Измена. Фото на память

Глава 1

История о том, как успех часто затмевает разум,

и люди забывают о том, что действительно важно...

Тишину взорвал рингтон.

Будильник был поставлен на восемь, а сейчас лишь пятый час утра. Это был телефонный звонок.

Настойчивый, долбящий, не оставляющий выбора. Он звенел, словно сигнал тревоги, разрезая предутреннюю тишину спальни.

Я сгребла с тумбочки телефон, сердце учащенно заколотилось. Такие звонки не приносили хороших новостей. Обычно это означало аврал, караул или что-то намного хуже.

Экран светился именем «Анна PR». PR-менеджер Виталия.

— Анна? Что случилось? — прокаркала я хриплым голосом со сна, на автомате ощупывая место рядом. Мужа в кровати не было… До сих пор не вернулся?

— Маша, привет! Прости, что рано! — голос Анны был вопреки ожиданиям не тревожным, а, наоборот, восторженно-истеричным, — Ты не представляешь! Только что пришло письмо! От «Vogue»! Итальянского! Самого итальянского Vogue! Я в шоке!

Я села на кровати, сбросив с себя легкое одеяло. В висках застучало, а сон мгновенно улетучился, сменившись странным оцепенением.

— Письмо? Реально? — мой голос звучал растерянно. Я еще не до конца осознавала масштаб сказанного.

— Приглашение для Виталия! Его хотят пригласить на съемку в рубрику «Взгляд мастера»! Целый разворот, Маш! Это же невероятно! Это признание! Про него узнает вся Европа! Да что там Европа, весь мир!

Я медленно выдохнула. Не пожар. Не авария. Не плохие новости. Просто признание.

Очередное. Еще один шаг по лестнице его успеха.

Я бросила взгляд на черно-белое фото на стене, запечатлевшее мужа в движении, со спины. На его широкую спину, на раскачанные мышцы плеч, отточенные многочасовыми тренировками в спортзале. Моего мужчину. Котрый «всего добился сам».

Слова, которые с каждым днем отдавали все большей горечью на языке. Так легко лететь к звездам, не замечая поддержки родный и работы команды...

— Маш? Ты меня слышишь? Им нужны его ранние работы, архив, нужно срочно подготовить сильное интервью. Ты же можешь, я знаю! Я понимаю, что рано, но мы должны быть первыми! Это шанс, который выпадает раз в жизни! Давай, просыпайся!

— Да, я поняла, — механически ответила я, пытаясь собрать мысли в кучу. — «Vogue». Здорово.

— Ну, супер.

Анна отключилась так же внезапно, как и позвонила, оставив меня наедине с этой ошеломительной новостью и густой, тягучей тишиной, которая была словно сироп — обволакивающая и липкая.

Его ранние работы... Те самые, которые я часами ретушировала на его стареньком, постоянно зависающем ноутбуке, пока он спал после ночных съемок в промозглых подворотнях или в съемных студиях с облупленными стенами.

Те самые, для которых я искала моделей среди своих подруг, уговаривая их позировать за символическую плату или просто за кофе.

Те самые работы, в которые я верила всем сердцем, когда все вокруг считали его странным. Когда каждый второй твердил ему бросить «это баловство» и заняться «нормальной работой».

Я была его первой моделью, его ассистентом, его бухгалтером, его критиком и его самым преданным фанатом. А теперь это были только его ранние работы.

Ладно. Любовь — всегда в чем-то жертвенность. Что я в конце концов с утра себя накрутила?

Я неспешно собралась. Кофе пить не стала — желудок скрутило от смеси волнения и какой-то странной, нарастающей пустоты. Решила, что попью в студии.

Самый мощный компьютер для обработки контента, весь наш архив — всё храниловь в студии. Мне нужно было найти определнные работы для запросов Vogue.

В голове закрутились мысли, что именно нужно найти, какие серии, какие снимки. Всю дорогу до студии я ехала в каком-то вакууме, лишь механически переключая передачи, пока знакомые улицы медленно просыпались вокруг.

Когда я подъехала к студии, сердце на мгновение екнуло. У входа стояла его машина — черный, блестящий Мерседес, который он купил всего полгода назад.

Удивилась. Почему он здесь? Может, решил меня не будить после вчерашней ночи и завалился на кожаном диванчике в зоне для клиентов? Студия была для нас вторым домом.

Усмехнулась про себя, и в этой усмешке была нежность, смешанная с горечью.

В этом весь он... не заморачивается. Никаких лишних телодвижений, никакой суеты. Всегда знает, что ему будет комфортно, что кто-то позаботится о деталях, решит мелкие неудобства. Пока он будет блистать.

Я тихо открыла ключом стеклянную дверь и вошла.

Глава 2

В студии пахло кофе, лаком для волос и легким шлейфом женских духов — следы вчерашней бьюти-съемки. Было непривычно тихо, но эта тишина казалась не спокойной, а настороженной.

Виталия не было. Заглянула в комнату для отдыха персонала — пусто. Наеврное, остался на авто-пати! А машину вод окнами бросил...

В душе кольнула обида. Раньше мы везде ездили вместе. А теперь эта его "забота": "отдохни...", "зачем тебе ехать", "там будет скучно..."

Что-то последнее время все меня раздражает. Наверное, пора в отпуск!

Я прошла через холл, на ходу снимая куртку, и направилась в кабинет, где стоял наш основной рабочий компьютер.

Я подошла к компу, нажала на кнопку загрузки. Монитор вспыхнул знакомым логотипом. Мысленно уже составляла список: найти архив, отфильтровать по датам, отобрать самые сильные, знаковые кадры, может быть, даже сделать предварительную ретушь, чтобы облегчить задачу Анне.

Эйфория от новости про «Vogue» потихоньку возвращалась, смешиваясь с желанием сделать для Виталия приятный сюрприз, подготовить все идеально, чтобы он гордился. Я взяла банку с любимым молотым кофе, намереваясь заварить себе большую, ароматную чашечку и с головой уйти в работу.

Но тут из дальней студии донесся сдержанный женский смех. Не громкий, не вызывающий, а интимный, приглушенный, словно кто-то кокетничал.

Моя рука с кружкой замерла в воздухе.

Я непроизвольно бросила взгляд на часы на стене — показывающие ровно шесть утра. Неужели до сих пор идут съемки? Но ведь вчера Виталий говорил, что студию закроет Анна... А он едет за город на модельный показ.

Мне стало не по себе. Кто там?

Вооружившись банкой с кофе я пошла на звук, инстинктивно ступая на цыпочках. Каждое мое движение казалось отдается гулким шерошом в непривычно пустой студии. С каждой секундой тишина становилась все более звенящей, пронзительной.

Показалось?

Как вдруг:

— ...больше так не могу, Вита-а-аля. Хватит уже меня мучить! Лучше иди ко мне, — томно прошептал женский голос, обволакивающий, полный наигранной мольбы. В нем было что-то знакомое...

— Кто виноват, что ты такая нетерпеливая? Сиди, не двигайся. Давай-ка кошечкой прогнись, жопку отклячь, — голос Виталия был низкий, рокочущим, с тем властным оттенком, который обычно появлялся у него во время работы, когда он ловил идеальный свет или идеальную позу. Только сейчас в нем не было ни капли профессионализма, лишь интимная, многообещающая игра.

Мое дыхание перехватило. Я замерла, прижав холодную банку к груди, как щит от надвигающейся реальности.

— Ну, Виталя... я вся горю... Ты же меня... потом на этом самом столе? Да?.. — ее голос, ставший еще более томным, располосовал мое сознание словно бритва!

Мир сузился до тонкой щели между тяжелой, обитой звукоизоляцией дверью и дверным косяком, из которой сочились эти мерзкие звуки. Рука, державшая кофе, задрожала.

Я не думала и не анализировала. Мозг отказывался обрабатывать информацию, пытаясь защититься от очевидного. Но тело двинулось само,словно во сне, а рука уже толкала массивную створку.

Дверь поддавалась с неохотой, словно оберегая меня от мерзкой картины, которая ждала меня внутри.

То, что открылось мне, навсегда врезалось в память, как пересвеченный кадр, от которого рябь в глазах...

На фоне белоснежной циклорамы, на столе, на корточках, широко разведя ноги, сидела Алиса. Наш новый визажист. Молодая, дерзкая, стильная.

Сейчас же она была в одной лишь шелковой рубашке Виталия, белой, расстегнутой настолько, что не оставляла никаких сомнений относительно того, что было под ней голое тело!

Ее длинные, нарощенные локоны были растрепаны, глаза затуманены алкоголем, на щеках играл пьяный румянец. А перед ней, на полу, держа камеру, сидел обнаженный по пояс Виталий. Он ползал у нее между ног на коленях, с фотоаппаратом в руках, чуть ли не ныряя в нее объективом, ловя идеальный ракурс для его, видимо, нового проекта.

Он снимал ее. Прямо снизу вверх между ног. Меня затошнило.

А как он на нее смотрел!

Его взгляд был тем самым, который когда-то принадлежал только мне — восхищенным, жаждущим, полным собственничества, обещающим абсолютное удовольствие. В нем не было ничего от рабочего процесса, только откровенное, звериное вожделение!

Они оба резко обернулись на мой судорожный, вырвавшийся вздох. На его лице мелькнул не испуг, нет, а мгновенная, животная ярость человека, которого отвлекли от добычи, от интимного процесса, который он считал принадлежащим ему по праву.

Он был пойман, но его первая реакция — гнев.

Алиса, словно ошпаренная, попыталась прикрыться руками, но было поздно. Она сидела на низком столике для реквизита, неприлично широко расставив длинные ноги, обутые в туфли на шпильках. И белья на ней действительно не было. Меня скрючило от омерзения. Она была вся — воплощение разврата, возбужденная, пьяненькая, с затуманенным взглядом, который теперь в одну секунду стал испуганным и растерянным.

И эта реакция меня добила! Во мне что-то словно взорвалось!

— Сволочи! Ненавижу! — отчаянный вскрик сорвался с моих губ.

Эмоции переполнили меня, превращаясь в физическую боль. Рука с банкой кофе метнулась вперед сама, подчиняясь неконтролируемому порыву.

Алиса резко дернулась, вскрикнула и подскочила на столе, пытаясь прикрыться.

Виталий отпрянул назад, потерял равновесие и неуклюже, шлепнулся на задницу, выронив камеру.

Банка с кофе пролетела мимо них, со звоном ударилась о стену, осыпая все вокруг темными гранулами, чей резкий запах сейчас показался тошнотворным, и острыми осколками стекол.

Воздух наполнился смесью запахов: кофе, смешанным с приторным ароматом ее духов и чем-то еще, более едким, отвратительным — предательством!

Но главное веселье было впереди!

Алиса, пошатнувшись на своих высоченных каблуках, которые теперь казались нелепыми, попыталась удержать равновесие, махая руками, как ветряная мельница. Ее волосы — дорогие, нарощенные пряди, которые, по ее словам, стоили целое состояние — зацепились за острый край стойки с осветительной вспышкой. Она неуклюже схватилась, дернула головой в попытке высвободиться, и с отчаянным визгом полетела на пол! Несколько клочьев вырвались, да так и остались висеть на осветителе.

Визуалы

Рада видеть вас в моей истории!

Знакомьтесь! Наши герои.

Мария, 29 лет, начинающий фотограф,

поддержка и опора семьи, вторая тень любимого мужа.

Виталий, 32 года, профессиональный, востребованный фотограф.

Владелец двух фотостудий. Снимает в России и зарубежом.

Алиса, 21 год, фотомодель.

Благодарю за поддержку книги на старте!
Ваши лайки, комментарии, наградки очень вдохновляют!

Глава 3

Я стояла на пороге, шокированная этим каскадом абсурдного разрушения, которое сама же и спровоцировала.

Виталий, оправившись от падения Алисы, резко вскочил на ноги. Мне кажется он тоже был выпивший, но в миг протрезвел.

Он уставился на меня. Мириады эмоций сменяли друг друга. Его, искаженное злобой, страхом и растерянностью, лицо корчило гримасы. Оно было чужим, отвратительным.

Наконец, он выпалил:

— Ты совсем обезумела, что ли?! Ты что творишь?! — заорал он, и голос его сорвался, словно он не мог поверить в происходящее.

И тут что-то во мне щелкнуло.

Вся ярость, все отвращение ушли так же внезапно, как и появились, оставив после себя странную, ледяную пустоту.

Я стояла на пороге этой злосчастной студии, пахнущей теперь кофе, развратом и страхом… и смотрела на него. Не на мужа, не на талантливого фотографа, а на растерянного, даже испуганного мужчину, окруженного осколками былого благополучия. Вместе с банкой кофе разбился наш брак.

В его глазах я видела не раскаяние, а лишь досаду и страх за последствия.

Я не знала, что мне делать дальше. Но я точно знала, чего делать не буду.

Я не буду оправдываться. Не буду плакать. Не буду слушать его ложь, его оправдания, его мольбы.

Я медленно, слишком медленно, провела ладонью по дверному косяку, словно стирая с него невидимую грязь, пыль, следы этой мерзости.

— Vogue звонили, — сказала я абсолютно ровным, словно чужим голосом, который, казалось, принадлежал не мне. — Ищут твои ранние работы. Будешь разбираться с этим... — я жестом очертила всю сцену передо мной: рухнувшую Алису, валяющуюся камеру, битое стекло и рассыпанный кофе, — ...сам.

