жертва своему отражению, новому, жёсткому созданию, — мрази, скоро вы увидите, что мертвые могут возвращаться. Потребовать с вас долги. С процентами, — впервые за всё время, начиная с того страшного вечера, губы Софи дрогнули в подобии страшной улыбки. В предвкушении. В беззвучном, ледяном оскале хищника, уловившего первый запах крови...

Глава 14

Париж оплакивал Софи Рево-Люмьер. Не ту Софи, что выжила и прозрела в церковной келье, а ту, кем девушка была в прошлой жизни — прекрасную, безмятежную, идеальную. Трагедия была оглушительной, безупречно срежиссированной.

Всё началось с «находки». Через неделю после свадьбы, в лесу под Руаном, рыбаки нашли в реке тело молодой женщины. Тело было в ужасающем состоянии: изуродованное течением, скалами, возможно, дикими животными. Опознать труп по лицу было невозможно. Но на нём было клочьями прилипшее белое кружево, похожее на свадебное платье. И самое главное, на сохранившемся запястье была найдена тонкая платиновая цепочка с изящным кулоном-подснежником — подарок родителей на восемнадцатилетие, тот самый, что Софи никогда не снимала.

Марианна «опознала» сестру первой. Сукенция прибыла в морг в сопровождении Габриэля, бледная, дрожащая, с трагически опущенными глазами. Увидев останки, она издала душераздирающий вопль и рухнула бы в обморок, если бы ее не поддержал «безутешный» муж. Истерика мразоты была столь убедительной, что даже видавшие виды патологоанатомы отвернулись, смахивая скупую мужскую слезу.

Для родителей, мадам и месье Рево, смерть любимицы стала сокрушительным ударом. Их идеальная дочь, их гордость, их продолжение — исчезла в зените счастья. Они не стали придираться к деталям. Им показали кулон. Им показали Марианну, которая, казалось, таяла на глазах от горя. Им показали Габриэля с потухшим взглядом, парень постоянно обнимал копию жены, держался за Мари, как за последнюю нить с погибшей любовью. Мозг пожилых людей, отчаянно цепляющийся за порядок и фасад, принял удобную, хоть и чудовищную, версию: трагический несчастный случай. Может, Софи пошла прогуляться одна, может, у неё закружилась голова от счастья… упала… река…

Похороны были такими, о каких Марианна говорила по телефону в ту страшную ночь — дорогими, помпезными, безупречно печальными. Гроб из чёрного полированного дерева стоял в семейной часовне, заваленный белыми орхидеями — её любимыми цветами. Внутри, как все думали, лежало то, что осталось от невесты в кружевах. На самом деле там покоился груз свинцовых пластин и песка для веса, обернутый в куски кружевной ткани, сожженной кислотой, чтобы имитировать разложение.

Софи-призрак наблюдала за спектаклем издалека. Не физически, а внутренним взором. Девушка стояла в своей комнатке у отца Мишеля, она представляла себе каждую деталь: как мать, сжавшись в комок, не плачет, а тихо завывает изнутри; как отец, поседевший за ночь, держится с ледяным, непроницаемым достоинством, прощаясь не с дочерью, а со своей мечтой о династии; как Габриэль, в безупречном черном костюме, бросает на гроб горсть земли с лицом, на котором мастерски смешаны скорбь и вина. И Марианна…

Тварь выглядела великолепно в глубоком трауре, черное платье подчеркивало ее бледность и хрупкость. Она держалась за руку Габриэля, изредка поднося к глазам крошечный платочек. Но Софи, знавшая каждую её ужимку, видела то, что не видели другие: легкий, почти неощутимый блеск в её глазах. Блеск триумфа. Сволочь хоронила не сестру. Она хоронила соперницу. На похоронах Марианна окончательно заняла её место — в центре внимания, в роли главной страдалицы, в сердце Габриэля и, что важнее, в глазах родителей, которые теперь видели в ней единственную оставшуюся в живых дочь.

Когда гроб опустили в семейный склеп, священник произнес слова о вечном покое, Марианна сделала шаг вперёд, бросила в могилу белую розу. В этот миг, под причитания родственников и звук падающей земли, взгляды предателей встретились:

Всё кончено.

Мы выиграли.

Жестокость сцены заключалась не в факте лживых похорон.

В их безупречности.

В том, как легко мир принял подделку за правду.

Как родители предпочли закрыть глаза на сомнения, лишь бы не разрушить последние остатки их идеального мира.

Как общество смаковало трагедию «золотой пары», не подозревая, что оплакивает пустой гроб.

Отец Мишель, принес Софи газету с некрологом и фотографиями с церемонии, мужчина молча смотрел, как жертва насилия читает. Священник ждал ее слез, истерики, проявления боли…. Однако, лицо девушки оставалось каменным, только пальцы, сжимающие газету, побелели от напряжения:

— Друзья и родные похоронили пустоту. Они похоронили идею. Им так удобнее. Мёртвая икона лучше живой, сломленной женщины, — Софи подняла глаза на на священника,— это освобождает меня. Мне не нужно быть Софи Рево. Её больше нет. Меня оплакали, предали земле. Теперь я — никто. Я получила абсолютную, неограниченную свободу, — жертва отложила в сторону газету.

Жестокость была закончена.

Ритуал завершён.

Её прошлое было официально предано земле под плач фальшивых скорбящих и шелест цветов.

Начинается настоящее.

Месть.

Первой моей жертвой станет безупречный, лживый покой, который для себя устроили предатели.

Я заставлю увидеть Мари и Габриэля, что они похоронили не меня.

Призрак, которого сволочи с помпой отправили в небытие, уже стоит у их порога.

Я приду не за успокоением.

Я приду за их душами...

Глава 15

Радость Марианны не была сиюминутной — это был долгий, медленный, сладостный распад яда, который сукенция копила годами, и наконец-то смогла выпить до дна.

Марианна не ликовала открыто. Она купалась. Купалась в своей безнаказанной гениальности, в абсолютной власти над судьбами, в том, как легко мир принял её грязную игру за чистую монету.

Вечер после похорон. Их — её и Габриэля — новый особняк. Не тот, что готовили для Софи, а другой, более современный, выбранный ею. Здесь всё было с острыми углами, холодным стеклом и металлом, как её мысли.

Мразота стояла перед огромным панорамным окном, смотрела на огни Парижа, держала в руке бокал очень старого, дорогого коньяка. Не для вкуса. Для символа. Это был коньяк из погребов Рево, тот самый, что отец берег для особых случаев. Марианна взяла его сама, не спрашивая, теперь всё имущество семьи принадлежит только ей одной.

Габриэль нервно ходил по кабинету, элегантная тень предателя мелькает в отражении стекла:
— Мари, ты уверена, что всё сделано чисто?.. Патологоанатом… полиция…
— Успокойся, милый! Патологоанатом за щедрое пожертвование его клинике «помог» мне опознать кулон. Док видел то, что должен был увидеть: окровавленное кружево и фамильную драгоценность на обглоданной руке. Что он мог подумать? Что я сама надела фамильную драгоценность на конченную бродяжку? — сукенция коротко, беззвучно усмехнулась, — полиция счастлива закрыть громкое дело без скандала для семьи Рево-Люмьер, копам не нужны лишние вопросы, — ведьма сделала глоток коньяка, чувствуя, как огонь растекается по жилам. Это был не алкоголь. Это был нектар победы.

— А… деревенские ублюдки? — прошептал Габриэль, опускаясь в кресло, ссыкун имел в виду насильников.
— Любимый, забудь! — Марианна обернулась к будущему мужу, глаза сукоты блестели в полумраке, как у кошки, — пацаны выполнили свою часть работы, взяли от меня неплохие деньги, я заплатила исполнителям неплохой гонорар за их праведные труды. Для ребят это просто очередная «уборка» по заказу, более того, они слишком тупые для того, чтобы задавать мне неуместные вопросы, и слишком трусливы для того, чтобы потом мне напоминать о содеянном. Мой план был гениален в многослойной мерзости.

Ход первый: Найти «тело». Это оказалось проще простого. Через мои сомнительные связи (которые я заводила годами, пока Софи корпела над книгами) я нашла в морге неопознанную молодую женщину, умершую от передозировки, примерно того же возраста и телосложения, как у моей покойной сестры. Дальше — дело техники и денег. Тело «поправили»: изуродовали лицо и конечности кислотой, инструментами, имитируя долгое пребывание в воде и жизнедеятельность животных, одели в лоскуты кружева, купленные мной у того же поставщика, что шил платье Софи.

Ход второй: «Вещдок». Кулон. Это моя личная, сладострастная жестокость. Я подошла к спящей Софи в нашем доме за неделю до свадьбы. Сестра такая милая, такая доверчивая! Я сняла цепочку с запястья. Софи даже не проснулась. Эта маленькая, интимная кража, совершенная в момент абсолютной беззащитности сестры, до сих пор согревает мне душу. Кулон был надет на труп — это стало неопровержимым доказательством для всех.

Ход третий: Убрать с моего пути непримиримую соперницу. Здесь мне пригодились «деревенские ублюдки», найденные мной через тех же теневых посредников. Я сделала чёткий заказ: похитить невесту после свадьбы, изнасиловать, убить, скрыть ее тело. Я вдвойне заплатила парням за «работу» и их последующее молчание.

Единственное, что не учла стервоза — это животной, запредельной живучести сестры.

Но Марианна не волновалась.

Даже если Софи чудом выживет…

Кто ей поверит?

Полусумасшедшая, изнасилованная женщина против безутешной сестры и мощи двух семей?

Смешно.

— И отец… — Габриэль не закончил. Жан-Франсуа Рево был гирей на его душе.

— Папа, — отчеканила Марианна, — потерял любимую дочь. Теперь он будет цепляться за ту, что осталась жива. Я буду идеальной дочерью. Послушной, заботливой, разделяющей его горе. Через год он передаст мне все свои дела. Через два — забудет о существовании Софи, — шлюхенция обвила шею любовника, — а ты, мой милый будущий муж, будешь меня утешать. Потом, когда пройдет приличное время, мы тихо, без пафоса, поженимся. Всё будет наше. Деньги Рево. Связи Люмьер. И никакой скучной, правильной Софи, чтобы помешать нам жить так, как мы захотим, — стерва жестко, властно поцеловала теленка.

Габриэль ответил на поцелуй, руки сжали бедра возлюбленной. В его ответе уже не было прежней страсти. Был лишь страх и рабское обожание. Парень боялся Мари. Боялся холодной, расчетливой жестокости, которая могла стереть с лица земли даже родную кровь. Но он уже не мог без неё. Любовница была его тёмным богом, он молился на нее.

Позже, когда любовник заснул, вымотанный бурным сексом и адреналином, Марианна вышла на балкон, прохладный ветер трепал дорогой шелковый халат. Она смотрела на звёзды, на лице расцвела улыбка. Не та, что она показывала миру — печальная, кроткая. А настоящая улыбка. Широкая, торжествующая, полная немой, отвратительной радости.

Сволочь думала о Софи. Не о той, что могла быть ещё жива в Аду, а о той, кем она была раньше. О её надменной чистоте. Её праведности. О том, как Софи отворачивала нос от её «сомнительных» друзей. Как снисходительно улыбалась, когда у Марианны что-то не получалось.

Ты всегда была лучше меня, сестрёнка, ты лучше училась, лучше себя вела. Ты больше нравилась папе.

Ты была идеалом, а я — ошибкой.

Тенью.

