Измена. Молчи ради детей

Глава 1

Утро пахнет блинами. Тонкими, почти прозрачными, с хрустящими краями. Я стою у плиты и напеваю себе под нос старую песню из детства – ту самую, которую бабушка пела, когда готовила нам с братом.

На столе – какао, розовые салфетки с вырезанными сердечками, которые девочки мастерили вечером. Сегодня у них утренник. Я хочу, чтобы всё было красиво. Чтобы они запомнили именно такие утра. С мамой. С папой. С теплом.

– Мам, смотри! – Аля вбегает в кухню и суёт мне в лицо листок. – Это папа! С крылышками!

Я улыбаюсь. Там он – с крыльями, с улыбкой до ушей и большим сердцем в руках. Аля нарисовала себя на облаке, держащейся за край его пиджака.

– А у меня папа в короне! – Лера тоже бежит с рисунком. – Он же наш король, да?

Да. Был. Я хочу так думать. Хочу в это верить – в этого «нашего» папу, который носит корону не только на детских рисунках, но и в жизни. Но внутри что–то скребётся – интуиция, тревога, еле уловимая дрожь, которую я стараюсь не замечать.

Я обнимаю их обеих. Утыкаюсь в их тёплые лобики. Какое же у меня счастье.

Антон появляется в проёме – растрёпанный, зевая, в домашней футболке. Он подходит, целует девочек в макушки, а меня – в висок. Его рука скользит по моей спине, тёплая, знакомая. Слишком привычная, чтобы задумываться.

– Доброе утро, – говорит он, садясь за стол.

Я смотрю на него – на его уставшие глаза, лёгкую щетину, и думаю: боже, как же я его люблю. Со всеми его привычками, с его молчанием по вечерам, с его забытыми полотенцами на полу. Это моя жизнь. Наш дом. Наш остров.

Я верю, что у нас всё хорошо.

Вечером я складываю бельё. Всё просто: пара рубашек, футболки, мелочь из детского комода. Руки работают автоматически. На фоне мультики, фоновый шум, детские голоса. Привычный уют.

На тумбочке – его телефон. Он редко его оставляет просто так. Обычно – в кармане, на беззвучном. А сейчас экран загорается. Новое сообщение.

Имя – Маргарита.

Без смайлика. Без фамилии. Просто: «Маргарита».

Я не должна. Правда. Я даже отворачиваюсь, заставляю себя смотреть в окно. Но потом экран снова вспыхивает, и я всё–таки читаю.

«Ты обещал, что уйдёшь. Я устала быть тайной».

Мир замирает.

Моё тело – здесь, на кровати. Но сознание где–то далеко. Я не дышу. Не моргаю. Просто сижу с его телефоном в руке, будто это что–то запретное, будто это не про меня.

В голове тишина. Никаких «ты всё неправильно поняла», никаких «это просто совпадение». Нет. Это – факт. Не намёк. Не тревожная мысль. Он ей что–то обещал. Он с ней. Он предал.

Я слышу, как он смеётся – там, внизу. Обычный вечер. Как будто ничего. Как будто всё, что у нас есть, всё, что мы строили, он просто спрятал в карман и забыл.

А потом – голос Леры.

– Мам, мне страшный сон…

И я иду. Потому что я – мама. Потому что дочка зовёт. Потому что сердце разрывается, но руки всё ещё держат.

Я глажу её по спине, шепчу, что всё хорошо. Что мама рядом. Что папа любит нас.

Ложь. Тёплая, обволакивающая. Я почти сама в неё верю. Молчи ради детей. Эта фраза пульсирует в висках. Не вслух. Внутри. Я уже выбрала. Или просто пока не могу выбрать иначе.

Утром я не плачу. Не устраиваю сцен. Просто стою у стены, облокотившись на холодный косяк. Он выходит из ванной в свежей рубашке, с влажными волосами. Выглядит, как всегда. И это пугает больше всего.

Он замечает мой взгляд. Замедляется.

– Она была этого достойна? – спрашиваю сдавленным голосом.

Он морщит лоб. Мелкая складка между бровей. Я видела её сотни раз, когда он решал рабочие задачи, когда думал, где потерял ключи… но сейчас – это складка вины. Или усталости. Или страха.

– Я не знаю, – тихо отвечает он.

Я не отвожу глаз. Хочу, чтобы он видел, что я – не только жена, не только мама. Я – женщина. Человек. Я – та, кому он клялся быть верным.

– А я была?

Пауза. Он не дышит. Я чувствую, как сжимаются мои пальцы, как напрягается шея. Всё тело – в ожидании. Но ответ не приносит облегчения.