И тут меня словно что-то толкнуло.

Я достала телефон и сделала несколько кадров.

— Я пришлю тебе фото. На память.

Я развернулась и пошла прочь, чувствуя, как воздух вокруг меня становится плотнее, как каждый шаг дается с трудом.

Я впервые оставляя мужа в таком хаосе. Оставляя его одного. С его «шедеврами». С его новым «Взглядом мастера». С новыми проблемами.

Как раньше уже не будет.

Часть меня, разбитая в клочья, сейчас была словно заморожена. Я совершенно хладнокровно вызвала скорую помощь. Заварила себе кофе…

***

Я лежала в холле студии на широком, кожаном диване для посетителей, голова, налитая свинцом, тяжело утопала в подушках.

С улицы доносились отзвуки сирены помощи, увозящей с собой Алису.

Ее перелом ноги и подозрение на перелом ребер не сулили Витале и нашей фирме ничего хорошего. Было ли мне ее жалко? Я затруднялась с ответом, и эта неопределенность душила. Словно все человеческие чувства во мне умерли, оставив лишь вакуум.

Пять лет.

Целых пять лет моей жизни, моей души, моего сердца я отдала этому человеку, его мечтам, нашему, как я думала, общему пути, который, как оказалось, был только его.

Пять лет назад, когда мне было двадцать четыре, а ему двадцать семь, мы встретились. Он — харизматичный, уже тогда завораживающий, собирающий полные залы на своих мастер-классах.

А я — влюбленная в фотографию девчонка с простенькой бэушной «зеркалкой», купленной на первую зарплату, и глазами, полными огня.

Он учил меня видеть свет, как он сам его видел, открывал для меня миры, о которых я и не подозревала. А я, кажется, научила его верить в себя, в свой невероятный, особенный талант.

«Маш, ты только посмотри на эти тени! Здесь ты передала гениально!» — говорил он, прижимая меня к себе, и я смотрела, и правда, находила там гениальность, потому что его глазами все казалось таким живым и настоящим. Я видела душу в каждом кадре.

«Маш, я хочу свою студию. Но это же безумие, кредиты...» — его голос тогда звучал так неуверенно, так по-мальчишески растерянно.

«Это не безумие, — отвечала я, сжимая его руку. — Это твой путь. Мы справимся. Я с тобой».

И мы справлялись.

Я была его тенью, его опорой, его всем. Ассистент, визажист, стилист, бухгалтер, редактор — все в одном лице.

Я утешала его после первых болезненных провалов, когда он готов был бросить все, и праздновала с ним первые, такие долгожданные победы, когда его снимки начали публиковать в маленьких, местных журналах.

Это я уговорила его вложить все, что у нас было, в эту, вторую, более крупную студию, в центре, когда он до ужаса боялся рисковать.

«Потенциал есть, — настаивала я, глядя ему прямо в глаза. — Люди идут к тебе. Они чувствуют твою энергию. А я чувствую — это то, что нужно».

Люди и правда шли! И энергия Виталия Медведева, его талант, его имя — стали брендом.

А моя энергия, мое время, мои идеи, мои бессонные ночи растворились в этом бренде, как проявитель в фотографической ванночке.

Сначала он постоянно повторял: «Это наша общая победа, Маш».

Потом: «Спасибо, ты мой талисман».

А потом просто: «Маш, передай, пожалуйста, объектив».

Мое присутствие стало чем-то само собой разумеющимся, частью интерьера, не требующей ни внимания, ни слов благодарности.

Он пошел в рост, как мощный дуб, раскинув свои ветви, затенив собой все вокруг, не оставив места для других.

А я... я была тем скромным побегом, что когда-то дал ему силы, но теперь ютился у самых корней, отчаянно пытаясь дотянуться до солнца, которое он полностью собою закрыл.

Ирония, как острый нож, вонзалась в меня сейчас. Я никогда не была для него центром, я была очередной ступенью, от которой он оттолкнулся и устремился дальше в высь.

Вдруг напротив меня, в кресло, тяжело опустился Виталий. От него веяло напряжением, злой энергией.

Он был зол, раздражен, и, кажется, совершенно не понимал, что делать со всем этим хаосом, который, по его мнению, устроила я.

— Ну и что ты добилась? — Его голос был резким, он говорил упреком, еле сдерживая раздражение.

Дорогие друзья! Спасибо вам огромное за поддержку новинки!

Вы лучшие!

Глава 4

— Что ты молчишь? — он почти закричал.
Вскочил с дивана, начал раздраженно ходить взад-вперед, ероша и без того беспорядочно торчащие волосы, — это конец! Этот скандал выплывет и мне конец. Кто сюда пойдет, если здесь так встречают! Ты чего устроила? Чего ты вообще приехала?

— Я? — Я подняла голову, и мой взгляд столкнулся с его. Он был чужим, полным неприязни. — Чего добилась я? Что хочешь услышать от меня на свой вопрос?

— Что ты тут устроила? Это из-за тебя она пострадала, Маша! Из-за тебя!

Его слова хлестнули меня, как пощечина. Шок от его наглости, от этой возмутительной несправедливости пронзил меня острой болью. Ему было все равно, что чувствую я. Он думал только о себе! Даже не о состоянии девушки. Она была ему безразлична. Очередная моделька… А вот репутация…!!!

— Ты сейчас серьезно это говоришь? — мой голос дрогнул, но я старалась держать себя в руках, чтобы не сорваться на крик.

Виталий, видно было, сильно нервничал. Он перестал метаться и устало опустился в кресло. Но не мог спокойно сидеть, ерзал, потирал виски, не находя себе места. Его глаза метали молнии, и я видела в них лишь обвинение, ни грамма сожаления.

— Ты серьезно вообще? — я усмехнулась, и эта усмешка, наверное, выглядела жутко на моем бледном лице, — Вот эта вся ситуация, которая здесь сложилась. Моя вина, да?

— Это была обычная фотосессия, чего ты придумала себе, Маша?

«Обычная фотосессия», — пронеслось в моей голове. Эти слова были такими же мерзкими, как и увиденное.

— Обычная фотосессия, Виталий, когда ты между ног у визажистки на корячках лазишь? Это такие фотосессии у тебя теперь? Очень интересно, Виталя, до рвотных позывов! Вот как мне интересно! И как давно ты такие фотосессии проводишь?

Его щеки вспыхнули. Он явно не ожидал такой прямоты.

— Маша, ты же сама фотограф. Ты что, не понимаешь?

— Нет, я не понимаю. — Мой голос стал ледяным, — Мои модели не просят, чтобы я их потом трахнула на столе.

— Да не было у нас ничего и быть не могло! Ты же видела, она пьяная! И вообще! Это образ! Это игра, эмоции! — Он почти кричал, в его голосе слышались нотки отчаяния, но я уже не верила ни единому его слову.

— Я-то все вижу прекрасно, Виталя, только я все равно не поняла всей этой ситуации. Вместо того, чтобы пойти ночевать домой, ты, после показа, притащил ее сюда. И сколько часов длились эти ваши игрища? Думал, что я ничего не узнаю? Или что ты вообще думал?

— Да ты не понимаешь, это вообще другое! Надо циклораму убрать! В 9 придут на съемку! На 9 утра запись, хватит сидеть и всякую ерунду придумывать! — Он вскочил, начал нервно расхаживать по студии, словно ища спасения в суете.

Я лишь откинулась на спинку дивана, чувствуя, как вся усталость мира навалилась на меня.

— Тебе надо, ты и убирай за своей моделью.

Он остановился, словно ошпаренный.

— Ты что, издеваешься? Там столько... Там по всей комнате разлетелось!

— Нет, не издеваюсь. — Я медленно поднялась. Вся прежняя нежность, вся любовь к нему умерла этим пасмурным утром, оставив в душе лишь кровоточащую рану и отвращение. — А еще после этого собери свои работы, подготовь свое резюме и отправь для «Vogue». Они тебе ответили. Может быть, тебе улыбнется удача наконец-то, и исполнится твоя мечта, ради которой ты идешь по головам и ни о ком не думаешь, кроме себя. Как раз и репутацию подправишь. А я пошла.

Я развернулась, чтобы уйти, но его рука резко схватила меня за запястье. Его пальцы, когда-то нежные, теперь впились в кожу, причиняя боль.

— Стой, куда ты пошла?! Ты совсем, что ли?! Ты вообще-то здесь тоже работаешь, если ты вдруг забыла!

Я выдернула руку, его прикосновение было отвратительно.

— Да нет, я не забыла. Но мне кажется, что здесь я больше не работаю. — Я посмотрела на него в последний раз, на чужого, озлобленного человека, который когда-то был для меня целым миром.

— Ты совсем с катушек съехала?! — его голос сорвался на крик, резкий и громкий. — Что это за истерика, а? Бросить всё из-за какой-то ерунды!

«Ерунда». Это слово снова прозвучало, будто оправдывая всё, что было до этого. Оно обожгло, но уже не болью, а леденящим спокойствием.

— Какой ерунды, Виталий? — мой голос прозвучал тихо, но также четко, что он на мгновение замолчал. — Той, где ты ползал на коленях перед своей визажисткой в шесть утра? Или той, где вы собирались «трахаться на столе»? Определись, какая из этого «ерунда».

Он вспыхнул, его скулы покраснели.
— Ты всё неправильно поняла! Это была съемка! Чёрт, Маша, это искусство! Ты же сама всегда говорила, что для кадра нужно всё! Она — модель! А ты ворвалась туда, как истеричная баба, всё разнесла, Алиса в травмпункте теперь, техника разбита! Ты уничтожаешь то, что я выстраивал годами! Мою студию разбомбила. Тебе может к психиатру надо?

«Мою студию». Не «нашу». Мою. Слово, которое расставило все точки над i.

Я медленно покачала головой, глядя на него. Глядя на этого человека, в которого я когда-то верила больше, чем в себя.
— Я была слепа. Слепа и глупа. Я думала, мы — команда. Я думала, ты — гений, которому нужна поддержка. А ты просто эгоистичный нарцисс, который использовал меня как удобный трамплин.

— Я тебя никуда не использовал! — он сделал шаг ко мне, его лицо исказила злоба. — Это ты сама ко мне прибилась! Это ты таскалась за мной! Я ничего не просил!

Его слова такие болезненные и лживые били осколками моих чувств. Резали меня наживую. Он ведь даже не понимал, что только что признался в самом страшном.
— Именно. Ты ничего не просил. Ты просто брал. Моё время. Мои идеи. Мою веру. А теперь ты взял и её. И знаешь что, Виталий? На этом всё. — я потянулась к ручке двери, — Мы разводимся.

Он застыл, будто его окатили ледяной водой.
— Что?
— Ты прекрасно слышал. Я готовлю документы и подаю на развод.

Не пропустите новинку от Элли Лартер!

Глава 5

Он подскочил на ноги и метнулся в мою сторону, но я выставила руки.

— Не подходи ко мне!

Он опешил. Похоже, он настолько зациклился на себе, что только сейчас увидел и осознал изменения в поем поведении и отношении к нему.

— Ты… ты не можешь просто так взять и… — он задохнулся, его мозг явно лихорадочно искал, за что зацепиться. — Из-за какой-то дурочки всё разрушить? Опомнись, Маша. Мы столько лет все это строили. Чтобы что? Психануть, все разрушить и гордо свалить в закат? Из-за одной ошибки?

— Это не ошибка. Это — система. И я выхожу из твоей игры.

Я снова повернулась к двери, и это движение, наконец, вывело его из ступора.
— Подожди! Маша, подожди! — он схватил меня за локоть. Его пальцы впились в кожу. — Vogue! Чёрт возьми, ты же всё знаешь про архив! Про ранние работы! Без тебя я… я не успею найти то, что нужно.

Я высвободила руку, будто стряхивая с себя нечто грязное.
— Да, Vogue. Твоя звездная возможность. Поздравляю. Разбирайся с ним сам. Как и со своим архивом. И со своей сломанной техникой. И со своей Алисой в травмпункте.

Я открыла дверь. В студию ворвался прохладный воздух с лестничного марша.
— И да, — обернулась я в последний раз. — По поводу студий. Точнее, наших двух студий, в создание которых я вложила пять лет жизни, все свои силы и сбережения. Я требую свою половину. По закону и по совести. Всё остальное обсудим через адвоката. Видеть я тебя больше не хочу.

Его лицо вытянулось. Он, похоже, настолько привык считать всё своим, что даже не задумывался о таких мелочах, как брачный контракт или совместно нажитое имущество.

— Ты… ты не получишь ни копейки! — прорычал он, но в его голосе скорее звучала паника, а не как обычно напускная уверенность.
— Узнаем, — коротко бросила я.

И вышла.

Дверь закрылась за мной с тихим, но окончательным щелчком, отсекая его возмущенное, сбивающееся дыхание. Я не оглядывалась. Спускаясь по лестнице, я чувствовала, как с каждым шагом на плечи начинает давить тяжесть пяти лет прожитых лет. Как изо дня в день я брала на себя все больше и больше. Превращаясь из беззаботной влюбленной девчонки в загнанную лошадь.

А теперь что? Отобрали у меня эту тяжелую, груженую телегу, отпустили в чистое поле. А я и не умею жить свободно и счастливо.
Меня по-другому… дрессировали…

Ведь ноша моя, как я понимала только сейчас, была невыносимой, а я просто привыкла к ее весу.