Но посмотри сейчас.

Софи, ты — гниющая плоть в какой-то яме или в морге под чужим номером.

А я здесь.

На вершине.

Я выпила твоё вино.

Я заняла твоё место в постели твоего мужа.

Я унаследую все, что должно было быть твоим.

Родственники будут меня жалеть, любить за мое «великое, вселенское горе»».

Глава 16

Комната в лучах заходящего солнца была полна теней, призраки казались Софи знакомыми, почти своими. Девушка стояла посреди комнаты, в ее руках был сжат холодный осколок зеркала, острый край впивался в ладонь рождая ясную, точечную боль. Софи закрыла глаза, внутри царил низкочастотный, ровный, как шум далекой подземной реки гул. Шум её воли. Луч. Зов.

— Тётя Женя, ты меня слышишь?..

Воздух в комнате изменился, сгустился, запах пыли и старого дерева внезапно перебила нота полыни, сухого имбиря и древнего камня омытого подземными водами. Девушка открыла глаза. Перед ней, словно сотканная из самих сумерек и пылинок, стояла проекция Женевьевы. Древняя колдунья была полупрозрачной, как дымка, однако, детали ее образа были четкими: знакомые черты лица, тяжелые складки платья, сверкающая в причёске серебряная шпилька. Янтарные глаза умудренной опытом женщины с золотыми искрами смотрели на Софи без удивления, с тем же внимательным, всевидящим спокойствием:

— Да, дорогая… — голос прозвучал не в ушах, а прямо в сознании мягко, но с отчетливой резонансной глубиной.

Софи не испугалась, видение подтвердило ее теорию: грани между мирами для таких, как Женевьева условны. Её собственная, новорожденная пустота оказалась странным проводником:

— Тетя, у меня только один вопрос. Ты всё знала? — девушка сделала шаг вперед не отрывая взгляда от призрачных глаз, — по этой причине ты не приехала на мою свадьбу?

Проекция ведьмы вздохнула, воздух в комнате дрогнул:

— Да, к сожалению… — признание прозвучало, как печальная констатация факта, — крестница, я видела вокруг тебя сплетающиеся черные тени. Видела змеиный блеск в глазах твоей сестры и трусливый огонёк в сердце твоего избранника. Я видела разлом идущий через твою судьбу. Но… — её голос стал тише, почти шепотом в сознании, — дорогая, пойми меня правильно. Я не могла ИМ помешать. Даже не в моих силах перекроить чужую судьбу, вырвать выбранный путь. Я — наблюдатель. Хранитель равновесия, а не его нарушитель. Предупреждать напрямую — значит вмешиваться с непредсказуемыми последствиями. Софи, ты должна была пройти через Ад для того, чтобы родиться заново, — Женевьева сделала паузу, на ее прозрачном лице мелькнула тень чего-то похожего на старую, неизбывную печаль, — Марианна и Габриэль… твой крест. Тяжелая ноша, которую ты должна пронести до конца. Предатели, тень которую отбрасывает твоё светлое, но слепое существование. В данный момент тень и свет поменялись местами.

Софи стиснула осколок да так, что он впился глубже, боль пронзила мозг проясняя мысль:

— Крестная, скажи, что меня ждет в конце пути?

Женевьева загадочно улыбнулась, улыбка ведуньи была похожа на сложный, красивый, холодный узор на морозном стекле:

— Милая… всё в твоих руках. Ты кузнец своей судьбы. Зерно брошено в почву из пепла и ненависти. Что вырастет — ясень или стальной клинок… решать только тебе. Мир переменчив и… непредсказуем. Закон причины и следствия незыблем. Но траектория… — ведьма сделал легкий, разочарованный жест прозрачной рукой,— мне неизвестно, куда кривая американская тебя занесет. Дороги мести часто петляют, ненависть чаще всего приводит обратно к исходной точке — к пустоте.

Софи почувствовала, как холод внутри неё сконцентрировался в твёрдый, алмазный стержень. Девушка не хотела философии, она хотела найти нужный инструмент:

— Крестная, я тебя умоляю, помоги мне, — не просьба. Констатация необходимости. Призыв союзника.

Проекция Женевьевы стала чуть ярче, плотнее, глаза зажглись внутренним золотым светом:

— Дитя, помощь уже с тобой. Ты выжила. Ты зовёшь. Ты требуешь. Это уже сила, которой у прежней Софи не было. Но одной ярости мало. Нужно знание. И фокус, — призрачная рука указала на осколок в ладони любимицы, — дорогая, ты уже несешь часть зеркала. Осколок, видел твоё падение. Мы начнём с малого. С отражения. Для того, чтобы увидеть врага, тебе нужно сначала увидеть его истинное лицо. Для того, чтобы нанести удар… нужно знать, куда бить. Готовься. Работа будет тонкой, как хирургический надрез. И такой же… необратимой… Софи, помни, когда ты вызываешь древние силы, будь готова к тому, что они могут разглядеть в тебе что-то… родственное.

— Тетя, я согласна на всё, — тихий, решительный голос Софи прозвучал без колебаний, — я хочу только одного. ОТОМСТИТЬ. Давай заключим договор. Для родителей и моих врагов я мертва. Пусть так и остаётся.

Женевьева медленно кивнула не выражая ни одобрения, ни осуждения, пальцы ведуньи с длинными ногтями перебирали четки из темного, похожего на кость дерева:

— Мёртвые свободны от правил и условностей, — заметила она, — им не нужно новое лицо, но тебе нужно для того, чтобы подойти к врагам, как можно близко…

— Помоги мне сделать пластическую операцию, — продолжила Софи, в ее требовании не было просьбы — это был пункт плана, — я хочу кардинально изменить мое изуродованное лицо. Мне нужны деньги. Много денег. И новый паспорт.

— Дорогая, я советую тебе придумать себе новое имя, — совет, ритуальная формальность.

— Согласна. Я выберу для себя нечто особенное, — взгляд Софи на мгновение стал отсутствующим, девушка заглянула внутрь себя в тёмный родник, из которого она черпала силу, — меня зовут Сапфира Бордо, — в позе жертвы вернувшейся из Ада появилось что-то змеиное — готовность к броску, скрытая грация убийцы.

При упоминании выбранного имени в уголках глаз ведуньи дрогнули тонкие морщинки — что-то вроде одобрения, смешанного с легкой иронией:

— Родная, ты сделала отличный выбор, — похвалила крестницу Женевьева, — в пользу одной из разновидностей особо ядовитой змеи, — пояснила колдунья без тени эмоций, — красивая. Редкая. Смертельная. Ее яд не имеет противоядия… — ведьма задумалась, — Валерия Рево… жестокий палач в отставке. «Колетта» — королевская кобра её бывший оперативный псевдоним. Говорят, она умела одним взглядом парализовать волю, ядом — разъедать душу. Я всегда уважала твою мать, в моей лучшей подруге никогда не было лицемерной мягкости. Гены так или иначе взяли своё…

Глава 17

Взлет самолета отсек прошлое Софи, новая сущность Сапфиры Бордо начала врастать в кожу, как новый, более изящный, но не менее неотвратимый шрам. Девушка достала купленный за наличные невзрачный телефон, единственный сохраненный контакт вызвал в груди странное онемение:

Ольга.

Лишь вера в лучшую подругу не была отравлена ложью. Гудки прозвучали, как удары сердца в тишине салона первого класса:

— Алло? — сонный голос Ольги прозвучал с фоновым писком малыша. Москва встретила раннее утро.

— Оль. Это я.

Тишина в трубке сменилась шорохом, приглушенным резким вздохом:

— Саш, возьми малыша… — затем громкий вопрос полный немого ужаса, — Софи?!! Я слышу твой голос… но тебя же… все говорят… похороны…

Ледяное сердце Сапфиры дрогнуло:

— Сестра, я жива. Я лечу в Москву. Рейс SU 245. Ты меня встретишь? Я прилечу через три часа.

— Боже правый… Родная, что случилось? Где ты была? Почему ты молчала?! — в голосе Ольги прорывались паника, облегчение и щемящая боль.

— Не спрашивай. Ничего. Ни слова. Никому. Я объясню при встрече… — девушка положила трубку. Объяснять что-то по телефону было равносильно, как пытаться описать Ад пчеле.

Ольге нужно было увидеть лучшую подругу для того, чтобы понять без слов: мадемуазель Рево умерла...

Три часа превратились в вечность ожидания и последнюю проверку брони. Шереметьево встретило девушку ледяным дыханием русской зимы. Софи прошла паспортный контроль под безучастным взглядом офицера:

«Сапфира Бордо, деловая поездка», еще одна богатая иностранка.

Ольга с огромными, полными слез и ужаса глазами вглядывалась в толпу, искала знакомые черты, проскользнула взглядом мимо названной сестры, возвратилась… и вдруг замерла. Она увидела осанку, силуэт, рост, но лицо… Искаженное страшными шрамами на виске, линии челюсти лицо превратилось в страшную, кошмарную пародию на дорогие черты. Следы Ада который Ольга даже не могла себе представить.

— Привет, Оль, — девушка подошла вплотную к лучшей подруге.

— Со… фи? — имя рассыпалось на губах Ольги. Молодая женщина не плакала, она была в слишком глубоком шоке для слёз.

Названные сестры стояли глядя друг на друга в центре людского водоворота. Две вселенные, разомкнутые трагедией.

— Поехали домой, — голос лучшей подруги вернул Ольгу к реальности.

В такси царила гробовая тишина. Ольга не сводила глаз с мадемуазель Рево, с ее грубых, покрытых тончайшими, едва заметными белыми линиями рук.

Следы наручников?..

Верёвок?..

Ножа?..

— Я хочу сделать пластическую операцию, — нарушила молчание Софи, глядя на промозглые сумерки за окном, — мне нужен врач, который не задаёт вопросы. Место, где я могу восстановиться. Оль, я хочу, чтобы ты была рядом. Только ты, — девушка положила холодную руку на дрожащую ладонь подруги, — только ты знаешь о том, что я осталась жива. Это наша тайна.

— Дорогая, что с тобой произошло? — по щекам молодой матери покатились предательские слёзы.

Софи медленно, с нечеловеческим спокойствием покачала головой, в глазах отражались огни встречных фар:

— Оль, меня официально убили, похоронили со всеми почестями. То, что выжило, осталось в живых… — девушка слегка коснулась пальцами своего лица, — это уже не я. Это инструмент. Мне нужно стать безупречной. Поможешь? — заглушенный из глубины Ада до шепота крик о помощи, но от этого не менее страшный.

Ольга посмотрела на мёртвое лицо названной сестры, в пустые глаза, из которых на нее смотрела тень когда-то веселой, живой лучшей подруги.

— Я сделаю все, что нужно. Я рядом.

Софи кивнула, снова отвернулась к окну. В отражении стекла Ольга увидела, как по ее лицу скатывается одна-единственная, бриллиантово-чистая слеза…

*** *** ***

В загородном особняке семьи Титовых пахло хлебом, теплом, детской присыпкой и бытовым, уютным теплом, которое Софи теперь ощущала, как что-то чужеродное, как воспоминание о другой планете. Малыш спал на руках Александра, мальчик чмокнул губами во сне. Повзрослевший мажор молча взял пальто у подруги семьи, жена толком не предупредила его о том, что Софи жива, он только понял со слов любимой, что с ней случилось что-то непредсказуемое и страшное.