– Прости… – почти шёпотом.

– Ты мне изменил, а теперь просто говоришь «прости»?

Он смотрит в пол. Медленно поднимает глаза и там, в этих глазах, всё ещё я. Как будто бы. Или мне кажется. Там не любовь, но память о ней. Тепло, которое не греет, но и не отпускает.

– Ты не понимаешь… – его голос хриплый. – Это не… Это вышло из-под контроля.

– А из-под моего контроля что вышло? – я говорю, но голос не кричит. Он дрожит. – Дети? Слёзы ночью? Когда я глажу тебе рубашки, пока ты у неё?

Он делает шаг ближе. Я почти слышу, как бьётся его сердце. Мы близко физически, но внутри нас – стена, ров, океан.

– Вера, – он берёт воздух, будто ему трудно говорить. – Просто… не говори при них. Молчи ради детей. Пожалуйста. Я всё испортил. Но они не должны знать. Будь мудрой женщиной.

Глава 2

Он подходит ко мне, как всегда. Будто ничего не случилось.

Целует меня в висок. Легко, словно даже по инерции. Как будто между нами все еще правдивая нежность.

И этим поцелуем старается стереть весь наш разговор. Сделать вид, что его не состоялось, что я не знаю. Что я буду молчать.

– Я вечером задержусь, – говорит он.

– Конечно.

Я смотрю на него, и что-то в этом моменте режет меня. Его запах – всё такой же. Тёплый, домашний, родной, но всё-таки чужой. Потому что я знаю, от кого он может пахнуть к вечеру. Маргаритой. Цветами. Чужой страстью.

Он целует дочек в макушки. Они обнимают его, смеются, кричат наперебой:

– Папа, принеси шоколад!

– Папа, не забудь сказку!

Он уходит. Дверь захлопывается.

И в этой тишине как будто минус кислород на весь дом. Воздух стает сухим, как в склепе.

Весь день я занимаюсь детьми и бытовыми делами.

Я мою посуду, потом пол. Складываю бельё, вытираю пыль, расставляю книжки по цвету. Я не могу просто сесть. Потому что если сяду – рухну. А если рухну – дочки увидят.

Лера рисует. Аля строит из кубиков дом. Я сижу рядом и улыбаюсь.

– Мам, ты грустная? – спрашивает Аля, не отрываясь от игры.

– Нет, зайка. Просто устала.

Молчи. Ради них. Ради этих глаз, которые ещё верят, что семья – это папа и мама на одной стороне. Что любовь – это что-то нерушимое. Что папа вечером вернётся. Не к другой. А домой.

Телефон вибрирует.

Я отключаю звук. Я не смотрю. Я не хочу знать. Потому что знаю слишком много.

Сердце бьётся тяжело, как камень в груди. Я вспоминаю, как он держал их на руках в роддоме. Как целовал мой лоб, говорил: «Ты – моё всё».

Теперь у него другое «всё»?

Я сжимаю кулаки. Не плачу. Я не могу. Я должна быть нормальной. Улыбаться. Варить суп. Расчёсывать косички. Отвечать:

– Конечно, папа вас любит.

Даже если он сегодня спит с другой.

Молчать ради детей, не открывать рот.

И только когда они засыпают, когда я сижу одна в темноте на кухне, я позволяю себе одно движение.

Я кладу руку на живот.

Не потому, что я беременна. А потому, что когда-то внутри меня жили наши дети, и он обещал, что будет рядом всегда.

И теперь я живу с этим.

И с молчанием.

Чтобы не думать я стараюсь занять руки, но это делает только хуже.

Я стираю его рубашку. Одну из тех, в которой он поцеловал меня утром. И ушёл.
Вода горячая, мыло пенится, руки двигаются сами. Как будто всё по–прежнему. Как будто я – всё ещё жена. Всё ещё женщина, у которой есть дом, муж, любовь.

Телефон вибрирует на подоконнике. Я смотрю на экран.

Номер неизвестен.

Я не беру сразу. Просто смотрю, как цифры мигают. И почему-то чувствую, что сейчас мир качнётся. И он качается.

Второй звонок – сразу.

Теперь я отвечаю.

– Алло?

– Это Вера? – твердый женский голос без рассыпчатых слов. Молодой.

– Да…

– Я Маргарита. Та, ради которой он собирался уйти.

В горле пересыхает. Я не говорю. Даже не дышу. Она продолжает:

– Он вам всё не расскажет. Потому что боится. Потому что думает, что вы всё стерпите. Но у меня… я… – она запинается. – У меня задержка. Почти две недели.