Я дошла до машины, как в тумане. Ноги были ватными, руки не слушались, а в голове стоял звенящий шум.

Я уперлась ладонями в холодный капот своего старенького хэтчбека, пытаясь отдышаться. Сейчас сесть за руль в таком состоянии было бы чистейшим самоубийством. Рука автоматически дернула за ручку — закрыто. Я даже не помнила, ставила ли машину на сигнализацию.

Развернулась и пошла. Просто пошла, без цели, в противоположную сторону от дома. Туда, где за зданиями начинал разливаться по небу размытый акварельный свет.

Лето. Это осознание пришло ко мне с первым же глотком воздуха, который был не прохладным, а теплым, бархатистым, пахнущим пыльцой и едва уловимым запахом прибитой к асфальту пыли.

Ночь отступила, и мир медленно просыпался в золотой пыли рассвета. Длинные, косые лучи пробивались сквозь щели между высотками, разрезая тени и окрашивая все в медовые, янтарные тона.

Лучики бежали по мокрому асфальту, превращая лужицы в расплавленное золото. Это была та самая «золотая пора» для фотографа — магические полчаса, когда свет льется, а не падает, и мир кажется не реальным, а вымышленным, слишком прекрасным, чтобы быть правдой.

Я всегда мечтала просыпаться ради таких рассветов. Просто для себя.

Впереди, на углу, скрипнула роллета. Из ларечка с вывеской «Кофе с собой» вышел сонный парень и стал протирать витрину.

Запах — густой, обволакивающий, горьковато-сладкий запах свежемолотых зерен — накрыл меня с головой. Он был настолько осязаемым и простым, таким чуждым всему, что только что произошло, что у меня навернулись слезы.

От этой простоты. От того, что мир продолжал жить.

— Вы ко мне? — хрипло спросил парень, заметив меня.

Я кивнула, не в силах вымолвить слово.

— Капучино с кленовым сиропом, пожалуйста. Самый горячий, какой можете сделать.

Он что-то пробормотал и скрылся внутри. Я стояла, прислонившись к теплой кирпичной стене, и смотрела, как солнце медленно, неумолимо заливает улицу. Оно касалось моего лица, но я не чувствовала его тепла.

Внутри меня, казалось, разрастается вечная мерзлота, арктическая пустошь.

Дрожь, начавшаяся в студии, не утихала. Предательство самого близкого и дорого мне человека располосовала душу ледяным кинжалом, а потом воткнуло его в самое сердце.

Парень протянул мне картонный стаканчик. Я обхватила его обеими ладонями. Боль. Яркая, четкая, обжигающая. Она пронзила кожу, заставив вздрогнуть.

Это было хорошо. Это было хоть что-то. Я сделала маленький, осторожный глоток. Кипящая жидкость обожгла язык и небо, скатилась по пищеводу комом огня. Слезы выступили на глазах уже по-настоящему. Но дрожь не унималась. Холод внутри был сильнее.

Я пила медленно, маленькими глотками, заставляя этот внешний жар бороться с внутренним холодом. Постепенно, тепло стало просачиваться сквозь картон в озябшие пальцы. Оно расползалось по ладоням, поднималось по запястьям, тонкими ручейками растекалось по венам. Это не было счастьем или утешением. Это был базовый комфорт. Просто тепло в руках. Маленькая, но победа физического мира над хаосом моей души.

Я смотрела на пустынную утреннюю улицу, на длинные тени, на пылинки, танцующие в лучах. В моей голове, на месте содома из криков, обид и предательств, начало устанавливаться тихое, пустое пространство. Как чистая, белая циклорама в студии перед началом новой съемки.

И тут на этом чистом листе нарисовалась линия, затем еще одна, и вот уже карандашным наброском наметился план действий. Мне больше не нужно быть ведомой и занимать второстепенное место, прятаться в тени.
Я буду действовать на опережение!

Глава 6

Я дошла до скверика через дорогу. Ноги подкосились сами собой, и я с облегчением опустилась на первую попавшуюся скамейку, еще холодную с ночи. Адреналин, который гнал меня все это время, внезапно иссяк, оставив после себя пустоту и растерянность, густые, как кисель.

Что теперь? Куда идти?Не хочу его видеть и пересекаться. Говорить с ним не хочу!

Мысли путались, натыкаясь на обломки планов, которые все были связаны с «нами».

Теперь «нас» не было. Осталась только я. И я не понимала, что делать с этой одинокой, оборванной половиной.

Чтобы отвлечься от накатывающей паники, я машинально вытащила телефон. Палец сам нашел галерею. И там, поверх снимков еды, случайных облаков и тестовых кадров для студии, было оно.

Последнее фото. Сделанное на автомате, дрожащей рукой, в тот самый миг, когда дверь распахнулась. Я даже не помнила, как нажала на спуск. Инстинкт фотографа оказался сильнее шока.

Я развернула снимок на весь экран и замерла.

Это был не просто кадр.

Это был портрет краха. Композиция, подсознательно выстроенная в долю секунды, была идеально-ужасной. На переднем плане — банка кофе в полете, темные зерна, вырвавшиеся наружу, как предвестники хаоса. Далее — Виталий. Он отпрянул на спину, его лицо было искажено не яростью, а чистейшим, животным испугом. Глаза выпучены, рот открыт в немом крике. Он выглядел не грозным предателем, а жалким, застигнутым врасплох мальчишкой, которого поймали за руку на краже. Нелепой куклой, которую резко дернули за ниточки.

А на заднем плане, в размытом движении, падала Алиса. Ее тело было изогнуто в неестественной позе, волосы — те самые дорогие пряди — летели вокруг лица, как извивающиеся змеи. Выражения не было видно, только контуры паники и падения.

Это было отвратительно. Срамно. Пошло. И… чертовски сильно.

Мое сердце, замершее на мгновение, начало биться с новой силой. Не от боли. От чего-то другого. От холодного, щекочущего позвоночник любопытства. Я вглядывалась в пиксели. В каждый сломанный блик на упавшей вспышке, в каждую морщину страха на лице Виталия.

Это так плохо, что в этом даже есть что-то… гениальное.

Я почти не осознавая своих действий, открыла приложение для обработки. Пальцы, холодные и влажные от нервов, скользили по экрану. Я обесцветила снимок, убрав дешевый цвет от студийных ламп. Черно-белая реальность стала еще жестче, еще беспощаднее.

Контраст. Я выкрутила его, сделав тени угольно-черными, а блики — ослепительно белыми. Снимок превратился в графическую новеллу о падении. Виталий в центре — уже не человек, а символ. Маска падающего идола.

Дыхание перехватило. Это был не семейный скандал. Это была… работа. Самая честная и жестокая работа, которую я когда-либо делала. В ней не было ни капли любви. Только правда. Объектив, наконец, увидел мир без фильтров моей веры.

И тогда мысль ударила, как молния, острая и ядовитая:
А что, если это фото показать кое-кому?

Не для шантажа. Ни в коем случае. Шантаж — это его методы, грязные и мелкие.

Это было для чего-то другого. Для справедливости? Нет, слишком пафосно.
Для напоминания. Напоминание этому миру, и в первую очередь — самой себе. Напоминание о том, как на самом деле выглядит падение с пьедестала, который ты сам и возвел на костях чужой веры.

Я представила лицо Анны, пиарщика, если бы это фото вдруг стало известно. Ее панические звонки, ее попытки всё замять. Я представила, как этот снимок, без единого поясняющего слова, может стать приговором репутации, выстроенной на мифе о безупречном «мастере». Мифе, в создании которого я принимала такое активное участие.

Рука с телефоном задрожала снова, но теперь не от холода. От напряжения. От власти, которую я неожиданно ощутила на кончиках пальцев. Власти свидетельницы. Власти летописца краха.

Я медленно выдохнула, отрывая взгляд от экрана. Рассвет уже перешел в раннее утро. Сквер начал наполняться звуками: щебетщм птиц, дальний гул трамвая, чьи-то шаги.

Я больше не чувствовала себя потерянной. Передо мной лежала не пустота, а развилка. Одна дорога — уйти молча, сгорбившись, позволив ему переписать историю, где он — жертва истеричной жены. Другая…

Я еще раз посмотрела на черно-белое изображение на экране. На жалкого, испуганного мужчину в центре.

Другая дорога — это было мое первое по-настоящему самостоятельное решение как фотографа. Решение о том, что достойно кадра. И о том, что происходит с этим кадром дальше.

Я встала со скамейки. Ноги обрели былую твердость. Внутри все еще была пустота, но она больше не была ледяной. Она была чистой, как свежепроявленная фотобумага, готовая проявить и дать жизнь новому изображению.

Сначала — нужно найти, где переночевать сегодня. Потом — юрист. А потом… Потом посмотрим.

Я сделала скриншот обработанной фотографии и отправила его себе на почту. В поле «Тема» пальцы вывели одно слово: «Архив. Новая серия. Начало.»

Заблокировала экран и сунула телефон в карман. Теперь у меня было дело.

Новинка от Ирины Корепановой
https://litnet.com/shrt/3R8z

Глава 7

Я не пошла к машине. Я почти побежала. Шаги отдавались в висках, сливаясь с новым, лихорадочным ритмом сердца. Пустота сменилась жгучей, почти болезненной ясностью.

Домой. Сейчас же.

Это уже не было бегством. Это было возвращением на поле боя, но с новым оружием. Я не думала о вещах, о документах. Думала только об одном: о последствиях своего сумасбродного плана, о ноутбуке, о подключении к сети.

Дверь в квартиру была заперта. Я замерла на секунду на пороге, боясь, что он мог вернуться раньше. Но нет. В квартире стояла гробовая тишина. Ирония заставила скривиться губы в беззвучной усмешке. Я толкнула дверь и вошла.

Наверное, в клинике у своей Алисы или разбирает руины в студии.

Воздух был спертым, пропитанным запахом моего отчаяния и его одеколона. Я не включала свет в зале, прошла напрямик, в маленькую комнату, которую когда-то, в самом начале, называла «мой кабинет».

Потом она стала кладовкой для его фотооборудования.

На стареньком письменном столе, под грузом коробок со шнурами, старыми вспышками и прочей атрибутикой, пылился мой ноутбук.

Я не без труда сгрузила коробки на пол, подключила зарядку, нажала кнопку. Сдернула каку-то старую футболку и обтерла со стола пыль. Экран оживал мучительно медленно.

Пока он загружался, я вытащила телефон. Черно-белый снимок по-прежнему горел на экране, обжигая взгляд своей беспощадной графичностью. Я снова открыла почту, нашла свое письмо с пометкой «Архив» и скачала файл на компьютер.

Теперь нужно было найти контакты. «Vogue Italia». Я вбила в поиск не «как отправить портфолио», а «контакты для пресс-релизов, для редакции, контакт для срочных новостей».

Мне нужен был не отдел по работе с талантами. Мне нужна была редакция. Журналисты.

Адрес нашелся. Длинный, официальный, заканчивающийся на «press.vogue.it».

Я открыла новый документ. Пустая страница ослепила белизной. Я положила пальцы на клавиатуру. Они не дрожали.

Тема: Для редакции. Срочно. К истории о Виталии М. (приглашенному в колонку «Взгляд мастера»).

Текст родился сам собой, холодный и отточенный, как лезвие:

«Уважаемая редакция.

С огромным интересом узнала о вашем решении осветить творчество фотографа Виталия Медведева в рамках колонки «Взгляд мастера». Как человек, лично знакомый с историей его становления на протяжении последних пяти лет (в качестве соучредителя его студий, ассистента и супруги), я располагаю уникальными материалами, которые могут добавить глубины и… определенного контекста его портрету.

В частности, прилагаю одну из последних неопубликованных работ, сделанную сегодня утром. Она, на мой взгляд, является метафорическим автопортретом художника в момент, предшествующий «взлету». Работа сырая, но честная.

Я считаю, что истинное искусство неотделимо от правды о художнике. Если вас заинтересует эта сторона истории, готова предоставить более подробные комментарии и дополнительные архивные материалы, включая самые ранние работы Виталия, в создании которых я принимала непосредственное участие.

С уважением,
Мария Медведева.
(начинающий фотограф, соучредитель студий «Виталий Медведева»)

Я перечитала текст три раза. Ни одной эмоции. Ни одного прямой обвинения. Только факты, намеки и предложение «контекста». И подпись — не «жена», а «соучредитель» и «начинающий фотограф».

Я впервые за пять лет представилась так официально. И мне показалось, что это звучало… весомо.

Прикрепить файл. Я выбрала не исходный, цветной и хаотичный снимок, а ту самую, обработанную, черно-белую, графичную версию.

Ей я дала название: «Momentum. 2025. Архив Марии Медведевой»

Курсор завис над кнопкой «Отправить». В горле снова встал ком, но другого свойства. Не от боли, а от осознания необратимости. Это был выстрел. Не в него. В стену молчания, что он выстроил вокруг себя. В миф о гении, который сделал себя сам.

Я закрыла глаза на секунду. Увидела не его испуганное лицо на фото, а свои руки, годами державшие для него отражатель, чтобы свет падал правильно. Свой взгляд, выискивавший для него идеальные кадры. Свою жизнь, поставленную на паузу.

Палец нажал на кнопку.