Друзья прошли в гостиную, торшер отбрасывал мягкий свет на разбросанные по ковру игрушки, на свадебную фотографию счастливой Ольги и Александра. Контраст между счастливым миром и тем, что несла в себе Софи, был настолько жестоким, что у неё на мгновение перехватило дыхание. Девушка села в кресло, её поза была неестественно прямой, как будто она боялась расслабиться, развалиться на части.

— Рассказывай, — Саня обнял подругу за плечи, жест простой поддержки вызвал в Сапфире что-то вроде отдаленного эха боли. Так могло было быть. В другой жизни.

Девушка начала повествование. Не с начала. С конца. С того момента, как она лежала в гробу и слушала, как земля падает на крышку гроба... Ее голос был ровным, почти клиническим. Софи опустила чудовищные детали, подробности изнасилования. Но! Даже очищенная, мягко говоря, упрощенная версия правды заставляла леденеть душу. Она говорила о грязной комнате, о смехе из-за двери, о запахе чужого пота и похоти. Говорила о том, как земля сыпалась ей на лицо. Говорила о церкви и отце Мишеле. О похоронах, которые видела только внутренним взором. Сапфира не плакала, ее слезы сгорели в Аду, ровный, безжизненный рассказ жертвы насилия был страшнее любой истерики. Это был отчет с места катастрофы, где катастрофой была она сама.

Ольга беззвучно плакала, крупные слёзы катились по её щекам, падали на сцепленные пальцы. Молодая женщина смотрела на подругу, в её глазах читалось не только сострадание, но и растерянность, ужас от понимания, что та девушка, которую она знала, действительно умерла. На ее месте остался мстительный, злобный призрак. Александр сжал кулаки, костяшки побелели, челюсть мажора напряглась до предела. Мужчина, защитник, добытчик слушал о том, против чего его сила, его доброта были бессильны. Слова подруги ранили глубоко, по-мужски.

Глава 18

Спящий малыш проснулся на руках Софи, провел пухлой ручкой по ее изуродованному лицу. В глазах девушки отразилась буря эмоций: коктейль из леденящей горечи утраты, черная зависть к невинной жизни и стальная решимость:

— …Предатели отняли у меня имя, лицо, тело и маленького, беззащитного ребенка… Я отплачу Марианне и Габриэлю кровавой монетой. Сволочи не заслуживают быструю смерть. Я клянусь, твари будут долго страдать!!! — холодная, как скала уверенность, нежелание, предсказание.

Александр медленно выпрямился, добродушное лицо мажора застыло в суровой маске. Юный бизнесмен обладал обширными связями в светском и теневом мире, парень знал цену словам, понимал масштаб трагедии лучшей подруги:

— Поддерживаю, — мужскую солидарность с жертвой было невозможно оставить без ответа, как и ответственность сильного перед сломленным, — гниды нелюди. Насильники и особенно их заказчики должны быть уничтожены, стерты с лица земли!

Ольга сквозь слёзы посмотрела на сестренку, материнское сердце разрывалось между ужасом и яростью:

— Дорогая, чем мы можем тебе помочь?

Сапфира повернулась к друзьям, профиль королевской кобры в мягком свете лампы казался высеченным из мрамора:

— У меня есть в наличии огромная сумма денег, я получила перевод от тети Женевьевы… Первое, что мне нужно: кардинальная операция, Софи Рево должна исчезнуть, я должна стать абсолютно другим человеком. Моя новая внешность будет целиком и полностью соответствовать имени в паспорте. Мне нужен лучший пластический хирург, тот, кто умеет не исправлять, а создавать... Док должен гарантировать молчание.

Саша кивнул, в его глазах зажегся знакомый деловой огонёк — огонёк решения сложной задачи:

— Софи, я знаю лучшего специалиста в нужной тебе сфере, врач работает в закрытой клинике для «особых» пациентов. Док не задаёт вопросов, цена, единственное, что имеет значение для профессионала. Я договорюсь, инкогнито.

— Второе, — продолжила Сапфира, её взгляд стал острым, как шило, — Алекс, у тебя есть связи. Мне нужно оружие. Не пистолет. Я хочу научиться быть оружием. Боевые искусства. Самые сложные, самые… кровавые. Безжалостные. Не для спорта. Для нейтрализации. Для устранения. Мне нужны асы. Учителя, которые знают, как ломать, а не побеждать по очкам. Абсолютные тишина и секретность

Саша задумался, мажор посмотрел на хрупкую девушку, требующую научить ее убивать, он видел перед собой не истеричку, а грамотного стратега:

— Софи, когда-то давно, я краем уха слышал об одном секретном месте, отец по пьяне проговорился… Это не курсы самообороны и даже не школа телохранителей. Это… закрытый частный остров в нейтральных водах, где готовят лучших и из лучших… Не солдат-наемников, а… инструменты. Учеников обучают готовить яды, снайперской стрельбе, методам допроса и хакерству. Софи, я так понимаю ты сможешь заплатить огромные деньги, посетить “школу”, но, я не могу не предупредить тебя о том, что путешествие на остров довольно опасно. Дорога ведет в одну сторону, в конце пути тебя ждет два варианта развития событий: либо ты станешь тем, кого дирекция сможет выпустить из профессионального военного заведения на вольные хлеба… Или ты останешься там навсегда… Софи… Сапфира, после моего рассказа ты уверена, что хочешь поехать?

На лице девушки отразилось голодное предвкушение:

— С огромным удовольствием, — в словах была дрожь не от страха, а от странного, извращённого желания, — я больше никого и ничего не боюсь. Меня вряд ли можно чем-то испугать. Я побывала в Аду, теперь я хочу взять в пекле уроки борьбы. Алекс, договорились, узнай для меня сумму оплаты и срок обучения.

— Сестра, вначале операция! — не выдержала Ольга, — дорогая, тебе нужно восстановиться…

— Мне помогут на острове, — перебила подругу Сапфира, — где боль, шрамы от тренировок станут частью моей новой брони. Я получу желаемое натренированное тело, никто и никогда больше не сможет меня сломать, причинить мне боль!!!

— Софи, я найду пластического хирурга, мы оформим заказ через подставных лиц, через офшоры… Что же касается острова… Военные будут обращаться с тобой, как с равным себе мужчиной. Софи, тебе сломают кости, ты забудешь о сострадании, тебя научат видеть в каждом человеке живую мишень…

— Сестра, ты готова стать бездушной машиной для убийств?.. — задала важный вопрос Ольга.

— Друзья мои, я уже стала “другой”, единственное, что мне не хватает – это технических навыков, — твердо ответила Софи.

Ольга посмотрела на двух самых дорогих ей людей строящих план превращения названной сестрички в орудие мести. Сердце молодой матери стонало от ужаса, но, она также понимала: иногда, для того, чтобы спасти то немногое, что осталось человеческого в душе, нужно позволить Сапфире стать нечеловечески сильной, нечеловечески холодной. Друзья продолжили беседу под теплым светом лампы, их союз был скреплен не кровью, а болью и яростью. Первый шаг в долгой, тёмной войне был сделан: к пластическому хирургу, затем дальняя дорога на остров, где рождаются не люди, а идеальные, безжалостные тени – бездушные машины для убийств...

Мои дорогие, я хочу вас познакомить с последней новинкой нашего Литмоба, огненной книжкой моей коллеги Вирсавии Вайс:

Глава 19

Черный внедорожник с тонированными стеклами без номеров мягко скользнул по заснеженной подмосковной дороге, свернул на незаметную, утоптанную в сугробах колею. Впереди показались неяркие, приглушённые, освещавшие контур современного низкого здания из стекла и бетона огни искусно вписанные в зимний лес, больше похожий на частный санаторий для сильных мира сего, чем на клинику. Центр эстетической, реконструктивной хирургии “Атлантида“ — название ничего не говорило среднестатистическим гражданам, именно так и было задумано. Внутри витал приятный запах дорогого отеля: легкий аромат лимона и сандала, абсолютная тишина, поглощаемая мягкими коврами. Никаких белых халатов, человек в безупречном костюме встретил друзей у лифта, молча проводил соратников на приватный этаж.

Операцию проводила блестящая команда хирургов, лучшие из лучших светилы в области пластической хирургии: челюстно-лицевая хирургия, микрохирургия, эстетика. В узких кругах, куда не могли проникнуть ни папарацци, ни полиция врачей называли «Три Мудреца». Мужчины работали с диктаторами спасающими лица после покушения, со шпионами меняющими идентичность, с жертвами, которым нужно было стереть следы болезненного прошлого. Гонорары врачей исчислялись в биткойнах или бриллиантах, их главным принципом было абсолютное забвение.

Вначале был предварительный осмотр, Сапфиру (девушка внутренне откликалась только на это имя) осмотрел главный «Мудрец» — доктор Штефан, немец с ледяными голубыми глазами и руками пианиста. Мужчина внимательно изучил лицо пациентки, её шрамы, медицинские снимки, как архитектор изучает чертеж разрушенного здания:

— Мадемуазель, какова ваша конечная цель? — вопрос без предисловий.

— Исчезновение. Не улучшение. Не омоложение. Полное стирание следа предыдущей… владелицы лица. Я хочу, чтобы меня не узнали даже родители, чтобы программное обеспечение для распознавания лиц зависло. Чтобы я сама, глядя в зеркало, видела не мою историю, а чистый лист.

Доктор Штефан кивнул, он услышал разумное пожелание:

— Сложная задача. Шрамы — не просто ткань. Это память тела. Ее нельзя стереть, её можно… переписать. Перекрыть новой доминантой, — док провёл лазерной указкой по трехмерной модели Софи на экране, — мы с коллегами изменим угол скул, сделаем их выше, острее – это изменит ваше восприятие. Нос будет не просто прямым, мы изменим проекцию кончика, ширину ноздрей – это поменяет нижнюю треть лица. Подбородок… сделаем чуть более выраженным, квадратным – это добавит вам характер и силу. Брови — изменим линию излома. Губы… сделаем чуть более пухлыми, четко очертим кайму, --- хирург отложил указку, — Сапфира, главное ваши глаза. Разрез останется прежним – это слишком глубоко, но, мы сможем поработать с веком, с посадкой брови… создать иллюзию более раскосого, более отстраненного взгляда. Кожа… пилинги, лазеры. Мы уберем шрамы, оставим идеальную, фарфоровую поверхность. Сапфира, после операции вы будете похожи на очень красивую, но в тоже время холодную куклу.

Девушка посмотрела на экран, на призрачное изображение ее будущего лица, оно было красивым. Красота была безжизненной, как у античной статуи, в ней больше не было тепла, какой-то либо узнаваемости. Была лишь безупречная гармония линий созданная для того, чтобы отталкивать, внушать трепет:

— Док, я совершенно с вами согласна.

Оперировали долго, десять часов под общим наркозом. Софи не боялась, страх девушки был потерян в грязной комнате, осталась лишь полная, тотальная самоотдача контроля. Последнее, что она помнила перед тем, как сознание отключилось — это взгляд анестезиолога, женщины с усталыми, но добрыми глазами. Врач посмотрела на пациентку с немым вопросом…

— «Милая, зачем тебе это?» — спрашивал её взгляд.

Сапфира мысленно ответила:

— «Чтобы больше никто никогда не посмотрел на меня с жалостью».