Я сажусь прямо на пол. На холодную плитку. Потому что иначе – упаду.

– Вы хотите сказать… – мой голос чужой.

– Я беременна. От него, возможно. И я не могу больше молчать.

Молчи ради детей.

Он просил меня. А теперь другая женщина говорит мне – не молчать. Сама рассказывает мне все, хотя он должен был обеспечить, чтобы я не знала. Может, тогда смогла бы молчать.

Он должен был убедиться, что любовница не станет звонить жене.

Я отключаюсь. Просто нажимаю «завершить». Пальцы дрожат.

Рубашка мокнет в раковине. Всё вокруг – как будто в тумане. Я слышу только пульс. Глухой, бешеный.

Я поднимаюсь. Медленно. Смотрю в зеркало.

Лицо серое. Глаза пустые. Только одна мысль пульсирует, как пожарная сирена:

У него может быть ребёнок. От другой.

У нас близняшки. У нас дом, обои, коробки с детскими рисунками. У нас – годы.

А у неё – возможно, неделя внутри.

И я не знаю, кого мне сейчас больше жаль – себя, её или его.

Нет. Знаю. Себя. И еще больше жаль наших доченек.

Мне жаль. Потому что, несмотря на всё, я всё ещё люблю его. И это – самое страшное.

Глава 3

Вера, ты всё ещё дышишь. Это главное. Дыши дальше.

Ты же знала, правда? Где-то глубоко, ещё тогда, когда он начал задерживаться.

Когда стал смотреть в телефон, как в спасательный круг. Когда в его объятиях стало больше дежурности, чем тепла.

Ты знала, но не хотела знать.

Потому что тогда пришлось бы делать выбор. А ты боишься не только боли. Ты боишься разлома. Того, что от твоей семьи останется пыль.

Ты молчишь. Потому что у тебя две причины, которые зовут его «папой». Потому что их мир ещё чист. А твой – нет.

Ты улыбаешься, когда он входит. Потому что ты сильная? Или потому что ты сломалась так, что даже плакать уже не умеешь?

Ты всё ещё любишь его. И от этого хуже всего. Потому что любишь того, кто тебя предал. Кто разделил себя между вами и кем-то ещё.

Ты – жена. А теперь ещё и тень. Привидение рядом с мужчиной, который всё ещё держит на руках твоих детей, но уже не держит твою душу и не превозносит вашу любовь.

Ты молчишь ради них. Но сколько в тебе осталось голоса, чтобы потом закричать ради себя?

Дверь открывается в 22:13. Тихо. Он всегда старается не разбудить девочек.

Я сижу на кухне. Читаю. Или делаю вид. Книга давно закрыта.

– Ты не спишь?

– Нет.

Он снимает куртку, вешает на спинку стула. Садится напротив. Я ставлю перед ним тарелку с подогретым ужином.

– Спасибо, – говорит он, а я на секунду думаю о том, что это благодарность за мое молчание.

И ест. Молча.

Я смотрю, как он режет котлету, как потягивает воду из стакана, как будто всё нормально. Как будто он просто пришёл домой и на нем нет следов другой женщины.

Мы говорим о садике. О том, что завтра нужно купить краски. Что у Леры отклеился бантик на платье. Всё ровно. Всё спокойно.

Только я всё время слушаю тишину между нашими словами. Она громче, чем диалог.

Потом он встаёт.

– Я посмотрю, как они там.

Я киваю.

Он идёт в комнату девочек. Я остаюсь на кухне. Через минуту слышу его голос:

– Ну что, мои звёздочки. Одна сказка – и сон.

Я подхожу к двери и замираю. Не вхожу. Просто смотрю. Через маленькую щёлку.

Он сидит на полу между их кроватками. Читает «Золушку». Голос спокойный, ровный, с интонацией. Он знает, где надо сделать паузу, где прижать ближе одеяло, где поцеловать в лоб.

Девочки смотрят на него, как будто он – супергерой. Самый лучший. Самый любимый. Их папа. Их волшебник.

А я стою в темноте и сжимаю кулаки.

Меня разрывает.

Потому что он – предатель, но еще он – отец. И они не виноваты.

Я разворачиваюсь и ухожу. Медленно.

Он остаётся в их мире. А я – в своём.

Ночью я не сплю.

Я лежу в темноте, смотрю в потолок и дышу через боль.

Рядом он. Спит. Дышит ровно, глубоко. Как будто не разрушил ничего. Как будто не было ни Маргариты, ни этого проклятого «прости».