Письмо ушло с тихим «электронным свистом». На экране появилось уведомление: «Отправлено».

Я откинулась на спинку стула. В комнате было душно и тихо. За окном давно наступило утро, яркое, солнечное, обычное. Но мир уже был другим. Я только что запустила в него вирус правды. Маленький, черно-белый, но смертоносный.

Я вынула флешку из ящика и начала методично, папка за папкой, копировать на нее всё: наши общие финансовые документы по студиям, сканы договоров, переписку с поставщиками, где фигурировало мое имя. И — отдельную папку. «Ранние работы. 2019-2021».

Те самые. Мои работы в его архиве.

Процесс загрузился. Полоска заполнялась медленно.

Я достала телефон и разблокировала его. Первым делом нашла номер хорошего, дорогого адвоката по семейным делам, рекомендацию которого когда-то давала подруга.

«На всякий случай», — смеялась я тогда.

Сейчас это не казалось смешным.

Я набрала номер. Голос, ответивший мне после второго гудка, был спокойным и деловым.

— Здравствуйте. Мне нужна консультация по вопросу раздела совместно нажитого имущества и бизнеса. Как можно скорее. Да, сегодня.

Пока я договаривалась о встрече, краем глаза я видела на экране ноутбука значок почты. Он молчал. Письмо летело через океан, в редакцию одного из самых влиятельных глянцевых журналов мира.

И я впервые за долгие годы чувствовала не страх перед будущим, а холодное, сосредоточенное любопытство фотографа, который наконец навел объектив на главный объект своей собственной жизни. И щелчок затвора уже прозвучал.

Договорившись с юристом, я положила телефон. Полоска загрузки на экране ноутбука упрямо ползла к концу. Пока она шла, нужно было действовать.

Глава 8

Я замерла, не дыша, прижимая папку к груди так крепко, будто она могла меня защитить. Сердце колотилось где-то в горле. Звонок повторился, более настойчивый.

И тут раздался голос. Высокий, требовательный и абсолютно не принадлежащий Виталию.

— Машенька! Ты дома? Открывай! У меня для тебя пирожки с вишней!

Мама.

За дверью раздался взволнованный лай Чарлика, ее чихуахуа. Я медленно выдохнула, поднялась и, волоча сумку за собой к порогу, открыла дверь.

На пороге стояла мама, сияющая, с пакетом в одной руке и поводком в другой. Ее улыбка застыла и медленно сползла с лица, когда она окинула взглядом прихожую: сумку на полу, сброшенные с полок в зале вещи, мое опухшее от слез, бледное лицо.

— Дочуня, что случилось? Ограбление? — ее глаза округлились от ужаса.

Чарлик, почуяв напряжение, затих у ее ног.

— Все в порядке, мам. Никакого пожара. Просто… Просто… Виталий мне изменяет, — эти слова так тяжело дались, что я почувствовала першение в горле, — Ухожу от него, — добавила уже жестче.

Я произнесла это ровно, без дрожи, как констатацию факта. Мне казалось, что для моей мамы это прозвучит как гром среди ясного неба.

Мама заморгала. Поставила пакет с пирожками на тумбу.
— Ты… видела? — спросила она осторожно. — Ты уверена? Может, тебе показалось? Он же творческий человек, у них свои понятия…

— Я видела, мам. Да. Он домой ночевать не пришел. В студии, в шесть утра. С той рыжей визажисткой. А она… на столе. Голая. Ноги свои так раскорячила, а он между них с фотоаппаратом ползал.

Я выпалила это с ледяной четкостью, желая раз и навсегда отрезать все пути к оправданиям. Мамино лицо стало комично-недоумевающим.

— Ну… секса-то не было? — выдавила она наконец, словно это был ключевой нюанс.

— МАМ! — мой голос сорвался, в нем прорвалось всё накопленное отчаяние и ярость. — Что значит «не было»?! Ты серьезно?!

— Что «мам»? — вспылила она в ответ, как будто я упрекала её. — Ты сама выбрала такого мужчину! Я же тебе говорила — фотограф! Вольная профессия! Это его работа! Модели, обнаженная натура… Ты должна понимать!

Я стояла и смотрела на неё, на своего родного человека, и впервые в жизни не могла понять — она говорит это серьезно или это такой чудовищный, неуместный розыгрыш? Я прикусила щеку, чтобы не взорваться и не испортить отношения. Только богу ведомо, каких трудов мне стоило не послать маму с ее мнением куда подальше.

Во рту был вкус металла и предательства, которое теперь шло не только от мужа, но и отсюда, из самого, казалось бы, безопасного места.

— Там бы всё и было! Я же не слепая идиотка! — прошипела я, чувствуя, как из глаз наворачиваются обидные слезы, — А может, это и не первый раз! Я не собираюсь во все это вникать и выяснять градус его падения. Мне лично всё и так предельно понятно. А ты можешь думать что хочешь.

Я резко развернулась и пошла обратно в спальню, к разбросанным вещам. Мне нужно было закончить сборы и уйти. Сейчас же.

— Ну что ты, Машунь… — её голос послышался с порога, уже виноватый, но всё ещё непонимающий. — Виталя же хороший мальчик. Муж хороший. Зарабатывает, квартиру купили, студию… Может, поговорить? Может еще все образуется?

Я наклонилась, чтобы подхватить очередную стопку футболок, и ответила, не оборачиваясь, в пустоту комнаты:

— Мудак он, а не мальчик. Понятно? Я больше не хочу это обсуждать. Ты меня вообще не слышишь.

Я с силой швырнула вещи в сумку, стараясь заглушить лай Чарлика и тягостное молчание, которое повисло за моей спиной. Тишина в прихожей была красноречивее любых слов. В ней не было поддержки.

В ней было разочарование в моей «истерике», беспокойство за стабильность, которую олицетворял «хороший мальчик» Виталий, и полное, абсолютное непонимание того, что во мне что-то сломалось безвозвратно.

Это была не битва. Это было отступление с поля, на котором я оставалась одна. Забрав с собой ту папку с уликами и стремительно остывающее чувство к человеку, который когда-то клялся в любви и вручил мне кольцо — «символ верности», а теперь и его последний, жестокий урок.

Я застегнула молнию на переполненной сумке с таким остервенением, будто это был сам Виталя, а закрытие замка — последняя точка в нашем разговоре.

Обернулась к маме. Она стояла в дверном проеме, теребя в руках рамку с фотографией, с лицом, на котором читалась растерянность и глубокая, непоколебимая убежденность в том, что мир должен вращаться по установленным, общепринятым правилам.

— Мам, — голос мой прозвучал тихо, но уже без дрожи. Словно я добралась до дна отчаяния и обнаружила там твердую плиту решимости. — Я могу у тебя пожить? Ненадолго. Пока не найду свое.

Ее глаза снова округлились, но теперь в них вспыхнула уже не тревога, а что-то вроде паники. Она растерянно замерла, не решаясь что ответить.

— Ну что ты, дочка, что за мысли. Ты же замужем. Ты с мужем жить должна. Ну, поругались… У кого не бывает? Помиритесь.

Она сделала шаг ко мне, ее голос стал назидательно-увещевающим, каким он бывал в детстве, когда я не хотела есть манную кашу.

— Сегодня ты злишься, вся на нервах, а завтра все образуется. Он же не дурак, придет, извинится. Цветов купит. Дождись, поговорите по-человечески. А если ты уйдешь — так он тоже гордый, сложнее будет. Нельзя так, Машенька. Терпеть надо. Женская доля…

Я слушала это, и каждая ее фраза была как тонкий нож, аккуратно разрезающий последние нити, что еще связывали меня с тем миром, где «надо», «должна» и «женская доля». Миром, в котором она жила. Миром, в который я больше не вписывалась.

— Образуется? — переспросила я, и в моем голове прозвучала ледяная усмешка. — Что именно? Он перестанет изменять? Или я перестану сомневаться и буду знать наверняка? Я должна терпеть, пока он лазит между ног своих моделей, потому что «такая у него работа»? Это твой совет, мама? Терпеть? Серьезно?

Она смутилась, покраснела.
— Ну, я не это… Я к тому, что бросаться в омут с головой… Куда ты пойдешь? Работы нормальной нет, одна фотография твоя… Виталий тебя обеспечивал!

Глава 9

Мы замерли в двух шагах друг от друга. Воздух между нами стал густым и колючим.

— Маша, — начал он, и его голос пытался обрести привычные, бархатные нотки убеждения. — Ты бледная такая. Давай зайдем домой. Поговорим.

— Я не вернусь. Я от тебя ухожу. Отойди, — я попыталась обойти его, но он снова шагнул мне навстречу, блокируя путь.

— Уходишь? Куда? — в его тоне звенело раздражение. Хоть он и пытался сохранять мнимое спокойствие, разговаривая со мной, словно с маленьким, нашкодившим ребенком, — Послушай меня, пожалуйста. Всё, что ты видела… это была работа. Чистая работа. После показа заказчик захотел контент «за кулисами», неформальный. Спонтанный. Это часть творческого процесса. Я делал дозвон, хотел предупредить. Но связи не было. А потом не стал звонить, ты же спала.

— В пять утра, Виталь? Ты меня за идиотку держишь? Отойди! — мой голос прозвучал тихо, но его слышно было, наверное, на другом конце двора. — Ты звонил мне в пять утра, чтобы сообщить о спонтанном контенте? Или всё-таки после того, как твоя PR-менеджер разбудила меня с новостью о Vogue? Или после того, как я уже всё увидела?

Он поморщился, вспоминая сколько проблем вторглось в его беззаботное существование этим утром.
— Ладно, я задержался. Меня потянули на автерпати. Мы отмечали успешный показ. Выпили. Было поздно, я не хотел тебя будить. Решил переночевать в студии.
— На диванчике? Вместе с Алисой? Это так мило. В тесноте, да не в обиде? — спросила язвительно. — Хватит врать!

Он покраснел, его скулы напряглись.
— Что ты хочешь от меня услышать? Я все сказал. Я работал. Ко мне пришло вдохновение. Да я хотел серию ню. Не все модели соглашаются! — в его голосе прозвучало фальшивое возмущение. Все было фальшивым насквозь! Все его оправдания! — А ты зачем туда приехала?
— Я приехала искать твои «ранние работы» для твоего же драгоценного Vogue, — выпалила я. — Чтобы, как всегда, сделать за тебя твою же работу. И нашла… другую картину.

— Маша! Ты придумала то, чего нет! Зачем мне эта пустая моделька? Я что голых баб не видел? — он повысил голос, потеряв остатки показного спокойствия. — Я объясняю: Алиса — профессионал. Она понимает, что нужно для кадра. Мало ли что она там плела. Черты мы не переступали. Мы экспериментировали со светом, с ракурсами…

— С ракурсом между её ног у тебя преотлично вышло! — перебила я его, и мои слова повисли в воздухе,— Она была голая, Виталя. В твоей рубашке. В рубашке, которую я тебе подарила, между прочим! И ты ползал у её ног с камерой. Это что за эксперимент? Да я что слепая? Я не видела твои слюни до пола? Кто заказчик-то? Ты заврался, Виталя. Пусти!

Он задышал тяжело, сдерживая раздражение.

Ох, как же он не любил оправдываться и когда его загоняли в угол!
— Маша, это искусство, я творец. Ты должна меня понять. Так и рождаются великие работы. Спонтанно. Она… она просто была раскрепощена! Это живые эмоции. А рубашка… антураж! Чёрт, да это же все мелочи! Ну куда ты собралась, малыш? Пойдем домой.

— Мелочи? — повторила я, и это слово отозвалось во мне пустым эхом. — Для тебя всё, что касается нас, — мелочи. Ты смотрел на нее с вожделением! Я забыла когда ты так на меня смотрел! Между нами не осталось ничего кроме работы! Мои идеи, мои силы, мое время, и твой безграничный «гений» — вот удобные мелочи для Твоего роста. Моя вера в тебя была безгранична. А сегодня ты втоптал ее в грязь! А то, что я видела сегодня… это не просто «работа». Ты можешь себя обманывать. Не меня.

Я распалялась все больше. Мне было больно и обидно до слез, но я держалась.

Он обхватил мои предплечья и сжимал так крепко, что вырваться бы я не смогла.

— Маша, хватит нести чушь! — он схватил меня за руку еще сильнее, его пальцы впились в кожу. — Ничего не было! Понимаешь? Ни-че-го! Мы просто снимали! Да, может, атмосфера была… раскованной. Но это же творческая среда! Ты же всегда это понимала!

Я попыталась вырваться, но он держал крепко.
— Мне больно!

— Прости, — он ослабил хватку, но отпускать меня не спешил.

— Я понимаю. Я все понимаю. Но я так больше не могу. Ты заигрался и начал путать «творческую среду» с борделем. А сейчас ты стоишь и нагло врешь мне, глядя в глаза. Отпусти.

— Нет! Ты выслушаешь меня до конца! Ты не бросишь всё, что мы строили, из-за своей глупой ревности!

В этот момент скрипнула дверь подъезда. На пороге, опершись на палочку, появилась баба Зоя с первого этажа. Она остановилась, её острый взгляд мгновенно оценил сцену: я с сумкой, он, держащий меня за руку, наши раскрасневшиеся лица.

Её губы сложились в беззубую, понимающую усмешку. Она ничего не сказала, просто медленно, преувеличенно покачивая головой, поплелась к мусорным контейнерам, красноречиво поглядывая на нас через плечо.