Пробуждение было медленным, болезненным. Боль не была острой. Это была глухая, всеобъемлющая ломота, как будто череп Софи аккуратно разобрали и собрали заново, слегка сместив все детали. Лицо было заковано в давящий бандаж, оставляющий свободными только глаза и рот для трубочки. Она не могла говорить. Не хотела. Девушка лежала в полумраке палаты, похожей на номер люкс, и слушала тихий гул системы вентиляции. К подопечной приходил доктор Штефан, молча проверял дренажи, смотрел на мониторы. Его прикосновения были профессиональными, безличными. Он был не врачом, а реставратором. Восстанавливал не здоровье, а анонимность.

Дни сливались воедино. Сняли бандаж. Первый взгляд в зеркало. Софи не узнала себя. Ни капли. Даже глаза, собственные, серые, смотрели из-под чуть измененных век как-то иначе — более отстраненно, более высокомерно. Лицо было опухшим, в синяках, но сквозь отёк проступали новые, чужие контуры. Острые скулы. Прямой, горделивый нос. Твердый подбородок. Это было лицо не жертвы. Это было лицо статуи, которую только что извлекли из мрамора.

Ольге разрешили навестить лучшую подругу, как «кузину», молодая женщина заплакала, когда впервые увидела названную сестру после снятия повязок. Это были не слезы горя, скорей слёзы прощания. Оля прощалась с последним, видимым призраком Софи Рево. То, что осталось, было прекрасно, как зимний рассвет, и так же безжалостно холодно:

— Дорогая, ты очаровательно выглядишь. Сапфира, ты божественно красива, как ангел спустившийся с небес!

— Нужная, — поправила сестренку девушка, — именно такая, как мне нужно.

Реабилитация была жесткой. Физиотерапия, массажи, уколы, рассасывающие отёки, лазерные шлифовки. Каждая процедура была шагом к окончательному закреплению новой реальности. Новое лицо Софи обретало чувствительность, училось новым выражениям. Старая мимика не подходила. Девушке нужно было научиться улыбаться, хмуриться по-новому. Она тренировалась перед зеркалом: нейтральное выражение, лёгкая усмешка, холодный взгляд. Софи создавала не просто лицо, а маску. Маска постепенно становилась её новой кожей.

В день выписки доктор Штефан вручил Сафире папку, внутри лежали рекомендации: какие косметические средства использовать в первые полгода, как вести себя на солнце, как поддерживать результат, и последняя страница — счёт. Астрономическая сумма, уже оплаченная Александром с одного из анонимных счетов девушки.

Глава 20

Софи вернулась в московскую квартиру с безликим евроремонтом и нейтральной мебелью из каталога — идеальный фон для того, чтобы нарисовать новую личность с чистого листа. Внутри не было памяти, не было призраков, было лишь большое зеркало в спальне и чемодан с деньгами.

— Я хочу кардинально изменить цвет волос, стать брюнеткой с черной синевой, как вороново крыло в лунную ночь, — новое лицо Сапфиры с высокими скулами и прямым носом требовало темной оправы.

Платиновые волосы Софи — её корона, отличительная черта, воспетая в светской хронике должны были исчезнуть. Девушка вызвала на дом стилиста из закрытого агентства обслуживающего клиентов, для которых «парикмахерская» была слишком публичным местом. Женщина с короткой стрижкой и взглядом, оценивающим не моду, а задачу, молча кивнула, услышав требование клиента.

Процесс занял часа четыре, девушка сидела недвижимо, наблюдала в зеркало, как прядка за прядкой, её прежнее «я» тонет в чёрной бездне. Когда стилист смыла состав, высушила волосы феном, в зеркале возникло другое существо. Платиновая невинность была погребена. Теперь это были волосы-панцирь, тяжелые, глянцевые, падающие на плечи, как траурный шёлк. Шикарная грива оттеняла бледность кожи, сделала серые глаза почти прозрачными, ледяными.

Стилист подключила к работе ножницы и бритву, исчезли мягкие линии, появился резкий, асимметричный каскад: с одной стороны — длинная чёлка, почти закрывающая глаз, с другой — короткий, выбритый висок, где теперь была гладкая, уязвимая кожа. Это была не причёска светской львицы. Это была стрижка воина, дипломата или очень дорогой куртизанки из футуристичного киберпанка, стрижка кричала о контроле и опасности.

Следующий этап — гардероб. Сапфира выбросила в мусоросжигатель всё, что напоминало ей о Софи: нежные блузки, летящие платья, классические костюмы. Вместо прежних нарядов на смену пришли коробки из закрытых бутиков и шоурумов, девушка строила не образ, а доспехи. Основа: чёрные, идеально сидящие кожаные брюки, не обтягивающие, но и не мешковатые, узкие, со вставками-молниями на бёдрах. Черные футболки из тончайшего хлопка или шёлка, простого кроя, без рисунков. Тонкие водолазки, облегающие, как вторая кожа. Кожаные куртки-бомберы, короткие, жёсткие, с множеством карманов. Длинное, до пят, шерстяное пальто-кимоно чёрного цвета, которое не сковывало движений, но скрывало очертания тела.

Обувь: никаких каблуков, только практичность. Дорогие, технологичные кроссовки черного матового цвета для города позволяли быстро двигаться, не привлекали к себе ненужное внимание. Высокие армейские ботинки на плоской подошве для другой, не городской реальности. И пара безупречных оксфордов на микро подошве — для ситуаций, где нужно было выглядеть, как бизнес-леди из Ада.

Аксессуары: минимум, но весомый. Тонкий платиновый ободок на выбритой части виска, больше похожий на имплант или антенну. Массивное серебряное кольцо на указательном пальце правой руки с черным ониксом. И часы. Не женские. Мужские, инженерные, с хронографом и люминесцентными метками. Они показывали не только время, но и намерение: каждая секунда на счету.

Финальный штрих — макияж. Сапфира научилась наносить его сама, долго и пристально глядя в зеркало. Никаких пастельных тонов, румян, блеска. Только матовость и контраст. Тончайший слой тонального крема, выравнивал кожу до фарфоровой белизны. Серые тени с металлическим отливом, растушеванные так, чтобы углубить и без того холодный разрез глаз. Чёрная, жёсткая подводка по внутреннему краю века, делающая взгляд пронзительным и безжалостным. И главное — губы. Матовая помада цвета спелой вишни, почти черной, но с розовым подтоном. Девушка провела по губам кисточкой с хирургической точностью, ее рот не улыбался, рот декларировал.

Когда трансформация была завершена, Сапфира встала перед зеркалом во весь рост. Отражение было шокирующим. Ничто в незнакомке больше не напоминало Софи Рево. Это была фигура из мрачного, стильного триллера. Длинные черные волосы, острые скулы, холодные глаза, одетые в чёрную кожу и технологичные ткани. Она излучала не сексуальность, а угрозу. Не приглашение, а предупреждение. Это был образ, созданный для того, чтобы внушать страх, уважение и дистанцию. Образ хищника, сливающегося с тенью мегаполиса.

Сапфира сделала последнее — надела на шею платиновую цепочку с уроборосом от Женевьевы, холод металла прижался к ключице. Напоминание. За дверью ее ждал новый мир. Мир, в котором она была не жертвой, ищущей справедливости, а охотницей, готовящей капкан. Её новое лицо, новый стиль были не маскировкой, они были оружием психологического воздействия, первым ударом по тому миру гламура и притворства, который породил её врагов.

Девушка взяла ключи от мощного, темного мотоцикла «Ducati», Алекс достал для нее авто «для тренировки реакций», надела чёрный шлем с тонированным забралом и вышла в холодную московскую ночь. Сапфира завела двигатель, низкий, яростный рев наполнил тихий двор. Она не улыбнулась, просто кивнула своему новому отражению в зеркале заднего вида. Отражение кивнуло в ответ. Два холодных, безупречных создания готовы к войне. Сапфира отпустила сцепление, мотоцикл рванул вперёд, мстительница растворилась в ночи, воплощенная тень наконец обрела форму и цель…

Глава 21

Конец зимы в Мурманске, серое тяжелое небо впитало в себя свет, солнце было бледным пятном за плотной пеленой облаков. Порт гудит грубой, рабочей жизнью, но в дальнем, отгороженном секторе на стоянке для особых кораблей которые не значились в обычных расписаниях царила гробовая тишина. Сапфира поднялась на борт “Скитальца” иллюзорно похожий на старую ухоженную рыболовную шхуну, внутри корабль был переоборудован до неузнаваемости. Низкое, широкое, неброское идеальное судно для незаметных рейсов в нейтральные воды.

Ольга плотно закуталась в пальто, ее лицо было бледным, осунувшимся от бессонных ночей. Молодая женщина смотрела на подругу, ее взгляд был полон немого вопроса на который не было ответа. Саша стоял рядом, мажор крепко обнял жену за плечи, его лицо было суровым и сосредоточенным. Молодой человек сделал всё, что мог: связи, деньги, организация, дорога на остров «Хильд» была проложена, оставался последний, решающий шаг.

— Софи, — голос Ольги дрогнул прорываясь сквозь шум ветра, — ты уверена?.. — молодая женщина не в первый раз задала важный вопрос, каждый раз она надеялась на другой, отрицательный ответ.

Сапфира обернулась к друзьям, девушка была одета в простую, темную непромокаемую одежду без намека на стильный, устрашающий образ, который она построила в Москве. Здесь это было бы лишним. Здесь ценилась только функциональность, способность слиться с фоном. Её чёрные волосы были убраны под капюшон, на лице лишь лёгкая защита от ветра. Софи не выглядела, как хищница из съемной квартиры — это было нечто третье — чистая, сфокусированная воля в человеческой оболочке:

— Более чем, — голос прозвучал ровно, без колебаний, ветер вырывал слова из уст, уносил их в серое море. В глазах Сапфиры не было страха и сомнений, только холодная, отточенная решимость, твердая, как скала о которую вот-вот разобьётся северная волна.

Саша с пониманием кивнул лучшей подруги семьи, протянул Софи небольшой, герметичный чехол:

— Я принес тебе спутниковый телефон, кнопка номер один – мой зашифрованный канал, звони нам только в крайнем случае. На острове «Хильд» тебя встретит мой человек, его зовут «Лоцман». Военный ничего не спрашивает, но всё знает. Софи, он тебе все покажет, расскажет, введёт в курс дела. Дальше — твой путь.

— Дорогая, звони нам… — выдохнула Ольга, глаза наполнились слезами, которые она так отчаянно сдерживала, — хоть иногда… чтобы мы знали… что ты жива.