Я хочу закричать. Тихо, в подушку. Чтобы не услышали дети. Чтобы не разбудить его. Хотя, может, пусть бы услышал. Пусть бы знал, каково это – спать рядом с женщиной, чья душа трескается каждую секунду.

Я встаю. Босиком. Холодный пол немного отрезвляет.

Иду на кухню. Сажусь в темноте.

Открываю телефон. Просто так.

Пальцы дрожат, когда я захожу в галерею. И нахожу фото – год назад. Мы вчетвером. Я, он и девочки в парке. Он держит меня за талию. Я смеюсь. Аля на его плечах, Лера целует меня в щёку.

Я смотрю на это фото, как на жизнь, которой больше нет.

Это было до. До лжи. До предательства. До того, как «молчи ради детей» стало моим кредо, моей тюрьмой.

Слёзы текут, но я не всхлипываю.

Утром я встречаю себя в зеркале. Глаза опухшие. Улыбки нет. Вместо неё маска.

Я варю кашу. Кладу фрукты на тарелки. Расчесываю девочкам волосы.

Антон пьёт кофе, листает новости.

Никто не говорит о том, что было ночью. Никто – кроме моего тела, которое кричит немым языком: «мне больно».

И вдруг Лера говорит:

– Мам, а если ты с папой поссоришься, ты всё равно будешь его любить?

Я замираю.

Она держит ложку, качает ножкой под столом. Просто вопрос из головы, детское мышление. Но я чувствую, как будто кто-то вытащил у меня сердце, положил на стол и сказал: «Смотри, оно ещё бьётся».

– Конечно, – отвечаю. – Мы с папой любим вас. Всегда.

– А друг друга?

Аля смотрит на меня. В её глазах вопрос, а в Лериных ожидание.

Глава 4

Сообщение от: неизвестный номер.

09:14

«Вера, пожалуйста, мы должны поговорить. Я не враг и мне тяжело тоже. Ради нас обеих и ради детей. Моих. И ваших».

Я не отвечаю.

Удаляю.

Потом захожу в удалённые – и удаляю снова. Окончательно.

Потому что в моём мире нет места для чужого «будущего». Потому что её дети – ещё не родились. А мои – уже живут. И я не позволю им дышать этим ядом.

Но день не слушает меня. День знает, как ударить сильнее.

На площадке пахнет пылью, солнцем и чем-то сладким из ближайшей лавки.

Девочки бегают по кругу. Лера строит куличики. Аля просит мороженое. Я смотрю на них с лавочки, завёрнутая в своё молчание, в свои мысли.

И тут вижу её.

Женщина. Высокая. Красивая. Уверенная. Волосы – пепельные, аккуратно уложены. Очки в руках. Пальто дорогое, но скромное. Не «кричит». А скорее – дышит дорогим вкусом.

Она приседает перед Лерой. Говорит что-то и улыбается.

Я встаю. Не бегу. Просто иду. Медленно. Но каждая клетка во мне – пульсирует. Не подходи, не трогай. Не лезь на мою территорию.

– Привет, – она поднимает взгляд, как будто всё нормально. – Я Маргарита.

Лера улыбается. Она не знает, не понимает, еще слишком маленькая.

– Вера, – добавляет Маргарита. – Я не хотела так приходить. Я писала.

– Я не отвечала, – спокойно, холодно говорю я. – Ты поняла это?

– Поняла. Но… я увидела вас. Случайно. Я… – она глотает. – Они такие красивые.

– Отойди от них.

Моя челюсть сжата. Я не повышаю голос, но он режет.

– Я не хочу им зла, – шепчет она. – Я просто… я тоже… одна.

– Ты не одна. У тебя есть мой муж. Не лги, что ты одна.

Она опускает глаза. И впервые теряет уверенность, поворачивается к Лере.

– Пока, красавица, – говорит она, улыбаясь фальшиво.

И уходит.

Лера машет ей рукой.

– Мам, а тётя красивая! Она добрая.

Я не отвечаю, потому что в груди пульсирует злость, обида, и ужас от того, что её улыбка коснулась моих детей. Я прижимаю их к себе. Обеих. Молча.

Но внутри себя уже знаю – это только начало.

Мы возвращаемся домой с площадки раньше, чем обычно. Потому что я больше не могу там находиться.

Я смотрю в зеркало. Обвожу взглядом все: лицо, волосы, глаза, в которых больше нет света. Ни радости, ни боли. Только отражение чего-то... уставшего.

Вечер. Дом дышит тишиной. Девочки уже спят – я проверила по три раза. Всё под одеялом. Всё спокойно.