Виталий, заметив её, на мгновение ослабил хватку. Его лицо исказилось от брезгливости и нового страха — страха перед сплетнями, перед потерей лица.

Я использовала этот момент. Резко дёрнулась и высвободила руку.
— Видишь? — прошептала я. — Для тебя теперь важно не то, что ты сделал. А то, что об этом могут узнать. Что скажут соседи. Что скажет Vogue. Твоя репутация. А нашу репутацию, репутацию наших отношений, ты сам растоптал. Так что спрашивай с себя.

— Маша…
— Нет, Виталь. Всё. Я больше не верю ни одному твоему слову. И не хочу жить в мире, где моя боль для тебя — «мелочь», а твои похождения — «работа». Ищи свои ранние работы сам. Разбирайся со своим Vogue сам. И со своей «раскрепощённой» Алисой — тем более.

Я отступила на шаг, разорвав последнюю близость, что ещё витала между нами. Он стоял, опустив руки, и смотрел на меня. И в его взгляде, сквозь злость и страх, я наконец-то увидела нечто новое — осознание.

Осознание того, что я не шучу. Что я ухожу по-настоящему. Что его контроль дал трещину.

— Ты пожалеешь об этом, — выдавил он хрипло, но в этой угрозе уже не было прежней силы. Было лишь отчаяние.

Глава 10

Я села в машину, выжала сцепление дрожащими руками, и, как можно скорее, выехала со двора. Но хватило моей бравады не надолго.

Проехала два дома и притормозила у ближайшего магазина на парковке.

Заглушила мотор.

Тишина в салоне была оглушительной. И вот тогда на меня обрушилось всё.

Тело начало бить крупной, неконтролируемой дрожью. Я обхватила себя руками, но это не помогало. Зубы стучали так, что, казалось, эхо разносится по всему салону.

Моя жизнь разрушена.
Как будто внутри меня взорвалась глыба моего мироздания, и теперь я сидела в пыли, не в силах вздохнуть, а в каждый сантиметр моего тела врезались острые осколки.
Любимый мужчина предал. Пять лет… Как миг… А взамен такая наглая, циничная, беспощадная пощечина правды.

Доверие, вера, поддержка? Нет. Не слышали! Всё растворилось в одном утреннем кадре, в его лживых глазах во дворе.
Мама выбрала его сторону. Это, пожалуй, больнее всего. Последний тыл оказался захвачен врагом. Идти некуда. Родной человек предпочёл удобную сказку о «хорошем мальчике» и «женской доле», чем мою правду и мою боль.

Я была абсолютно разбита и растеряна. Я тупо смотрела перед собой, и в голове не было ни одной связной мысли. Куда ехать? К кому идти?

Чтобы заставить себя что-то делать, я автоматически потянулась к бардачку. Может, там есть вода? Бумажные платки? Внутри, среди бумаг от страховки и чеков, что-то блеснуло металлом.

Я вытащила связку ключей. Старая, потрёпанная связка с брелоками из прошлой жизни. Знакомая до боли. На простом, потёртом колечке из IKEA висел ключ и маленькая бирочка в форме плёнки, на которой нами же было выцарапано: «Свобода».

Наша первая студия. Та самая, в полуподвале старого дома. Маленькая, уютная, но изжившая себя и остро нуждающаяся в ремонте.

Мы открыли её на последние деньги и энтузиазм. Там пахло свежей краской, старой пылью и нашими безумными мечтами. Потом пришёл успех, мы переехали в большие помещения. «Свободу» законсервировали.

«На потом», — говорил Виталий. «Как запасной аэродром», — шутила я.

Никто не собирался туда возвращаться. Ремонт так и не начался. Она просто стояла закрытая, продать ее рука не поднималась, а вкладывать деньги не было смысла из-за ее размеров и локации.

И, кажется, сейчас она была моим единственным запасным аэродромом.

Мысль пронзила сквозь отчаяния, как луч. Там никто не найдёт. Ни Виталий, ни мама.

Там нет его вещей, его запаха, его следов. Там есть только наши начальные, ещё чистые следы. И тишина.

Я крепко сжала ключ в ладони. Острые грани впились в кожу, придавая сил и собирая волю в кулак.

Да, я могла отлежаться. Я могла там повыть вволю, без стыда и оглядки на кого-либо. Я могла разбиться на осколки и никто не увидит.

Пять лет. Целых пять лет моей жизни, моей души, моего сердца я отдала этому человеку, нашей мечте, нашему общему пути, который, как оказалось, был только его.

Пять лет назад, когда мне было двадцать четыре, а ему двадцать семь, мы встретились. И полюбили с первого взгляда. Это было единение душ. Это было дыхание в унисон…

Он — харизматичный, уже тогда завораживающий, собирающий полные залы на своих мастер-классах. А я влюбленная в фотографию девчонка с простенькой «зеркалкой», купленной на первую зарплату, и глазами, полными огня.

Он учил меня видеть свет, как он сам его видел, открывал для меня миры, о которых я и не подозревала. А я, кажется, научила его верить в себя, в свой невероятный, особенный талант.

«Маш, ты только посмотри на эти тени! Шикарный кадр! Ну-ка глянь на меня! Есть!» — говорил он, прижимая меня к себе, показывая, какая фотография получилась, и я смотрела, и правда, находила там гениальность, потому что его глазами все казалось таким живым и правдивым.

Я видела его душу в каждом кадре.

«Маш, я хочу свою студию. Но это же безумие, такие траты, в кредит влезать...» — его голос тогда звучал так неуверенно, так по-мальчишески растерянно.

«Это не безумие, — отвечала я, сжимая его руку. — Это твой путь. Мы справимся. Я с тобой».

И мы справлялись. Я была его тенью, его опорой, его всем.

Ассистент, визажист, стилист, реквизитор, бухгалтер — все в одном лице. Я утешала его после первых болезненных провалов, когда он готов был бросить все. И праздновала с ним первые, такие долгожданные победы, когда его снимки начали публиковать в первых журналах.

Это я уговорила его вложить все, что у нас было, во вторую, огромную, просторную студию в центре, когда он до ужаса боялся рисковать.

«Потенциал есть, — настаивала я, глядя ему прямо в глаза. — Люди идут к тебе. Они чувствуют твою энергию. А я чувствую — это то, что нужно».

И люди шли к нему. И энергия Виталия, его талант, его имя — стали брендом. А моя энергия, мое время, мои идеи, мои бессонные ночи растворились в этом бренде, как проявитель в фотографической ванночке… Но я не замечала ничего. Я жила им…

Сначала он постоянно повторял: «Это наша общая победа, Маш». Потом: «Спасибо, ты мой талисман». А потом просто: «Маш, передай, пожалуйста, объектив».

Мое присутствие стало чем-то само собой разумеющимся, частью интерьера, не требующей ни внимания, ни слов благодарности.

Он пошел в рост, как мощный дуб, раскинув свои ветви, затенив собой все вокруг, не оставив места для других. А я... я была тем скромным побегом, что когда-то дал ему силы, но теперь ютился у самых корней, отчаянно пытаясь дотянуться до солнца, которое он полностью собою закрывал.

Ирония, как острый нож, вонзилась в меня — теперь я даже не тень, я просто часть земли, из которой он вырос. Безликая, серая масса.

Горечь от предательства, которую я почувствовала в студии, смешалась с горькой обидой за все эти годы, за себя, растраченную без остатка. Я открыла окно. Казалось, я задыхаюсь от нехватки воздуха и слез.

Прохладный утренний воздух тут же обнял меня, очищая легкие от душного запаха моего собственного отчаяния. Несколько минут не могла надышаться. Но в итоге мне стало легче.

Глава 11

Я резко распахнула глаза от пронзительного, настойчивого звонка. Какое-то мгновение я не понимала, где нахожусь. Давила на глаза незнакомая темнота, немного пахло пылью и… краской? Воспоминания накатили рывками: сцена в студии, крики во дворе, мама, ключ… «Свобода».

Я лежала на старом, потертом диване, укрытая своим же пальто. Сон был тяжёлым, мысли, которые одолевали ночью с такой силой, что казалось, сойду с ума, наконец, отступили лишь под утро, позволив забыться на пару часов беспокойным забытьем.

Звонок не унимался. Я сгребла телефон и уставилась на экран. Незнакомый номер. Московский. Рука дрогнула. Может, Виталий с нового номера? Или… мошенники?

Я сделала глубокий вдох, пытаясь прочистить голову и горло.

— Алло? — мой голос прозвучал чуть сипло и неуверенно.

— Доброе утро. Это Мария? — спросил мужской голос. Спокойный, деловой, без тени агрессии или неуверенности.

— Да, я слушаю.

— Мария, здравствуйте. Меня зовут Артём, я главный редактор онлайн-журнала «Viewfinder». Извините за ранний звонок, я увидел, что ваше письмо пришло глубокой ночью, и решил, что вы, возможно, уже не спите.

«Viewfinder». Я слышала о них. Не гламурный глянец, а серьёзное, уважаемое издание о современной фотографии, визуальной культуре. У них были проницательные тексты и смелые подборки. Что я им могла отправить? В голове пустота.

— Письмо? — переспросила я осторожно.

— Да, ваше письмо в редакцию Vogue. У них-то разгар рабочего дня и решение по вам было принято оперативно. Дело в том, что я контактирую с коллегами из этого журнала. И вот моя давняя знакомая поделилась со мной информацией. Они не смогли дать ход вашему письму, но содержание тронуло редактора, как и ваша работа. Это очень оригинальный, свежий, мощный взгляд. Творческий человек не смог бы себе простить переступить и проигнорировать ваш талант. Так ваше письмо каким-то чудом (или закономерностью) попало и к нам в руки, — в его голосе прозвучала лёгкая улыбка. — И, должен сказать, мы ему очень рады.

Я села на диване, обхватив колени. Лёд внутри начал трескаться, уступая место настороженному, щемящему любопытству.

— Рады? — повторила я, все еще не понимая.

— Рады. Особенно приложению. Этот кадр… — он сделал паузу, и я услышала, как на другом конце провода щёлкнула зажигалка. — Он невероятный. Та экспрессия, ситуация, миг. Момент, который вы поймали. И видно вашу твердую руку. Вы явно не новичок. Также дает мощи, что это не постановка. Пойманная эмоция в чистом виде — паника, падение, крах иллюзий. Такое чувство, будто смотришь не на фотографию, а через прицел прямо в момент разлома жизни на до и после.

У меня перехватило дыхание. Он говорил не о скандале. Он говорил о фотографии. Как о работе.

— Я… я его не для публикации отправляла, — проговорила я, запинаясь.
— Понимаю. И мы не собираемся его публиковать без вашего согласия и вне контекста. Но он заставил нас заинтересоваться вами как автором, Мария. Мы погуглили. Вся информация о вас сводится к фразе «жена и ассистент фотографа Виталия Медведева». Но этот кадр… он кричит об обратном. Он кричит о взгляде. Очень личном, очень точном, очень смелом взгляде. Я так это вижу.

Я молчала, сжимая телефон так, что пальцы побелели.

— Мы хотим сделать материал, — продолжил Артём. — Но не о вашем муже и не о скандале. Нас интересуете вы. Фотограф, который пять лет работал в тени. В буквальном и переносном смысле. Как формируется взгляд, когда ты не в центре кадра, а за камерой, направленной на другого? Что ты видишь из этой тени? Какие истории можешь рассказать, когда наконец поворачиваешь объектив на себя — или на правду, как ты её видишь.

Он сделал ещё одну паузу, давая мне вдохнуть.

— Я все же не понимаю, о чем речь?
— Мы предлагаем вам интервью. И небольшую фотоисторию. О «Свободе». В прямом и переносном смысле. О том, что происходит, когда ты остаёшься один в четырёх стенах, которые когда-то были наполнены общими мечтами. Это будет разговор не о нём. Это будет разговор о вас. Глубокий, настоящий. О вашем видении. Это ваш шанс заявить о себе не как о «жене кого-то», а как об авторе. Что вы скажете?

Тишина в полуподвале стала густой, звонкой. Я смотрела на луч пыли, танцующий в луче солнца, пробивавшемся через запылённое подвальное окно. В этом луче кружились миллионы частиц моей старой жизни.

А голос в трубке предлагал собрать их в новую формулу. Не для мести. Для искусства. Для себя.

— А… а если я скажу, что моя «Свобода» сейчас выглядит как бетонный пол, паутина и я, сидящая на сломанном диване? — спросила я, и в голосе прозвучала неуверенная, хриплая улыбка.

— Тогда это будет идеальной первой фотографией для истории, — без колебаний ответил Артём. — Честность — это то, чего сегодня больше всего не хватает в визуальном поле. Публика жаждет сенсаций. А вы настоящая. Вам веришь. Итак, Мария? Вы с нами?

Я закрыла глаза. Перед ними снова встало лицо Виталия в студии — яростное, испуганное. Потом его лицо во дворе — надменное, уверенное в своей безнаказанности. Потом лицо мамы — непонимающее, даже осуждающее.

А потом я увидела свой чёрно-белый кадр. Беспощадный. Правдивый. Свой.

— Да, — тихо, но чётко сказала я в трубку. — Я с вами. Когда и где?