«Жива» — слово прозвучало горько и двусмысленно. Друзья прекрасно знали о том, что на острове люди «живыми» в привычном смысле не остаются. На “Хильд” человек либо становится чем-то иным, либо лишается жизни…

Сапфира коротко, без сантиментов обняла Ольгу, пожала руку Александра — мужское, твердое рукопожатие. Между парнем и девушкой произошла невысказанная мужская солидарность, понимание долга и мести. Девушка направилась к трапу, её силуэт на фоне ржавого борта и свинцового неба казался маленьким, бесконечно одиноким. Она отрезала себя от прошлого, от друзей, от жалости, от мира, который ее предал. Сапфира поднялась на борт, матросы убрали трап. На палубе стоял невысокий коренастый мужчина в непромокаемой куртке, с обветренным морскими штормами лицом. Он молча кивнул девушке, показал жестом следовать по лестнице вниз. «Скиталец» издал низкий, хриплый гудок, корабль медленно отчалил от причала, развернулся носом к бескрайней, холодной пустоте Баренцева моря. Ольга прижалась лицом к плечу любимого супруга, тело содрогнулось от беззвучных рыданий. Мажор крепко обнял жену, семейная пара долго смотрела, как шхуна превращается в темную точку на фоне морской синевы…

Сапфира стояла у иллюминатора в тесной каюте глядя, как исчезает берег. У нее не было ностальгии, не было грусти, было лишь чувство окончательного пересечения черты. Всё, что было раньше — боль, унижение, даже друзья — осталось там, на суше. Впереди была только цель, путь к ней лежал на остров «Хильд», через место, где из людей вытравливали всё человеческое для того, чтобы оставить только эффективность, инстинкт и волю. Девушка не знала вернется ли она к друзьям, ее больше не заботило кем в конечном итоге она станет. Потому как та, для кого это имело значение, давно умерла, ее похоронили, на остров “Хильд” плывет безупречное, безжалостное оружие. Сафира отвернулась от иллюминатора, села на жесткую койку, закрыла глаза для того, чтобы в последний раз перед долгой тьмой увидеть внутренним взором два ненавистных ей лица: улыбающуюся Марианну и самодовольного Габриэля. Девушка удерживала предателей в фокусе, как мантру, как цель пока рокот двигателя и качка не уложили ее в странное, лишённое снов забытье — последний покой перед бурей, которую она сама решила вызвать.

Путешествие длилось трое суток, «Скиталец» не спешил, петлял среди туманов, ледяных полей словно корабль старался стереть след своего маршрута. Сапфира почти не покидала каюту, ела безвкусную похлёбку, пила воду, часами делала упражнения на растяжку и контроль дыхания. Её тело стало единственной реальностью, единственной вещью над которой у неё был полный контроль. Остальной мир — серое море за иллюминатором, скрип корпуса, редкие шаги на палубе был лишь фоном. На рассвете четвёртого дня качка стихла, движение прекратилось, тишину нарушил скрежет якорной цепи, потом тяжелые шаги над головой, громкий стук в дверь.

Девушку на палубе встретил тот же коренастый моряк, мужчина молча кивнул на плотный молочно-белый туман откуда проступали высокие, темные, почти вертикальные скалы. Воздух пах мхом, сырым камнем и чем-то металлически-едким, остров «Хильд» не открывался гостям, он позволил себя угадать. На воду спустили небольшую, быструю моторную лодку, Сапфира перебралась в нее вместе с единственным, прочным черным рюкзаком, моряк завёл мотор, спутники нырнули в туман. Путь среди скал был похож на лабиринт, мужчина вёл лодку с автоматической, мрачной уверенностью лавируя между подводными камнями и ледяными наростами. Туман был таким густым, что казалось они плывут внутри облака, внезапно рассеялся, спутники выскользнули в узкую, закрытую бухту. Остров открылся перед Софи в безрадостной красе — это был не зелёный тропический рай, а суровый арктический клочок суши. Высокие базальтовые колонны, как чёрные зубы, впивались в свинцовое небо. Склоны были покрыты жестким, низкорослым кустарником и пятнами вечного снега. В глубине бухты стоял причал из потемневшего от времени дерева, за ним вздымалась главная постройка: огромное, угрюмое сооружение из бетона и черного металла похожее на гибрид бункера, фабрики и монастыря. Никаких вывесок. Только номер на ржавой табличке: «Объект Х».

Глава 22

У причала, не двигаясь, словно часть пейзажа, новоприбывшую ученицу ждал Лоцман. Мужчина был одет в простую, тёмно-серую утепленную куртку и такие же штаны. Никаких знаков отличия. Его лицо было непроницаемым с сетью мелких морщин вокруг глаз, которые, казалось, видели насквозь. Лодка причалила, моряк молча помог Сапфире выгрузить рюкзак, и, не прощаясь, ушёл обратно в туман. Девушка осталась одна на скользких досках причала лицом к лицу с представителем администрации острова.

— Бордо? — Лоцман оценивающе окинул взглядом Софи, взгляд был быстрым, безэмоциональным, как сканер, голос низким, хриплым, простуженным морским воздухом.

— Да.

— Идём.

Мужчина пошел первый по узкой тропе ведущей к бетонному зданию, Сапфира последовала за ним, ее новые, не разношенные ботинки уверенно цеплялись за скользкие камни, она не спрашивала ни о чём, её задача была наблюдать и впитывать. Внутри «Объекта Х» было тепло, сухо и неестественно чисто. Яркий холодный свет люминесцентных ламп освещал длинные пустые коридоры с голыми бетонными стенами, воздух пах озоном, дезинфекцией и… напряжением.

— Правила просты, — сказал Лоцман не оборачиваясь, голос мужчины гулко отдавался в коридоре, — не задавай глупые вопросы инструкторам; немедленно, беспрекословно выполняй приказы; не общайся с другими курсантами без необходимости. Любое нарушение дисциплины карается изоляцией. Серьезное нарушение — исключением. Под исключением у нас понимается списание в море. Понятно?

— Так точно, — откликнулась Сапфира.

— Новобранец, твои данные изучены, — продолжил Лоцман, — физическая форма ниже среднего. Болевой порог неизвестен. Психическая устойчивость… будет проверена. У нас в ведомстве не учат драться. У нас ломают и собирают заново. Делают инструмент. Бордо, ты готова к тому, что тебя ждет?

Девушка промолчала, ее ответ был очевиден, приезд на остров означал боевую готовность на любые “приключения”. Лоцман остановился у массивной металлической двери без ручки, мужчина приложил ладонь к сканеру, дверь бесшумно отъехала в сторону: помещение было похоже на лазарет, но без кровати, стояли только стол, два стула и шкаф с непонятным оборудованием.

— Бордо, раздевайся до белья, док произведет предварительный медицинский осмотр.

Медик в белом халате, с лицом, как у патологоанатома, ощупал суставы Софи, прослушал легкие и сердце, светил фонариком в глаза, замерял реакцию зрачков, делал пометки на планшете не глядя на девушку:

— Зажившие многочисленные шрамы не являются помехой… Дефицит массы… Недоедание в анамнезе. Исправимо.

Потом был тест на реакцию: резкие звуки, вспышки света, неожиданные движения Лоцмана за спиной Сапфиры. Девушка не дергалась, дыхание оставалось ровным, пустота внутри оказалась отличным щитом.

— Страх подавлен, — заметил док, — либо напрочь отсутствует. Интересно...

После осмотра Софи выдали форму — простые, тёмно-серые штаны, футболку, безликие ботинки и тонкую куртку. Вещи одного размера стирающие индивидуальность. Служащие отобрали рюкзак, телефон, даже серебряную цепочку с уроборосом (Лоцман на секунду задержал взгляд на необычной драгоценности, но ничего не сказал), "добро" поместили в ячейку с номером.

— Экскурсия, — сказал Лоцман.

Мужчина водил Бордо по многочисленным этажам.

Это был не университет.

Это был конвейер по производству навыков убийства.

Подземный тир: длинный освещенный красным светом зал с мишенями, не просто силуэтами, а фотографиями реальных людей. Инструктор с мёртвыми глазами демонстрировал скоростную перезарядку пистолета одной рукой.

Зал рукопашного боя: покрытая жестким матом яма. Двое людей в защите били друг друга с такой жестокостью, от которой кровь стыла в жилах. Не для победы. Для того, чтобы противник не поднялся. Инструктор кричал:

— Слабые места: горло, пах, глаза, колени! Забудьте про честный бой!

Лабиринт: темный, с изменяющейся конфигурацией, наполненный ловушками, запахами газа и записями душераздирающих криков. «Развитие пространственного мышления и устойчивости к психологическому давлению».

Компьютерный класс: не для изучения Office. На экранах — схемы взломов, интерфейсы слежки, модели отравлений.

Медблок: слишком стерильный, слишком много аппаратуры похожей на орудия пыток.

— Здесь все доводят до предела.

Курсанты, мужчины и женщины разной национальности и возраста с одним и тем же пустым, сосредоточенным, лишенным всего человеческого взглядом, оценивали новоприбывшую, как соперника, как возможную цель.

— Распорядок дня в академии: подъем в пять утра, бег с утяжелением по пересечённой местности. Завтрак. Теория: тактика, яды, взрывчатка, психология. Обед. Практика: стрельба, рукопашный бой, выживание, вождение. Ужин. Самоподготовка. Отбой в двадцать три ноль-ноль. Суббота — тактические учения. Воскресенье — баня и… наказания для отстающих, — монотонно перечислял Лоцман, — Бордо, твоя спальня 13-B, — комната была крошечной: койка, тумбочка, раковина, и санузел. Ничего лишнего. Мужчина задержался в дверях, — первая неделя — адаптация. Вторая — начинается настоящее обучение. Последний шанс передумать — сегодня ночью. Утром будет поздно. Утром начнется болезненный процесс, — Лоцман посмотрел на Сапфиру холодными, все видящими глазами, — Бордо, завтра начнут ломать твою психику. Будут унижать. Будут доводить тебя до предела. Будут проверять, есть ли в тебе что-то, что можно сломать. Цель преподавателей найти твое слабое место и уничтожить его.

Сапфира молча кивнула. У девушки действительно было слабое место зарытое в землю под окрестностями Парижа. Люди с адским арсеналом для нее были всего лишь средством, инструментом для того, чтобы любым способом добраться до непримиримых врагов.

Лоцман увидел в глазах подопечной холодное принятие, военный задержал взгляд на Бордо, на каменном лице мужчины промелькнуло что-то похожее на мимолетный интерес:

— Доброй ночи! — дверь захлопнулась с тихим, окончательным щелчком.

Глава 23

Ровно в пять утра дверь камеры отворилась с оглушительным ударом металла о бетон. В проеме стоял не Лоцман, а другой высокий, широкоплечий мужчина с лицом напоминающим обтесанный гранит. На его груди не было ни имени, ни звания, только черная нашивка с белым знаком: перекрещенные молот и разводной ключ.

— На выход! Десять секунд! — голос Механика прозвучал, как удар топора по льду.

Сапфира стояла около кровати одетая в выданную серую форму, она не спала, последние два часа просто лежала с открытыми глазами, слушала ритм собственного сердца, настраивала его на новый, жёсткий ритм. Девушка вышла в коридор, где уже построились двадцать человек, мужчины и женщины в одинаковой форме с пустыми, заспанными, настороженными лицами. Бордо встала в конец шеренги, постаралась быть незаметной, она почувствовала на себе тяжёлые, оценивающие взгляды курсантов.

Новенькая.

Слабое звено.

Первая мишень для проверки.

— Бег! — рявкнул Механик не утруждая себя приветствием, — за мной! Кто отстанет — получит дополнительный круг в болоте! — инструктор рванул с места с неестественно быстрым для его габаритов рывком. Группа выбежала за ним по коридору через тяжёлую дверь на утренний островной холод.

Первые пять минут Сапфира держалась в середине группы на чистом адреналине и остатках московских тренировок. Потом ноги начали наливаться свинцом, дыхание стало срываться, горло саднило от холодного воздуха. Софи отстала. Рядом с ней, тяжело дыша бежал коренастый мужчина азиатской внешности, его лицо было багровым от напряжения. Ещё одна девушка, худая, с коротко стриженными рыжими волосами споткнулась, она шла хромая в хвосте.

— Держись, новичок, — прохрипел бывалый курсант, — первый день самый жёсткий, военные хотят посмотреть, кто сломается сразу.

Сапфира экономила воздух, заставила мозг отключить боль, сосредоточиться на ритме: вдох на два шага, выдох на три. Девушка считала шаги, не думала о вершине, думала о следующем камне.