— Отлично, — в его голосе послышалось удовлетворение. — Давайте начнём с разговора по телефону. Сейчас. Просто расскажите мне о своём пути к «Свободе». Как вы окунулись с мир фотографии? Что чувствовали? Не думайте о статье. Думайте о том, что рассказываете историю другу. Можете? И, с вашего позволения я сделаю запись нашего разговора, а после передам для расшифровки секретарю. На основании этого подготовят материал для полноценного интервью уже у нас в студии.

Я огляделась вокруг. Всё тот же луч солнца. Всё те же пыльные стены. Но теперь они были не просто стенами заброшенного полуподвала. Они были декорациями к моей новой истории. Истории, которую наконец-то расскажу я сама.

Глава 12

Телефон зазвонил снова, разрывая хрупкую тишину, установившуюся после разговора с редактором. Я вздрогнула.

Незнакомый номер.

Я нажала на зеленую кнопку, еще не успев стряхнуть с себя смесь волнения и надежды после предыдущего звонка.

— Алло?

— Это ты, сука? — в трубку ударил визгливый, истеричный женский голос, полный ненависти. Я мгновенно его узнала, хотя слышала лишь обрывки до этого. Алиса. — Я тебя засужу, тварь! Я в гипсе! Ногу сломала, и ребра ушиблены! Ты представляешь? Я неделями не смогу работать! Все из-за тебя, психованной!

Каждое слово было как удар хлыстом. Я замерла, прижав телефон к уху, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. В голове всплыло её падение — тот самый хруст, крик. Да, она пострадала физически. В своем утреннем гневе я не думала о последствиях, только о собственной боли.

— Мне уже адвокат сказал, — её голос срывался, переходя на крик. — Это причинение вреда здоровью средней тяжести! Ты сядешь! Или заплатишь мне столько, что твой нищий муженек обосрется! Я потребую компенсацию! Миллион! Нет, два!

Её слова, грязные и алчные, вдруг протрезвили меня. Страх отступил, сменившись холодной, тошнотворной волной. Это была не просто жертва, зовущая о справедливости. Это был шантаж. И её союзником в этой ситуации был… Виталий.

И теперь она решила выбить деньги из меня, а заодно и из него, наверное.

Всё внутри во мне закипело — и от стыда за свою несдержанность, и от омерзения к ней, и от ярости на всю эту ситуацию, в которую меня загнали.

— Пошла на хрен, — выдохнула я в трубку ровным, низким голосом, в котором не дрогнуло ни единой нотки. И положила трубку.

Я отбросила телефон на диван. Остро захотелось вымыть руки с мылом на два раза.

Тело трясло, но это была не дрожь страха, а внутренняя буря из гнева, стыда и осознания. Я обхватила себя руками, пытаясь унять эту тряску, и уставилась в пыльный луч света на полу.

Она была права. В чем-то. Не в своих угрозах и не в сумме. А в том, что я натворила. Я метнула банку. Я спровоцировала тот хаос, в котором она пострадала. Да, они — мерзавцы. Да, они заслужили шок, позор, разоблачение. Но не физические травмы. Это переходило черту. Это опускало меня до их уровня — уровня хаоса и неподконтрольных, разрушительных эмоций.

«С этим надо было разобраться иначе», — пронеслось в голове. Холоднее. Умнее. Юридически грамотно. Через тихий, методичный раздел бизнеса. Через мой профессиональный рост.

Телефон снова завибрировал. Тот же номер. Я посмотрела на него, и меня охватило странное спокойствие. Я взяла аппарат, не поднося к уху, и сбросила звонок. Потом открыла мессенджер. И начала записывать голосовое сообщение. Четко, медленно, глядя в ту самую точку на стене.

«Алиса. Следующее твое обращение ко мне будет считаться попыткой шантажа и клеветы. Все угрозы и требования о деньгах будут переданы моему адвокату и приобщены к материалам дела о разделе имущества и компенсации морального вреда мне со стороны Виталия Медведева и лиц, действовавших с ним по сговору. Твои медицинские документы можешь тоже передать своему адвокату и адвокату Виталия. Пусть общаются между собой и с моим представителем. Со мной — нет. Ещё один звонок — и я пишу заявление в полицию о вымогательстве. И да… выздоравливай».

Я отправила голосовое на тот же номер. Пусть послушает и умоется.

Тряска постепенно стихала. Я поднялась с дивана, прошлась по холодному бетонному полу. Да, я накосячила. Да, у меня теперь есть ещё одна проблема в лице этой женщины. Но я не позволю этому сломать меня или свернуть с пути. Эта ситуация стала ещё одним жестоким уроком: даже в праведном гневе нужно оставаться в правовом поле. И я научусь.

От всей этой ситуации началась дикая изжога. Сроду у меня такого раньше не бывало. Наверное стресс на голодный желудок спровоцировал такие позывы.
Нужно было срочно позавтракать.

Телефон снова загорелся в моей руке. На этот раз светилось знакомое, но с нотками холода и обиды имя: «Мама».

Я смотрела на него несколько долгих секунд, слушая, как эхом отдаются в голове её слова: «Терпеть надо. Женская доля». Сжималось сердце от новой, свежей боли, поверх уже притупившейся.

Но сейчас мне был нужен не совет и не утешение. Мне был нужен профессионал. А мама, несмотря на всё, всегда умела найти «нужных людей». Это было её суперсилой, которую она превратила в сеть полезных знакомств.

Я сделала глубокий вдох и приняла вызов.

— Машенька? — её голос прозвучал настороженно, виновато. — Ты где? Как ты?

— Жива, мам, — ответила я ровно, отсекая пространство для расспросов о чувствах. — Слушай, мне нужна твоя помощь.

На том конце провода воцарилась тишина, полная недоумения.

— Ты можешь мне посоветовать хорошего адвоката? — продолжила я, не дожидаясь её вопросов. — Не того, кто разводит по заявлениям у мирового судьи. Мне нужен профи по семейному праву и, что, наверное, даже важнее, по корпоративному праву. Кто разбирается в разделе бизнеса, оценке долей в ООО. Кто не испугается, если на него начнут давить. И… кто будет на моей стороне. Безо всяких «ну ты же сама понимаешь» и «может, помиритесь».

Я выпалила это на одном дыхании. Моя просьба повисла в воздухе. Я почти слышала, как в маминой голове скрипят шестерёнки, пытаясь перевести мой запрос с языка «бунтующей дочери» на язык «серьёзного клиента».

— Адв… адвоката? — наконец выдавила она. — Маш, ты серьёзно? Это же такие деньги… и суды, и…

— Мама, — я мягко, но неумолимо перебила её. — Он мне уже изменил. Физически. Я это видела. Сейчас его любовница, которая сломала ногу в той… драке, угрожает мне судом и требует два миллиона. Он сам только что во дворе не давал мне уйти и обещал, что я «стану никем». Я планирую обезопасить себя. Если она продолжит давить, то напишу заявление в полицию о вымогательстве с её стороны. И мне очень нужна консультация профессионала. Твой Виталик, «хороший мальчик», только до поры, пока не станут делить «его имущество». Он не встанет на мою сторону, вот увидишь! Понимаешь теперь серьёзность?

Глава 13

Звонок адвокату был коротким и деловым. Голос на том конце провода — баритон, лишённый интонаций, — выслушал меня, назвал время и место. «Приезжайте. У меня есть час времени, я смогу его вам уделить. Возьмите с собой всё, что считаете важным».

Офис адвоката, рекомендованного мамой, находился не в помпезном бизнес-центре, а в отреставрированном старом особняке в тихом переулке. Я ждала увидеть за дверью кабинета человека, похожего на маминого начальника: возраста «за пятьдесят», в строгом костюме, с усталым и слегка надменным взглядом. Я мысленно готовилась к сложному разговору с кем-то солидным.

Вывеска на входе «Александр Петрович Кожевников. Юридическая практика» была выполнена строгими буквами без всяких изысков. Я вошла.

Но каково же было мое удивление, когда дверь открыла улыбчивая ассистентка и провела меня в кабинет. И я замерла на пороге.

За массивным столом из светлого дуба поднимался навстречу не «возрастной мужчина», а… ну, просто очень привлекательный человек. Лет тридцати пяти, не больше. Темные, чуть вьющиеся волосы, собранные в небрежный хвост, открывали умный высокий лоб и внимательные серые глаза. Он был в идеально сидящей белой рубашке с расстегнутым воротником, под которой угадывалась спортивная, подкачанная фигура. Его улыбка была не дежурно-вежливой, а широкой, искренней, с теплом в уголках глаз.

Его тон общения по телефон настолько расходилось с тем, кого я видела перед собой, что я растерялась.

— Мария? Проходите, пожалуйста. Я — Александр. Очень рад знакомству, — его голос оказался таким же приятным, как и внешность — глубоким, бархатистым, без тени официоза.

Я, должно быть, выглядела совершенно ошарашенной. Но постаралась собраться с мыслями. Я смущенно кивнула и опустилась в предложенное кожаное кресло, чувствуя себя нелепо в своих обычных джинсах и базовой футболке на фоне этой картинки успеха.

— Надежда Михайловна сказала, что ситуация непростая. Расскажите мне всё с самого начала. Не торопитесь, — он откинулся в кресле, сложив пальцы домиком, и его взгляд стал сосредоточенным и проницательным. Легкая, светская улыбка тут же куда-то испарилась, уступив место чистому профессионализму.

Я начала свою историю, всё ещё сбиваясь, краем глаза отмечая идеальный порядок на его столе, стильный костюм, дорогой опртфель. Но чем дальше я говорила, показывая свою папку, распечатки, рассказывая про сцену в студии и угрозы Алисы, тем меньше я замечала его внешность.

Он слушал. Не просто делал вид. Он вслушивался. Иногда переспрашивал, уточняя детали. Делал пометки на планшете быстрым, точным почерком. Его вопросы были острыми и вытаскивали наружу нюансы, о которых я даже не задумывалась.

— Подождите, — остановил он меня на полуслове, когда я заговорила о первых вложениях в студию. — Вы переводили деньги со своего личного счета на расчетный счет ИП? Сохранились ли квитанции? Это важно, потому что если это был заем, а не взнос в уставный капитал, то это меняет финансовую историю. Это долг бизнеса перед вами лично, а не общая супружеская собственность. Это сильнее.

Такие детали озадачивали. Ведь я никогда не задумывалась о подобном.

Или:
— Вы упомянули, что он говорил «это наша общая победа» перед клиентами. Кто-то кроме вас это слышал? Это можно расценивать как публичное признание вашего статуса партнера, что работает даже при слабой бумажной базе.

Он был не просто вежлив. Он был учтив, внимателен к деталям и… увлечен. Видно было, что сложная, запутанная задача его зажигала. В его глазах горел азарт охотника, вышедшего на след хищника.

Когда я закончила, он несколько секунд молча смотрел в окно, обдумывая.
— Хорошо, — сказал он наконец, и снова повернул ко мне то открытое, обаятельное лицо. Но теперь в его обаянии была сила. — У вас непростая, но очень интересная позиция. Формально вы в слабой позиции. Фактически — у вас есть козыри. Папка с идеями — это золото. Ваша роль де-факто подтверждается множеством мелких свидетельств. И главное — у вашего оппонента сейчас паника. Он совершает ошибки. Эти угрозы, этот шантаж его… подруги… — он качнул головой, и в уголке его губ мелькнула ехидная усмешка. — Это подарок для нас.

Я слушала буквально с открытым ртом. Похоже, я реально попала к профессионалу.

Он составил четкий, пошаговый план: сбор дополнительных доказательств, претензионное письмо Виталию, работа с угрозами Алисы, стратегия переговоров о разделе.

— И насчет этого интервью для «Viewfinder» — это блестящая идея. Но давайте согласуем тезисы. Вам нужно начать формировать публичный образ не как жертвы, а как эксперта, соавтора. Это сильно давит на психику оппонента в переговорах.

Он говорил уверенно, спокойно, словно раскладывал пасьянс, где каждая карта была на своем месте. Моя первоначальная неловкость и смущение полностью растворились, уступив место доверию и странному чувству облегчения.

Я была не просто несчастной женой в кабинете юриста. Я была клиентом умного, энергичного стратега, который видел в моей истории не драму, а сложную, но решаемую задачу.

Я слушала его чёткий, пошаговый план по сбору доказательств и чувствовала, как в груди появляется нечто похожее на опору.

И вдруг он посмотрел на меня своими яркими, красивыми, серыми глазами, обрамленными густыми ресницами, протянл руку и сжал мою ладонь.

— Мария, вы так напряжены, расслабьтесь, вы в руках профессионала.

Не пропустите новинку от Алекс Мара "Развод. Первая любовь моего мужа"

https://litnet.com/shrt/T2kK

Глава 14

Мне стало неловко и я высвободила руку.
Александр проследил взглядом, откинулся в кресле, и его выражение лица изменилось. Исчезла деловая сосредоточенность, уступив место холодному, расчётливому азарту. В его серых глазах вспыхнули острые, хищные искорки.

— Собрав всё, что нужно, мы переходим к активной фазе, — сказал он, и его бархатный голос приобрёл новые, металлические обертоны. — И здесь у нас есть два пути. Первый — долгий, через суды, с оценками, экспертизами. Это год, а то и больше. Второй — быстрый и эффективный. Ставим ему ультиматум.