Механик пробегая по краю обрыва обернулся, холодный, насмешливый взгляд нашёл Сапфиру:

— Бордо, шевели булками! Или тебе помочь? — инструктор сделал жест, как будто он пинает что-то ногой в пропасть.

Софи ускорилась, впилась пальцами ботинок в скользкую землю, боль в мышцах превратилась в белый шум, ее мир сузился до спины впереди бегущего человека и зеленой тропы под ногами.

Когда группа наконец вернулась к зданию солнце уже пробивалось сквозь тучи, но не давало тепла. Половина группы упала на землю хватая ртом воздух.

— Разминка окончена. Завтрак пятнадцать минут, — Механик скрестил руки на груди.

Столовая была аскетичной: длинные металлические столы, табуретки. Еда — безвкусная овсяная каша-размазня, кусок черного хлеба, стакан воды. Ни сахара, ни соли. Только калории. Есть нужно было быстро. Те, кто ковырялся, получали от дежурного прикладом автомата в плечо и оставались без еды.

Сапфира проглотила порцию не ощущая вкуса. Она наблюдала. Люди вокруг ели молча уставившись в стол. Ни разговоров, ни взглядов. Атмосфера была густой от подавленной агрессии и усталости.

После завтрака — теория. Курсантов загнали в класс с доской-проектором. Инструктор, пожилая женщина с лицом школьной учительницы и глазами палача, начала лекцию без предисловий:

— Курс токсикология. Сегодня первый урок, тема, “Быстродействующие нейротоксины природного происхождения”. Батрахотоксин. Источник — кожные выделения лягушек-древолазов. Смертельная доза — 0.0001 мг на кг веса. Симптомы: паралич, остановка дыхания. Противоядия не существует. Метод применения…

Сапфира слушала, запоминала абстрактную науку. Это была инструкция по применению. Каждое слово могло стать инструментом. Девушка ловила важные детали лекции, мысленно раскладывала по полочкам информацию. Остров “Хильд” был университетом смерти, девушка была прилежной абитуриенткой.

Зал рукопашного боя, студентов разбили на пары. Напарником Софи оказался коренастый азиат. Молодого человека звали Ли, студент кивнул новенькой, в его глазах не было ни симпатии, ни вражды, только концентрация:

— Бордо, не жди от меня пощады.

Механик праздно прогуливался между парами:

— Ваша цель — не победить! Цель — вывести из строя! Бейте по суставам! По горлу! По глазам! У нас нет запрещённых приёмов, есть только эффективные и неэффективные!

Свисток. Ли атаковал первым. Его удар был быстрым, жестким, направленным в солнечное сплетение соперницы. Софи инстинктивно отвела руку, сила толчка отбросила её назад. Знакомая, чужая боль вспыхнула одновременно. Она ответила не ударом, а захватом, как ее учили в парижской секции — не идеально, но с остервенением. Соперники сцепились в грубой, некрасивой борьбе на матах. Ли был сильнее, локоть парня оказался у горла девушки, у Софи потемнело в глазах, в ушах гудело.

— Сдаешься, Бордо? — спросил Механик.

В сознании Софи возникли лица Габриэля и вонючих ублюдков из грязной комнаты, девушку пронзила холодная и острая, как бритва ярость. Она не сдалась, с диким, животным рыком вывернулась, ударила Ли коленом в нервное окончание на бедре. Азиат взвыл от неожиданной боли, ослабил хватку. Софи выскользнула из захвата, откатилась, поднялась на ноги готовая к следующей атаке.

Механик наблюдал за поединком, его каменное лицо ничего не выражало:

— Достаточно. Следующая пара.

Сапфира тяжело дышала, чувствовала, как дрожат ее ноги, как по лицу течет кровь из рассеченной брови. Ли поднялся хромая, кивнул ей с новым, уважительным выражением в глазах.

День только набирал обороты, после рукопашного боя студенты посетили уроки стрельбы. Руки девушки дрожали от усталости, но она заставляла их слушаться. Первые выстрелы ушли мимо. Инструктор, с тонкими губами снайпера, стоял сзади ученицы, мужчина бил палкой по спине студентки за каждый ее промах:

— Дыши! Чувствуй оружие! Ствол — продолжение тебя! Бордо, ты не стреляешь в мишень, ты помещаешь пулю точно в точку!

Глава 24

Второй день начался не с удара в дверь, а с ледяной воды. Щелкнул замок, прежде, чем Сапфира успела подняться, в камеру вошёл дежурный с шлангом. Резкая, обжигающая холодная струя ударила ей в лицо, сбила с койки на бетонный пол.

— Подъём! — прозвучал безэмоциональный голос, — пятнадцать секунд на построение!

Девушка откашлялась, встала на дрожащие ноги, мокрая форма замерзла на теле ледяной коркой.

Инструктор ломает мою психику.

Первый урок: комфорт — иллюзия.

Сон — привилегия.

Тело — инструмент, ему должно быть всё равно.

Софи вышла в коридор, другие студенты также были не в лучшем состоянии: кто-то бледный, кто-то с синяком под глазом, у одной девушки тряслась рука. Никаких слов. Только оценивающий взгляд. Выживет ли новичок ещё один день?..

Бег был длиннее, маршрут — сложнее. Механик вел группу напрямик, через заросли колючего кустарника по осыпающимся склонам, через ледяной ручей по колено. Вода обожгла кожу, как кислота. Сапфира бежала стиснув зубы, концентрируясь на спине впереди бегущего.

Не отставать.

Не отставать.

Голос в голове бился в такт шагам.

Это был уже не голос боли, а голос железной, неумолимой команды.

У рыжей девушки отняли завтрак потому что она не смогла подняться после падения в ручье, ее просто оттащили в сторону, она сидела обхватив колени пустыми глазами глядя в стену.

Выживают сильнейшие.

Остальные — балласт.

Сегодня теория была по взрывчатым веществам, инструктор разбирала схему самодельного детонатора:

— Важна не сила, а точность, — монотонно вещала педагог, — взрыв — это информация. Информация о том, где, когда и как вы хотите нанести ущерб. Ваша небрежность равна самоубийству.

Сапфира записывала в уме соотношения компонентов, температуру срабатывания, типы предохранителей, каждое уравнение было потенциальным ключом.

Практика. Зал выживания. Курсантов раздели на группы по три человека, выдали по ножу, огниву и пустую флягу. Задание: добыть воду, развести огонь, построить укрытие на склоне за два часа. Наказание за провал — ночь на улице при минус десяти.

Никаких обсуждений.

Софи, Ли и ещё один молчаливый парень по имени Эрик вошли в первый состав. Азиат взял на себя воду, ушёл искать ручей. Скандинав осмотрел местность, начал рубить ветки для каркаса. Сапфира занялась огнём. Её одеревеневшие от холода пальцы отказывались слушаться, она высекла искру, но мох не загорался. Время неумолимо текло. Эрик уже соорудил подобие шалаша, Ли вернулся с полной флягой:

— Быстрее, — бросил он глядя на бесплодные попытки Бордо развести костер.

Острый, липкий страх подкатил к горлу к девушки:

Не могу.

Мысль была ясной, смертельной. Софи на секунду закрыла глаза, представила холодное пламя своей ненависти. Представила, как пламя прожигает мох, её движения стали точнее. Еще удар. Еще и еще. Вспыхнул крошечный огонёк. Софи бережно раздула его дыханием, подложила сухие травинки. Пламя ожило.

Студенты выполнили задание за минуту до конца. Группа напротив не справилась, Механик без слов указал на открытое место на скале, трое людей остались там стоять съежившись от ветра.

На ужин дали густую, жирную мясную похлёбку, Софи ела чувствуя, как тепло расходится по измученному телу. Это не была еда. Это было топливо. Вечером, в спортзале, к ней подошёл Ли:

— Неплохо сегодня с огнем, — сказал он коротко, — но медленно. Завтра будет хуже.

— Что будет завтра? — девушка не поднимала голову с упражнения на пресс.

— Испытание на выносливость. Долгий марш с грузом. И… психологическая обработка, — в глазах азиата мелькнуло что-то похожее на тень, — готовься, на тебя будут кричать, тебя будут унижать. Главное — внутри держи стену. Если её нет — придумай.

Сапфира закончила подход.

Стена.

У меня есть стена сложенная из образов: улыбки Марианны, самодовольного взгляда Габриэля, чёрной ямы в сарае.

Моя холодная, каменная стена непробиваемая.

*** *** ***

Третий день.

Испытание на выносливость. Рюкзаки с песком по двадцать килограмм. Марш-бросок на тридцать километров по самому сложному рельефу острова. Дождь со снегом. Видимость — десять метров.

Первые десять километров тело Софи кричало. Вторые десять — крик стих, сменился глухим, рокочущим гулом усталости. Последние десять — она уже не чувствовала тело, оно двигалось само по себе, механически подчинялось древним первобытным инстинктам. Девушка бежала уставившись в спину Эрика, который бежал впереди. Многие падали, их поднимали пинками, если курсанты не поднимались, их бросали на морозе. Сапфира видела, как одна девушка просто села на камень, опустила голову на колени и перестала двигаться. Инструктор подошел, потрогал её, что-то сказал в рацию, через полчаса приехал вездеход и увёз ученицу. Обратно на объект она не вернулась…

После марш-броска, когда полуживая группа ввалилась ко входу в объект, их не пустили внутрь, выстроили в шеренгу под ледяным дождём.

— Психологическая подготовка, — объявил новый инструктор, женщина с голосом наэлектризованным холодной яростью, — Вы — грязь. Вы — ничто. Вы — инструменты, которые даже не знают, как ими пользоваться. Сейчас мы это исправим.

Преподаватель ходила вдоль шеренги, останавливалась перед курсантами, выкрикивала им персональные оскорбления прочитанные из их досье, точечно била по больным местам:

— Ли! Ты сбежал, бросил семью! Трус!

— Эрик! Твою сестру убили, ты не нашел убийц! Бесполезное дерьмо!

Инструктор подошла к Сапфире, губы женщины исказились в гримасе презрения:

— Софи Рево, ты жалкая, изнасилованная кукла. Твой муж и сестра трахаются на твоей могиле. Ты здесь потому что ты слишком слаба для того, чтобы отомстить предателям. Ты думаешь мы сделаем из тебя воина? Хуй ты угадала! Мы сделаем из тебя посмешище. Последнее, что ты услышишь, будет смех твоих убийц!

Глава 25

Недели слились в монотонный, изматывающий ритм боли и познания. Дни измерялись не числом, а пройденными рубежами, сломанными пределами. Тело Сапфиры больше не было хрупкой оболочкой, оно стало канатными мускулами покрытыми сетью синяков, царапин и мозолей. Боль перестала быть сигналом опасности. Боль стала языком, на котором с Сапфирой разговаривает остров. Физическая ломка была лишь прелюдией. Настоящая битва шла внутри. Инструкторы, особенно женщина с ледяным голосом по имени Мастер, методично долбили психику девушки, так называемой «процедурой закалки сознания».

Сеанс первый:

"Изоляция".

Софи поместили в белую камеру сенсорной депривации, вокруг полная тишина, кроме ее собственного сердцебиения. Темнота. Нет запахов, каких-то либо тактильных ощущений, кроме гладкого пола. Сначала мозг бунтовал, порождал кошмары наяву: вспышки света, голоса, ощущение падения. Потом наступила глубокая, всепоглощающая пустота откуда, как из черной воды, всплыли жуткие образы: глаза насильников, ухмылка Марианны, холод земли на лице. Они теперь не пугали, были просто фактами, камнями в фундаменте новой реальности девушки. Когда через двое суток дверь открылась, она вышла не сломленной, а… очищенной. Эмоциональный шум утих, остался только холодный, хрустальный стержень цели.

Сеанс второй:

"Конфронтация".

Софи привели в комнату с зеркалом на всю стену, Мастер встала рядом.

— Смотри, — приказал инструктор, — Бордо, кто ты?

В отражении зеркала девушка увидела изможденную женщину с коротко стриженными, темными волосами (длину пришлось обрезать после одного из упражнений), с высокими скулами, прямым носом и пустыми серыми глазами. Лицо было чужим, в нём даже не было намека на прежнюю тень Софи Рево.

— Я — инструмент, — ответила Сапфира новым, низким, лишенным тембра голосом (горло постоянно болело от криков и напряжения).

— Неправильно, — резко сказала Мастер, — ты инструмент — вещь. Ты — процесс. Ты — возмездие. Возмездие требует адресата, покажи мне твоих врагов.

Сапфира закрыла глаза, когда открыла, то смотрела уже не на своё отражение, а сквозь него. Она видела гостиную в парижском особняке: Марианну, читающую газету с некрологом. Габриэля, наливающего вино. Девушка подробно, с холодной, технической точностью хирурга планирующего операцию начала описывать, что с ними сделает. Какие слова скажет первыми. Куда нанесет первый психологический удар. Мастер слушала, не перебивала подопечную:

— Достаточно. Теперь ты знаешь своё имя, свою цель, не отпускай их.

Сеанс третий:

“Преодоление инстинкта”.

Это было самое страшное, Софи привязали к стулу в центре комнаты, напротив, в клетке сидел крупный, голодный волк, глаза животного голодно светились в полумраке. Инструктор объяснил:

— Зверь не ел три дня, Бордо, твоя задача не дрогнуть. Ты не должна издать ни звука, показать свой страх. Страх пахнет, волк его учует. Если дрогнешь — мы тебя не спасаем. Это твой выбор. Слабость — смерть.

Волка выпустили, хищник вышел из клетки, низко пригнул голову, громко рычал. Слюна капала на бетон. Снежок медленно приближался к курсанту, нюхал воздух. Примитивный, животный ужас сковал Сапфиру. Все внутри кричало:

Беги!..

Но она помнила важные слова Мастера:

Страх пахнет.

Волк подошёл вплотную, его горячее дыхание обдало лицо Софи, зверь ткнулся холодным носом в сжатый кулак девушки, понюхал, сердито зарычал. Девушка не моргнула, ее дыхание было ровным, она смотрела ему прямо в глаза, в ее взгляде было равнодушие хищника к другой, более слабой особи. Волк, почуял нечто чуждое и опасное не на физическом, а на каком-то ином уровне, отступил заскулил, вернулся в клетку.

Мастер с нескрываемым интересом смотрела на “феерическое представление”:

— Бордо, что ты почувствовала?

— Ничего, — ответила Сапфира, — я прошла ваш тест.

— Не совсем, — поправила Мастер, — ты не просто прошла, ты изменила правила игры. Бордо, теперь ты знаешь, что даже животный инстинкт можно пересилить волей. Запомни мои слова. Твоя воля — твой главный орган, развивай его.

В Софи что-то окончательно щелкнуло, последние осколки Софи Рево — неженка которая боялась темноты, любила духи с цветочным ароматом, мечтала о детях — рассыпались в пыль, осколки сметены ледяным ветром с острова Хильд. Девушка больше не «становилась» Сапфирой Бордо, она уже была ей. Её движения стали экономичными и безошибочными, на стрельбище она показывала результаты в топ-3. В рукопашном бою её стиль был жестоким и эффективным — Софи нейтрализовала соперников используя знание анатомии полученное на лекциях. На тактических учениях она мыслила на три шага вперед, научилась предугадывать действия «противника». Даже Ли и Эрик, ставшие за долгие недели чем-то вроде её боевого трио (немого, но сплоченного), смотрели на неё с растущим уважением, граничащим с опаской.

В день выпускных испытаний курсантов погрузили на вертолет и высадили на соседнем, необитаемом островке с минимумом снаряжения. Задача — продержаться неделю, найти, ликвидировать условные цели (другие группы курсантов) избегая захвата инструкторами.

Сапфира стала лидером своей тройки, она планировала маршруты, распределяла ресурсы, принимала решения. Когда товарищи столкнулись с другой группой, она не ввязалась в лобовую схватку. Софи устроила засаду, использовала местность, разделила силы противника, взяла их поодиночке, применила навыки скрытного перемещения и быстрой нейтрализации. Это была демонстрация превосходства. Когда через неделю за учениками прилетел вертолёт, они остались единственной полной тройкой. Остальные группы были выведены из строя или сдались.

На обратном пути Мастер похвалила лучшую студентку:

— Бордо, моя оценка — «исключительно». Что ты будешь делать дальше?

В глазах Сафиры не было гордости или усталости, только непробиваемая ясность:

— Дальше работа, для которой меня создали.

Глава 26

Первым делом после приезда в Москву Хищница посетила лучшую подругу, двери гостеприимного дома открылись, в нос девушки ударил вкусный запах свежей выпечки, на полу в хаотичном беспорядке были разбросаны детские игрушки: идиллия нормальной жизни, которая теперь казалась Сапфире сценой из чужого, слишком яркого спектакля.

Ольга замерла на пороге с полотенцем в руках, улыбка застыла, затем медленно сползла с ее лица, сменилась шоком, граничащим с ужасом: долгожданная встреча с призраком, который приобрёл плоть, но потерял душу.

— Соф… — начала молодая женщина, слова застряли в горле, она внимательно изучала “существо”, которое вошло в её дом: короткие, подстриженные ежиком тёмные волосы, загорелое, иссеченное мелкими, почти невидимыми шрамами лицо от ветра, песка и льда. Глаза… Боже, глаза солдата… в них не было даже малейшего намека на тепло встречи, была лишь холодная, аналитическая оценка обстановки: выходы, укрытия, потенциальные угрозы. Поза наемницы была неестественно прямой, плечи расправлены, вес равномерно распределен на обе ноги. Бордо по привычке заняла боевую позицию.

— Привет, Оль, — голос Сапфиры был тем же, но лишенным обертонов, звучал чётко, тихо, без эмоциональной окраски, как доклад.

Реакция Саши на приезд лучшей подруги была поистине мужской, сдержанной, мажор увидел перед собой не женщину, а стройного, подтянутого бойца:

— Дорогая, здорова, ты вернулась.

— Да, — Сапфира поставила на пол единственный, походный рюкзак, сделанный из особо прочного, матового материала, движение было выверенным, экономным, — спасибо, вы единственные, кто меня ждет…

Неловкое молчание повисло в воздухе, нарушаемое только лепетом малыша в соседней комнате. Ольга, наконец, встряхнулась, вернулась в роль хозяйки:

— Родная, садись… Софи, ты… ты сильно изменилась.

— Изменение было целью, — констатировала факт Бордо, она не обняла подругу, не поцеловала ее в щеку. Физический контакт, кроме боевого, теперь вызывал у неё внутреннее сопротивление, личное пространство стало крепостью.

Ребята пиши кофе, Сапфира ела предложенную еду с той же мелодичностью, с какой ела кашу на острове, как топливо, чтобы заправиться. Хищница отвечала на осторожные вопросы коротко, уклончиво:

— Тренировки были интенсивные, всё прошло по плану, — никаких подробностей. Никаких историй.

Вечером, когда Саша ушёл укладывать сына, Ольга села напротив Сапфиры, её глаза блестели от слёз:

— Софи… милая… что они с тобой сделали? Ты, как… робот. Ты на себя не похожа.

Сапфира прямо посмотрела в глаза названной сестры, в ее взгляде на секунду мелькнуло что-то вроде усталого понимания:

— Остров Хильд изменил меня до неузнаваемости, инструкторы убрали во мне все лишнее, больше никто и ничто не помешает моей главной цели! Оль, мне нужна твоя помощь другого рода.

— Всё что угодно, дорогая — немедленно откликнулась мадам Титова.

— Я хочу научиться быть… незаметной в обществе. За год… становления, я совершенно потеряла нить. Новые тенденции, поведение, светские коды — для меня теперь тёмный лес. Я знаю, как слиться с тенью на местности, но я абсолютно забыла о том, как правильно вести себя в ресторане.

— Родная, ты хочешь… вернуться в Париж к предателям?

— Именно так. Я Сапфира Бордо, новая состоятельная, стильная, немного загадочная персона, которая сможет оказаться в светском кругу с Габриэлем и Марианной, при всем при этом, я не должна вызвать у сволочей подозрение. Мне нужна… маскировка высшего уровня. Мне нужен гид. Оль, ты умеешь правильно одеваться, вести себя в обществе. Помоги мне снова стать женственной. Но не той прежней слабачкой Рево. Я хочу быть другой, сильной, холодной, безупречной, как доспехи из шёлка, — тактический запрос.

Ольга почувствовала, как по ее спине в очередной раз пробежали мурашки, подруга просила ее не о платье, а о камуфляже для охоты.

— Хорошо, мы всё сделаем. Я покажу тебе парижские показы онлайн, блоги стилистов, тенденции светской хроники. Мы подберем тебе новый гардероб, придумаем для тебя новую легенду.

— Спасибо. Это важный этап, — в глазах Сапфиры мелькнуло удовлетворение.

Последующие дни стали для Ольги сюрреалистичным курсом «обратной сборки» человека, она учила Сапфир не просто моде, молодая женщина учила её коду.

Гардероб:

Никакой кожаной униформы. Только натуральные, дорогие ткани: шелк, кашемир, лён премиум-класса. Плавные линии скрывали мускулатуру. Цвета — глубокие, приглушенные: темный индиго, цвет мокрого асфальта, бордовый, изумрудный. Аксессуары — минималистичные, но статусные: тонкие золотые браслеты, серьги-гвоздики с черными бриллиантами, сумка безупречного кроя. Обувь — лодочки на микро каблуке или босоножки из мягкой кожи на плоской подошве.

Манеры:

Сапфира училась медленно двигаться, ее естественная походка была быстрой и бесшумной, как у хищника. Теперь она должна была выработать плавную, «ленивую» походку женщины, которая никуда не спешит. Бордо училась заново держать руки при этом не сжимать ладонь в кулак. Училась улыбаться лишь лёгким прищуром глаз. Училась светской беседе — говорить об искусстве, вине, путешествиях, вкладывать в слова нулевую эмоциональную нагрузку, сохранять видимость интереса.

Цифровой след:

Друзья создали легенду для Сапфиры Бордо. Фотографии с «путешествий» (купленные на теневых фотостоках), аккаунт в Instagram с тщательно подобранными, «небрежно-идеальными» кадрами: чашка кофе с видом на океан, уголок картины в музее, ее рука с огромным бриллиантом на фоне книг.

Биография:

Независимая арт-консультант, наследница большого состояния, любительница экстрима (лёгкий намёк, оправдывающий спортивную форму), сейчас в поисках новых проектов в Европе.

Это была сложнейшая работа. Иногда, Сапфира ловила себя на мысли о том, что она автоматически оценивает угол атаки в переполненном торговом центре или ищет укрытие в кафе. Её тело протестовало против каблуков, разум — против пустой болтовни. Но она терпела. Потому что это была подготовка к финальной стадии.