— Я не совсем понимаю…

Он пристально посмотрел на меня, как будто проверяя, готова ли я к жестокой правде.
— Мы требуем продажи всего совместно нажитого имущества. Обеих студий, включая оборудование, квартиры, машины. Всё выставляется на торги, вырученные средства делятся пополам. Чисто, быстро, справедливо.

Я почувствовала, как холодеют кончики пальцев.
— Он никогда не согласится продать студии, — прошептала я. — Это его… его всё. Он вложил в них душу. Нет, не душу… но всю свою жизнь, амбиции, статус.

— Именно, — парировал Александр, и его губы растянулись в улыбке, в которой не было ни капли тепла. Это была улыбка тактика, который нашёл слабое место противника. — Поэтому он будет сопротивляться. И тогда мы применяем план «Б». Шантаж. Но не вульгарный, а юридически безупречный.

Он встал, прошелся до окна и обратно. Его походка была легкой, движения резкими, но четко выверенными. Он словно хищник вышел на след дичи.
— У нас уже есть компромат. Ваша фотосессия, если её правильно подать, — это удар по репутации «мастера», который не контролирует ни свой бизнес, ни свои личные связи. История с ассистенткой и её травмами — это уголовно наказуемое происшествие на его территории. Его угрозы вам, зафиксированы, — давление на свидетеля, попытка воспрепятствовать правосудию. Мы аккуратно, через анонимные, но надёжные каналы, даём понять, что если он не согласится на честную оценку и выкуп вашей доли по адекватной, высокой цене, то вся эта грязная информация станет достоянием не только Vogue, но и всех его заказчиков, партнёров, банков. Мы пустим его по миру. Его репутация будет разрушена так, что он не отмоется и за десять лет. Он заплатит, Мария. Чтобы сохранить своё детище. Он заплатит вам.

Он обернулся ко мне. Его глаза горели холодным, почти ликующим огнём предвкушения. В них читалось не просто желание выиграть дело. Читалось удовольствие от самой возможности сломать, раздавить, поставить на колени сильного противника. Расправиться над пусть и практически бывшим, но все еще моим мужем.

Мне стало жутко. В животе похолодело и скрутило спазмом. Это была не защита. Это была месть, упакованная в дорогой костюм и поданная под соусом юридической безупречности. И этот умный, красивый, энергичный мужчина вдруг показался мне опасным. Опаснее Виталия. Потому что Виталий — импульсивен, эмоционален, его ярость слепа. А этот… этот был холодным и расчётливым. Его жестокость была осознанной и изощрённой.

— Александр… — я с трудом выдавила из себя. — Я… я не уверена, что хочу его «пускать по миру». Я хочу справедливости. Своей доли. Чтобы он признал мой вклад. Но… уничтожать всё, что мы строили… даже если вс так печально закончилось…

Он слегка наклонил голову, изучая моё лицо с непроницаемым выражением. Искорки в его глазах погасли, сменившись лёгким, почти презрительным недоумением.
— Мария, вы всё ещё мыслите категориями «мы». «Мы» больше нет. Есть вы и ваш оппонент, который вас предал, использовал и теперь угрожает. На войне, а это именно война, действует закон: или ты уничтожишь врага, или он уничтожит тебя. Сентиментальность здесь — роскошь, которую вы не можете себе позволить. Я предлагаю вам самый эффективный способ не просто получить своё, но и гарантировать, что он больше никогда не посмеет поднять на вас голос.

Он вернулся за стол, и его лицо снова стало профессиональной маской, но теперь я видела, что скрывается за ней. Беспощадность. И мне стало по-настоящему страшно. От той бездны, в которую он предлагал заглянуть.

Мне нужна была справедливость. Но не такая. Не ценой превращения в монстра.. Или, что ещё хуже, в орудие в руках другого, более умного монстра.

Новинка от Леры Джи!

https://litnet.com/shrt/KqHZ

Глава 15

Я сидела, завороженная этим холодным блеском в его глазах. Его слова висели в воздухе кабинета, тяжелые и ядовитые, словно капающая кислота, прожигающая во мне дыру.

«Пустить по миру». «Разрушить репутацию». Он говорил о Виталии, но почему-то мне казалось, что в этой безжалостной стратегии было что-то и против меня. Против той части меня, которая всё ещё помнила, как пахла краска в первой студии, как мы вместе выбирали название, как смеялись над первыми неудачами.

Я знала, я понимала. Я так не смогу. Сколько бы Виталя не причинил мне боли. Разрушать в пух и прах то, во что я и сама всю душу вложила. Я просто не могла.

— Александр Петрович, — мой голос прозвучал тише, но твёрже, чем я ожидала. — Я ценю ваш профессионализм и… стратегический подход. Но я нанимала адвоката, а не киллера для репутации.

Его идеально поднятая бровь выразила лёгкое удивление. Мне показалось, что я уловила в его взгляде легкую иронию, но она тут же скрылась за профессиональным покер-фейсом.

— Моя цель — не уничтожение, — продолжала я, глядя на свои руки, сжимавшие старую папку. — Моя цель — получить то, что по праву моё, и остаться человеком. Не опуститься до его уровня. Ваш «жёсткий вариант»… он стирает грань. Я… Я не хочу побеждать, превратившись в монстра, который радуется развалинам на том месте, где мы вместе с мужем строили светлое будущее.

Он помолчал, оценивающе глядя на меня. Холодный азарт в его глазах поутих, сменившись холодным же расчётом. Он медленно кивнул, как шахматист, увидевший неожиданный ход противника.

— Романтично, — произнёс он без тени насмешки, просто констатируя факт. — Ну и с практической точки зрения, менее эффективно, конечно же. Это даст вашему мужу время манёвра, время на контратаку. Он будет тянуть, давить на вас, использовать вашу… сентиментальность. Вы готовы к долгой, грязной войне на истощение?

— Я не готова к войне… к соблюдению закона, да. Чтобы все по правилам, — ответила я.

— А если он правил соблюдать не станет? Когда человека прижимают к стенке, из него начинает лезть не всегда «человеческое», очень удивляются потом родственники, что они человека и не знали вовсе.

— Тогда к войне, где я не буду нарушать закон и терять лицо. У нас есть факты. Есть доказательства моего вклада. Есть его ошибки. Давайте использовать это, чтобы заставить его сесть за стол переговоров, а не чтобы стереть этот стол в порошок.

Александр Петрович вздохнул, откинулся в кресле и на несколько секунд уставился в потолок. Потом вернул взгляд на меня, и в нём снова появилась деловая, сосредоточенная ясность, словно он просто переключил режим.

— Хорошо. Принимаем ваши условия. Менее эффектно, более трудоёмко. Значит, действуем по классической схеме с усилением. Готовим исчерпывающую досудебную претензию с расчётом вашей доли — не половины от продажи, а доли от текущей рыночной стоимости бизнеса как действующего. Это больше. Далее. Включаем в требования компенсацию морального вреда. Одновременно подаём заявление в полицию по факту угроз Алисы, чтобы создать фон давления. Ваше интервью для «Viewfinder» выйдет как раз к моменту вручения претензии. Это создаст необходимый информационный шум. Его адвокат, скорее всего, предложит встретиться к тому моменту.

Он говорил быстро, уверенно, выстраивая новый план, уже без налёта личной мести.
— Но предупреждаю: даже в этой, «щадящей» версии, будет жёстко. Он не станет милым и пушистым. Будет давить, шантажировать, возможно, попытается опорочить вас. Вы должны быть к этому готовы. Никаких слабостей. Никаких личных встреч. Только через меня.

Я кивнула, чувствуя странное облегчение. Да, это будет трудно. Но это будет моя война, с моими правилами. Не кровожадная фантазия этой акулы.

— Я готова, — сказала я. — Давайте начнём с претензии.

— Отлично, — он улыбнулся своей широкой, светской улыбкой, но теперь я видела за ней не холод, а просто профессиональное рвение. С ним, кажется, можно было договориться, если чётко обозначить границы. — Присылайте все дополнительные документы, которые найдёте. И, Мария? — он сделал небольшую паузу. — Запомните первое правило: в делах, где замешаны большие деньги и большие амбиции, милосердие часто воспринимают как слабость. Не давайте ему такого шанса.

Я кивнула и собралась на выход.

Я вышла из его кабинета с тяжёлой папкой, но с более лёгкой, чем прежде, душой. У меня был план. И адвокат, который, хоть и напугал меня своими радикальными методами, оказался способен услышать и подстроиться. Теперь всё зависело от меня. И от того, хватит ли у меня сил вести эту войну, не превратившись в того, с кем воюешь.

Солнце слепило, но я уже не щурилась. Я смотрела вперёд, на свою первую, настоящую битву за себя.

Но выйдя из здания, мне вдруг стало плохо. Голова закружилась, а в глазах потемнело. Я с трудом опустилась на лавочку.

Глава 16

Я вышла из прохладного, кондиционированного здания, и летняя духота московского полдня ударила в лицо. Воздух на Садовой был таким плотным от выхлопных газов и раскаленного асфальта, что его, казалось, можно было резать ножом.

Сразу стало дурно. В ушах зазвенело, а в глазах поплыли липкие темные пятна. Я пошатнулась, чувствуя, как мир вокруг начинает медленно крениться вправо. Ухватилась за чугунную ограду, впиваясь пальцами в горячий металл. Кожу на ладонях неприятно засаднило, но эта боль была единственным, что удерживало меня в сознании.

Голова была пустой и тяжелой одновременно. Желудок мучительно сжался.

Адреналин от встречи с адвокатом — этим холеным стервятником, который с улыбкой предлагал «стереть Виталия в порошок» и попутно уничтожить всё, что мне было дорого, — окончательно отступил. Осталось только полное физическое истощение. Я стояла, держась за пыльные прутья, и пыталась протолкнуть в легкие хоть каплю кислорода.

В сумке зазвонил телефон. Вибрация отозвалась в ладони мелкой дрожью.

«Даша». Я вытянула его немеющими пальцами и нажала на зеленую кнопку.

— Машка, ты где? Ты живая вообще? — в трубке зазвучал встревоженный, слишком громкий голос подруги. — Я тебе два дня названиваю, ты как в бункере!

— Даш… — прошептала я. Голос был чужим, надтреснутым, — Привет…

— Боже, что с тобой? Ты плачешь? Маш, не пугай меня!

— Нет… не плачу. Просто… вышла от адвоката. — Я сделала судорожный глоток горячего воздуха, и к горлу тут же подкатила кислая волна тошноты. — Всё плохо, Даш. Всё просто развалилось на куски.

— Так, тихо. Дыши. Где ты сейчас? Я сегодня выходная. Давай приеду!

Я подняла веки, пытаясь сфокусировать взгляд. Мой старенький серый хэтчбек стоял на той стороне дороги, припаркованный у тротуара. Эти несчастные пятнадцать метров сейчас казались финишной прямой марафона, на который у меня не было сил.

— Я… у здания на Садовой. У своей машины. Мне что-то совсем плохо… — призналась я, чувствуя, как колени начинают подгибаться. — Давай я сейчас дойду, сяду внутрь, включу кондей и перезвоню. Ладно?

— Маш, ты уверена? Голос у тебя — краше в гроб кладут. Может, дождешься? Я через десять минут…

— Дойду, — упрямо перебила я её, борясь с желанием просто сползти по этой ограде прямо на асфальт. — Перезвоню.

Я сунула телефон в карман и, оттолкнувшись от металла, сделала первый шаг. Ноги были ватными, словно чужими. Я сосредоточилась на цели: дойти до машины, щелкнуть брелоком, упасть в кресло. Не думать о Виталии, о предательстве, о холодном блеске в глазах адвоката. Просто переставить левую ногу, потом правую.

Светофор мигнул зеленым. Я, не глядя по сторонам, ступила на «зебру», весь мир сузив до силуэта моего авто на той стороне.

Визг тормозов был таким резким и пронзительным, что он, казалось, прошил меня насквозь. Запах паленой резины мгновенно забил ноздри. Ослепительный блик от солнца на огромном черном капоте ослепил. Я застыла, зажмурившись и втянув голову в плечи. Страх пах гарью и перегретым металлом. Внедорожник замер в каких-то десяти сантиметрах от моих колен.

Я открыла глаза, дрожа всем телом. За лобовым стеклом я увидела лицо водителя. Молодой мужчина, в дорогом пиджаке, с правильными чертами лица.

Сейчас его лицо было искажено гримасой ярости. Он что-то кричал, его губы двигались быстро и зло, он с остервенением ударил ладонью по рулю.

Но звукоизоляция дорогого авто гасила все звуки.

От испуга и этого дикого шума мой организм окончательно сдался. Желудок вывернуло наизнанку. Я согнулась пополам, едва успев отвернуться от машины, и меня начало рвать желчью на раскаленный асфальт. Тело сотрясали судороги, а в голове пульсировала одна мысль: «Господи, какой позор...»

Дверь внедорожника распахнулась. Я ждала продолжения криков, ждала, что он начнет меня оскорблять, но услышала только быстрые шаги.

— Эй! Эй, вы что... вам плохо? — Голос мужчины изменился. Ярость испарилась, сменившись растерянностью и испугом.

Он оказался рядом быстрее, чем я успела выпрямиться. Его рука, сильная и уверенная, легла мне на плечо, поддерживая.

— Господи, да вы белая как полотно, — пробормотал он. От него пахло хорошим парфюмом, — Осторожно, давайте... не здесь. Отойдем с дороги.