Глава 27

Париж оставался таким же, каким Софи оставила его в критический момент жизни: прекрасным, надменным, полным лживых улыбок. После судьбоносного перерождения девушка посмотрела на любимый город совершенно другими глазами: глазами охотника изучающего территорию.

Через подставную фирму Титова для госпожи Бордо был арендован пентхаус в новом, ультрасовременном здании в пятнадцатом округе: безликий стеклянный фасад, приватный лифт, систему безопасности Сапфира лично доработала в первую же ночь после приезда — это был опорный пункт, командный центр.

Первые дни Хищницы ушли на разведку: элегантная Дьяволица растворилась в городе, она посещала те же места, что и раньше, но, на этот раз, как посторонний наблюдатель.

Первым делом Сапфира приехала в галерею на улице Сен-Оноре, на благотворительный аукцион мадам Рево, она слилась с толпой, видела свою мать. Валерия показалась ей постаревшей на десять лет, но её осанка оставалась по-прежнему безупречной, взгляд стальным, в уголках глаз пожилой женщины застыла непрожитая скорбь.

Мама безоговорочно приняла подделку, она даже не пыталась меня искать!!!

Грустная мысль не вызвала в Бородо ни гнева, ни жалости, только констатацию факта: слабость, неспособность увидеть правду в трагедии произошедшей с любимой дочерью. Хищница отвернулась от матери прежде, чем мадам смогла почувствовать её пристальный, внимательный, изучающий взгляд…

Ресторан «Ле Камбодж», Габриэль любил устраивать в модном месте бизнес-ланч. Сапфира заняла столик у окна, заказала салат, охотник наблюдала:

Двоеженец общался с японскими бизнесменами. Он выглядел победителем: загорелый, ухоженный, в идеально сидящем костюме. Смех предателя был громким и уверенным, он жестикулировал, что-то рассказывал бизнес-партнерам, на запястье убогого сверкнули новые, дорогие часы.

Сволочь неплохо живет на МОИ деньги, развернулся на МОЕ наследство!!!

Холодная, чистая ярость, как струйка жидкого азота, пробежала по венам Сапфиры. Хищница не дрогнула, сделала незаметную фотографию на телефон со специальным объективом. После обеда она специально прошла мимо столика конченного, однако, Габриэль даже не взглянул в ее сторону, ведь Бордо была просто еще одной стильно одетой молодой женщиной в Париже, одной из тысячи…

Бутик на авеню Монтень, где Марианна, как выяснилось из соцсетей была постоянной клиенткой. Девушка пришла туда в тот же час. И дождалась. Сестра вошла, как королева: она выглядела роскошно, дорого, в её образе появилась агрессивность: слишком много брендов, яркий макияж, властный голос. Сукенция требовала показать ей новую коллекцию, от которой она «просто офигела». Продавцы лебезили перед богатой клиенткой. Бордо примерила платье напротив. Взгляды сестер встретились в зеркале. На долю секунды в глазах Марианны промелькнуло раздражение от присутствия более красивой женщины в её пространстве. Шлюхенцияя отвела взгляд, Сапфира позволила себе едва заметную, холодную усмешку.

Ты не видишь правду, сестрёнка...

Ты видишь только отражение собственного триумфа.

И это твоя главная ошибка!

Хищница собирала информацию, как пчёлы собирают нектар. Каждый факт, каждое наблюдение, каждый слепок поведения ложился в сложную мозаику. Она узнала новый распорядок дня предателей. Их связи. Их слабости. Габриэль увлекся игрой на бирже, успел просадил крупную сумму. Марианна тратила деньги с устрашающей скоростью пытаясь заполнить свою внутреннюю пустоту. Брак предателей со стороны казавшийся идеальным союзом двух красавцев, был пронизан трещинами: муж постоянно задерживался на «совещаниях», жена устраивала любимому супругу истерики из-за мелочей.

Через неделю кровавая убийца сделала первый ход, произвела зондирование. Бордо купила через подставную офшорную компанию небольшой, но влиятельный онлайн-журнал о светской жизни и искусстве, тем самым Монстр организовала с Габриэлем «случайную» встречу. На презентации новой выставки в Фонде Louis Vuitton её, как новую арт-консультантку с безупречным, хотя и туманным, европейским бэкграундом, «случайно» представили все еще благоверному мужу.

— Месье Люмьер, позвольте представить вам мадемуазель Сапфиру Бордо, она наш новый эксперт по современному искусству. Мадемуазель Бордо только что переехала в Париж из… Женевы, кажется?

— Из разных мест, — Сапфира улыбнулась лёгкой, ничего не значащей улыбкой. Её голос был низким, бархатным, с едва уловимым акцентом, который невозможно было идентифицировать, — Париж меня очаровал, впрочем, как и его… коллекционер, — девушка протянула руку для приветствия.

Габриэль, слегка пьяный от шампанского и собственной значимости, пожал ладонь новой знакомой. Взгляд мужчины скользнул по лицу Хищницы, по ее дорогому, но скромному платью, задержался на глазах. В них было что-то… знакомое? Нет, невозможно. Просто красивая женщина с интересной внешностью.

— Очарование мадемуазель Бордо полностью взаимно, — предатель пустил в ход свою знаменитую улыбку, — Сапфира, я надеюсь, Париж будет к вам добр. Если вам понадобится гид в мире местного искусства… — Габ сделал много значительную паузу.

— Вы слишком любезны, месье Люмьер, — Хищница мягко освободила руку, — огромное спасибо за предложение. Но, я предпочитаю исследовать новые места самостоятельно. Это позволяет мне находить самые неожиданные… сокровища. Или разочарования.

Девушка оставила предателя с ощущением легкого укола и непонятного интереса. Габриэль долго смотрел ей вслед…

В ту же ночь, в своём пентхаусе, Сапфира стерла с лица светский лоск. Убийца стояла перед большим экраном на котором была развернута сложная схема: связи, финансовые потоки, расписания, фотографии. В центре — два портрета. Габриэль. Марианна.

Девушка взяла стилус, провела тонкую красную линию от своего нового псевдонима к фотографии Габриэля.

Первый контакт установлен.

Имплантировано семя любопытства.

Глава 28

Париж для Валерии Рево, бывшего палача-Колетты после счастливого замужества стал ареной, где она давным-давно сняла латы. Жестокая, безжалостная война осталась в далеком прошлом в досье под грифом «совершенно секретно», теперь она светская львица с трагедией в глазах и стальной волей. Когда по городу поползли первые, едва уловимые слухи о новой, загадочной фигуре Сапфире Бордо Валерия не придала им особое значения.

Появилась еще одна богатая авантюристка желающая покорить Париж. В моем мире такие особы появляются и исчезают с завидной регулярностью.

Главная ошибка мадам была в том, что она смотрела не туда. Валерия искала угрозу в знакомых категориях: конкурент, шпион, старый враг. Женщина явно не ожидала встретить мстительного призрака блуждающего по городу…

Первое предупреждение пришло, как искусство. На частный просмотр в крошечной, но невероятно престижной галерее в Маре были приглашены только лишь избранные люди. Мадам Рево пришла и замерла перед центральной инсталляцией «Элегия для Кобры»: композиция из черного, отполированного до зеркального блеска металла, переплетенного с сухими, ломкими ветвями белой акации. В центре — кусок старого, потрепанного шелка цвета хаки зажатый в стальных тисках. На шёлке, почти невидимой вышивкой, был логотип забытой спецслужбы. Её логотип, старый позывной. Воздух вырвался из лёгких Валерии…

Никто из ныне живущих не должен был знать мои особые детали.

Досье уничтожены.

Свидетели ликвидированы.

Женщина обвела взглядом зал: гости восхищенно бормотали что-то о «хрупкости силы» и «тяжести прошлого».

— Мадам Рево, мадемуазель Бордо, спонсор нашей выставки, — сказала хозяйка галереи, — просила передать вам особую благодарность. Она сказала: «Искусство должно напоминать нам о том, кто мы есть, даже о том, о чем мы предпочли бы забыть…»

Валерия не дрогнула, лишь чуть сильнее сжала сумочку, где лежала миниатюрная, но смертоносная «дерринджер», старые инстинкты дремавшие годами проснулись с тихим, ядовитым шипением. Кобра приподняла капюшон и тут же начала расследование через старые, затхлые, но надежные связи в подполье. Ответы на ее вопросы были туманно-пугающими.

«Сапфиры Бордо» не существовало год назад, ее биография была безупречным цифровым миражом, деньги текут из офшоров связанных с тенями, которых боятся даже бывшие палачи. Её внешность… анализ по фотографиям показал возможные следы глубокой пластической хирургии высочайшего уровня, такой, какая делается не для красоты, а для исчезновения.

Через несколько дней Валерия увидела Хищницу на благотворительном рауте в отеле «Крийон». Сапфира стояла в облегающем каждую линию тела платье-футляре из матового крепа с такой хирургической точностью, что это было почти неприлично. Вырез сзади опускался до талии, открывал идеальный, мускулистый позвоночник бойца. Волосы цвета воронова крыла были собраны в тугой, низкий пучок обнажая длинную, лебединую шею. Никаких украшений, кроме длинных, острых серёг-кинжалов из черного бриллианта. Но главное ее лицо и глаза. Мадам Рево, мастер маскировки и чтения людей, наткнулась на абсолютную пустоту. В глазах молодой женщины не было тщеславия, интереса или привычного вызова. Был только холодный, всевидящий расчёт. И что-то ещё… что-то, от чего по спине Колетты побежали мурашки: манера держать голову; способ смотреть сквозь...

Взгляды матери и дочери встретились. Сапфира Бордо признала женщину, как равная признает равную, как охотник признаёт достойную дичь. Затем она медленно, с гибкостью дикой кошки, развернулась, растворившись в ночи…

Валерия не пошла вслед за Хищницей, игра была не на ее поле, к тому же, пожилая женщина спустя годы растеряла боевые навыки… Мадам чувствовала на коже пристальный, невидимый взгляд убийцы. Призрак обрел плоть, живой мертвец пришел к матери с напоминанием о долге.

Следующей ночью королевская кобра обнаружила в кабинете до боли знакомый предмет: серебряную заколку в виде змеи, точную копию той, которую она носила в молодые оперативные годы. Ту, что она потеряла в одном из своих самых грязных дел двадцать лет назад. Рядом лежал засохший лепесток белой орхидеи. Послание гласило:

Колетта, я знаю о тебе всё от начала и до конца. Твоё прошлое вернулось, как голодный хищник...

Валерия Рево посмотрела на заколку, на символ вечного цикла, возмездия, кармы. Открытая угроза граничила с разоблачением, о том, чтобы вытащить на свет всё, что мадам так тщательно скрывала: ее грехи, ее прошлое, ложь семье.

Бордо хочет разрушить то немногое, что у меня осталось — память о дочери, мой хрупкий мир построенный на пепле.

Впервые за много лет бывший палач почувствовала холодный, пронизывающий страх за то, что может рухнуть. К Валерии пришло понимание:

Мой отдых закончился.

Фурия рождённая из моих тёмных дел явилась за своим долгом.

Сапфира не просто змея — это новый вид хищника выкованный в Аду, который даже я, Колетта, не могу до конца себе представить.

Монстр пришёл в чёрном, строгом, смертельно сексуальном наряде для того, чтобы устроить корриду в тени…