Он почти дотащил меня до тротуара. Машины сзади начали нетерпеливо гудеть, объезжая его «Танк», но он даже не обернулся. Мужчина довел меня до моего хэтчбека, помог опереться о дверцу и быстро скомандовал:

— Ключи. Где ключи?

Я молча протянула ему связку. Он открыл пассажирскую дверь, буквально усадил меня на сиденье и нажал кнопку кондиционера на максимум.

— Сидите. Я сейчас, — бросил он и пошел к своей машине.

Глава 17

Я сидела, откинувшись на подголовник, и рассеянно следила за движениями мужчины. Через минуту он вернулся. В руках была запечатанная бутылка воды и пачка бумажных салфеток.

— Вот, попейте. Только по чуть-чуть, маленькими глотками, — он сам свинтил крышку и вложил бутылку мне в все еще чуть дрожащие пальцы. Его взгляд теперь был полон искреннего беспокойства. — Я вас задел? Ударил? Скажите честно.

— Нет... — я вытерла губы салфеткой, чувствуя, как ледяная вода приносит мгновенное облегчение. — Вы не виноваты. Я сама... я не смотрела на дорогу. Простите.

— Какое «простите»? — он присел на корточки рядом с открытой дверью моей машины, чтобы его лицо было на одном уровне с моим. — У вас губы синие. Давайте я скорую вызову? На тепловой удар похоже. Или давление?

— Не надо скорую, — я зажмурилась. — Просто... день тяжелый. Очень тяжелый.

— Я вижу, — тихо сказал он. Он не уходил, продолжая наблюдать за моим дыханием. — Я Леонид. Давайте я подожду здесь минут пять, пока вам не станет лучше. Если сознание начнете терять — я всё равно вызову врачей, даже не спрашивая. Договорились?

Я кивнула, не в силах спорить.

— Мария.

Сердце всё еще колотилось в горле, но этот незнакомый человек, который минуту назад готов был меня растерзать, теперь сидел на корточках на пыльной московской улице и охранял мой покой. И от этого почему-то стало еще горше — чужой человек проявил больше заботы, чем муж за последние пять лет.

Тошнота понемногу отступала, оставляя после себя противную липкую слабость и леденящий, выжигающий изнутри стыд. Я сидела в спасительной прохладе салона, зажмурившись и уткнувшись лбом в сложенные на руле руки. Он нагрелся от солнца, и этот контраст — ледяной воздух из дефлекторов и жар от руля — немного приводил в чувство.

Мужчине позвонили и он чуть отошел для разговора. Я смотрела на него сквозь лобовое стекло.

Ему было около тридцати — тридцати двух лет. Дорогой темно-серый пиджак идеально сидел на широких плечах, на запястье тускло блеснули тяжелые часы. Чуть отросшие волосы, лежащие в модном, явно профессионально уложенном беспорядке, дорогая обувь.

Он закончил разговор и вернулся. Внимательно смотря на меня, я даже немного смутилась от такого взгляда.

— Ну, как дела? Получше? — было видно, что он спрашивает не для дежурного любопытства. Его голос оказался неожиданно глубоким, бархатистым баритоном, — Вы так резко вышли на дорогу... Я едва успел выжать тормоз. Вы в порядке? Может быть, всё-таки врач?

Я смотрела на него, и странное, колючее чувство дежавю накрыло меня с головой. Эти четкие, словно высеченные из камня скулы, прямой нос, внимательный, слишком умный взгляд карих глаз... Я точно знала это лицо. Но память, перегруженная стрессом последних дней, отказывалась выдавать нужный файл.

— Я... я в порядке, — прошептала я, сглатывая комок в горле и заставляя себя звучать внятнее. — Простите еще раз. Совершенно не глядела по сторонам. Не беспокойтесь, пожалуйста, я сейчас посижу и поеду.

Он не уходил. Напротив, он чуть склонился, опираясь ладонью о крышу моей машины. Его взгляд — цепкий, профессиональный — скользнул по моему бледному лицу, по затуманенным глазам. По моей одежде, словно он пытался понять обо мне чуть больше.

— Вы уверены? — в его голосе проскользнуло сомнение, — Вы едва за руль держитесь. Может, мне вас отвезти? Машину оставим здесь, я пришлю за ней водителя позже.

В этот момент тишину улицы прорезал новый визг шин — на этот раз тормозило ярко-желтое такси, перегородив вторую полосу. Дверь распахнулась еще до полной остановки, и из машины буквально вывалилась Даша. С огромной сумкой, из которой торчал штатив, который она на ходу пыталась запихнуть в нее. Подруга тоже была фотографом.

— Машка! — заорала она, не обращая внимания на возмущенные гудки других водителей. — Машка, живая?!

Она неслась к нам, как маленький ураган. Но, не добежав три шага, Даша резко затормозила. Её взгляд переключился с меня на мужчину, стоявшего у моей машины. Глаза подруги округлились до невероятных размеров, рот смешно приоткрылся. Она замерла, уставившись на него с таким немым восторгом, с каким смотрят на ожившую легенду.

— Ты... — выдохнула она, мгновенно забыв и про мою бледность, и про такси. — Вы... это же... О боже.

Мужчина обернулся. Легкая, почти незаметная тень удивления промелькнула на его лице, сменившись вежливой, привычной маской публичного человека. Он едва кивнул.

Даша подскочила ближе, буквально втискиваясь между дверью и мужчиной, и зашептала мне так громко, что слышно было, наверное, на другом берегу Москвы-реки:

— Маш! Ты хоть понимаешь, КТО перед тобой стоит? Маша, очнись! Это же Леонид Грошев!

Я уставилась на него, и картинка в голове наконец сложилась в четкое изображение. Глянцевая обложка «Forbes», интервью на ютубе с миллионами просмотров, билборды новой медиа-платформы. Пазл встал на место.

Даша, не в силах сдержать профессиональный зуд (она всё-таки была блогером до мозга костей), выдала, как по писаному:

— Владелец медиахолдинга «Groshev Group», создатель и главный редактор «Viewfinder»! Того самого, Маш! У них же самые охватные социальные проекты в стране! Самый крутой бьюти- и арт-блог!

Леонид Грошев слегка смутился — это было почти мило. Он кривовато улыбнулся Даше, а затем снова перевел взгляд на меня. И в этом взгляде теперь появилось что-то новое. Не просто жалость к пострадавшей, а живой, профессиональный интерес охотника, который внезапно наткнулся на редкий экземпляр.

— Да, это я, — подтвердил он просто, без капли высокомерия. — А вы, судя по всему, и есть та самая Мария, о которой мне сегодня утром все уши прожужжал мой ведущий редактор Артём? Талантливый фотограф с «особым взглядом из тени»?

Мир вокруг меня окончательно сошел с ума. Стыд от того, что я чуть не превратилась в лепешку под колесами его внедорожника, сменился жгучим ощущением нереальности происходящего. Владелец империи, которая была моим единственным шансом на спасение, моей соломинкой, только что чуть не оборвал мою жизнь. И теперь он стоял здесь, глядя на меня так…

Глава 18

Мы с Дашей стояли и молча смотрели, как исчезает за поворотом его внедорожник.

— Боже мой, — первая нарушила тишину Даша. — Ты понимаешь? Ты чуть не угробила главного медиа-магната в городе! А он... он оказался нормальным! И он знает о тебе! Маш, да ты влетела, как метеор!

Я медленно выдохнула и опустилась на сиденье. Адреналин от встречи, стыд, шок — всё это смешалось в коктейль, от которого снова закружилась голова. Даша тут же сунула мне в руки бутылку воды.

— Пей, маленькими глотками. И не смей отказываться, — скомандовала она, садясь на пассажирское сиденье и захлопывая дверь. — Вези меня в свою пещеру отшельницы. Я купила пельменей, мороженого и кинзу, потому что помню, как ты её ненавидишь, и это поднимет тебе боевой дух.

Я невольно улыбнулась, отпивая воду. Лёдокол по имени Даша уже работал вовсю.

— Спасибо, — прошептала я.
— Не за что. Теперь гони. И по дороге начинай рассказывать. С самого-самого начала. Потому что то, что я сейчас увидела, — это уже третий сезон какого-то безумного сериала, а я пропустила первый и второй.

Я осторожно выехала на дорогу и начала рассказ. О звонке от Vogue, о поездке в студию, о том, что увидела. О папке с идеями. О маме. О жутком предложении адвоката. Слова лились из меня бесконечным потоком, и я не могла остановиться.

Даша слушала, не перебивая, лишь иногда пропуская резкое: «Ну всё, ему крышка» или «Я твою маму в чувства приведу, не переживай».

Её поддержка была не такой, как у мамы — не осторожной и осуждающей, а яростной и безапелляционной. Она была на моей стороне безоговорочно, и в этом была огромная сила.

Когда мы подъехали к полуподвалу, она лишь присвистнула.
— Ну, романтика, ничего не скажешь. Настоящее логово творца. Ладно, все это временно.

Мы зашли внутрь.

Пока я пыталась сварить пельмени на единственной конфорке, Даша расхаживала по помещению, как продюсер, оценивающий локацию.
— Так... темно, сыро, атмосферно. Идеально для съёмок фильма о гениальном фотографе, который поднимается из руин. Окно отдраить — будет отличный естественный свет. Стены... можно не трогать, эта фактура — огонь.

— Даш, я здесь не снимать кино собираюсь, а пережить нервный срыв, — напомнила я ей, размешивая пельмени.
— Нервный срыв уже был, когда ты под колёса к Грошеву кинулась. Теперь время для реванша. Ты же интервью ему даёшь? Нужно продумать образ. Не жертва, а... воин в изгнании. Только без пафоса.

Она достала из своей сумки пачку влажных салфеток, щётку и принялась сметать паутину с угла, который тут же назвала «фотозоной».

Сидя на скрипучем диване с тарелкой дымящихся пельменей, я смотрела на неё и чувствовала, как лед внутри понемногу тает. Не полностью, но достаточно, чтобы дышать стало легче. У меня не было ни дома, ни мужа, ни поддержки семьи. Но у меня была Даша с её пельменями, безумными идеями и готовностью драться за меня. И, как ни нелепо, у меня теперь было внимание человека, который мог изменить правила игры.

— Знаешь, что самое странное? — сказала я, отодвигая тарелку.
— Что? — Даша отвлеклась от борьбы с пельменем и посмотрела на меня.
— Он, Грошев, не выглядел таким... монстром, каким представляются все эти успешные люди. Он выглядел... нормальным. Озабоченным. Человечным.

— Ну, он же не Виталий, — хмыкнула Даша. — Судя по всему, у него мозги на месте и совесть тоже. Это хороший знак. Значит, в «Viewfinder» тебя не съедят. А может, даже помогут. Ты только не вздумай перед ним ещё раз под колёса бросаться, а то он решит, что ты нестабильная.

Я засмеялась. Это был первый настоящий смех за... кажется, целую вечность.
— Постараюсь. Обещаю.

Ночь мы провели, болтая, вспоминая старые времена и строя безумные планы на моё «возвращение». И засыпая на скрипучем диване валетом, я думала о том, что иногда лучшая буря в жизни — это не та, что разрушает, а та, что сметает с пути весь хлам, открывая дорогу тем, кто по-настоящему готов идти рядом.

И, кажется, я только что нашла своего первого попутчика в этой новой, неизведанной дороге.

Утро в «Свободе» началось с запаха кофе, который Даша мастерски сварила на походной горелке, и её неугомонной энергии. Она расхаживала между коробками с моими вещами, как генерал перед боем.

— Ладно, с базой определились, — сказала она, отпивая из кружки. — Юрист у тебя есть, хоть и кровожадный, но мне нравится! Медиа-магнат в курсе твоего существования, может еще и захомутаем его! Пора переходить от обороны к наступлению.

— Ой, Даш, че городишь? Я как раз думала о претензии, которую нужно составить с адвокатом, — осторожно заметила я, разбирая папку с фотографиями.

— Претензия — это скучно! — Даша махнула рукой. — Это бумажки. Это ждать. А Виталик сейчас там, в своём стеклянном дворце, думает, что ты где-то рыдаешь в подушку. Его надо встряхнуть. Напомнить, что ты не исчезла, а объявила войну. И что в этой войне не все методы — юридические.

Она подсела ко мне на диван, и в её глазах загорелись знакомые ещё со студенческих времён искорки безумной авантюры.

— У тебя же есть ключи от его студии, — выпалила она. — И мы можем туда… незаметно… Судьба, считай.

У меня похолодело внутри.
— Даша, что ты задумала?

— Ничего криминального! Ну, почти. Смотри, — она начала быстро говорить, жестикулируя. — Мы ночью заходим. Типа, ты за своими вещами. И... немного меняем обстановку. Чтобы работать там было, скажем так, некомфортно.

— Испортим студию? — я смотрела на неё в ужасе и... с отвратительным, предательским интересом. Мысль о том, чтобы оставить хоть какой-то след в этом оплоте его благополучия, манила, как запретный плод.

— Не испортим! Облагородим! Сделаем на халяву дизайн! — сказала Даша с коварной улыбкой. — У меня есть баллончики с аэрозольной краской. Смываемой. Временной. И идея. Мы не будем ничего ломать. Мы просто... добавим немного правды в интерьер.

— Какой правды? — спросила я, уже чувствуя, как поддаюсь её напору.