Я варю чай. С мятой. Не для него – для себя. Мне нужно быть холодной внутри, чтобы говорить спокойно.

Антон заходит на кухню.

Смотрит, как я наливаю себе.

– А мне?

– Там, в чайнике, – говорю не оборачиваясь.

Он наливает и садится напротив. Мы молчим несколько долгих минут. И тишина между нами уже не просто пауза – это ожидание удара.

Я поднимаю на него глаза.

– Сегодня к Лере на площадке подошла женщина.

Он моргает. Ждёт продолжения.

– Красивая, высокая. С холодной улыбкой.

Пауза.

– Это была Маргарита.

Он замирает.

– Что?

– Она подошла к моей дочери и заговорила с ней. Представилась. Посмотрела мне в глаза и начала торочить что-то о том, что не враг мне.

Он открывает рот, но не знает, что сказать.

– Ты позволил ей быть в нашей жизни. – Я не кричу, но в моем голосе много холодной злости. – Но если она ещё раз приблизится к моим детям, я забуду, что умею молчать.

Он встаёт. Отходит к окну.

– Я не знал, что она…

– Конечно, не знал, – перебиваю. – Ты вообще много чего не знал в последние месяцы.

Он оборачивается ко мне.

– Вера, я… Я понимаю, как это выглядит. Я…

– Ты понимаешь? Правда? – я встаю, смотрю на него в упор. – Тогда объясни, как это выглядит. Когда ты спишь с другой, а потом целуешь моих детей на ночь?

Он сжимает кулаки.

– Не твоих. Наших.

– Правда? – я киваю. – Тогда держи их подальше от своей любовницы. Потому что в следующий раз я не просто скажу. Я сорвусь.

В помещении повисает долгое молчание. Он не находит слов.

– Я тебя не простила, – говорю. – Я просто пока не ушла.

Я разворачиваюсь и ухожу наверх.

А он остаётся с её именем на совести и с моими словами, повисшими тяжелым камнем на душе.

Глава 5

Я подаю ему чашку чая – не горячую, не с сахаром, как он любит. Просто тёплую воду с заваркой. Он берёт, даже не заметив.

Раньше я садилась рядом. Сейчас – напротив. Избегаю касаться его рукой, коленом, взглядом – никак.

Вот так начинаются следующие мои дни.

Я не глажу его рубашки заранее. Просто кладу их на край дивана, сложенные, но не проглаженные. Раньше я знала, какую он наденет в четверг. Теперь мне всё равно.

Все равно, какую рубашку он выберет, чтобы вечером красоваться перед Маргаритой.

Мне все еще не все равно, но я больше не спрашиваю, где он был. Потому что устала быть следователем в собственной жизни.

Он замечает мою отстраненность. Берёт утюг сам. Неловко. Молча.

Я смотрю, как он справляется, и не говорю ни слова. Не подсказываю. Не вмешиваюсь.

Удивительно, но день проходит легче, чем обычно. Может, я потихоньку отпускаю. Разочаровываюсь. Это и боль, и спасение.

Девочки замечают положительную перемену в моем настроении, потому что я больше не закрываюсь в комнате, когда уже не могу сдержать слезы.

Удивительно и то, что теперь он по вечерам дома. Возвращается сразу после работы.

Когда он рассказывает, как прошёл его день, я киваю. Смотрю сквозь него.

Он пытается шутить – я улыбаюсь, но без глаз.

Он приносит шоколад, как раньше, а я кладу его в шкаф. На будущее для детей.

Он подходит сзади, кладёт руки мне на плечи – я не вздрагиваю. Но не прижимаюсь. Не даю повода думать, что все как раньше.

– Ты посмотришь со мной фильм сегодня? – спрашивает он вечером, не глядя.

– Не хочу. Голова болит. – Я говорю это без колебаний. Без вины.

И не добавляю «в другой раз». Потому что не хочу «в другой раз». Потому что не знаю, будет ли он.

Я иду в спальню раньше.

Он включает телевизор в гостиной. Смех из динамиков не доходит до моей комнаты. И это приятно.

Вот так теперь все и происходит, я рада этому.

Я читаю по вечерам. Он – смотрит сериал. Мы сидим в одной комнате. Но в разных мирах.

Он зовёт:

– Вер…

Я поднимаю глаза.

– Да?

Но в этом «да» – больше не «скажи, я вся твоя».

А «что тебе нужно?»

Кажется, он все еще не замечает. Или делает вид, что не хочет знать – я молчу о его предательстве, но мы больше не вместе. Словно посреди дома выросла прозрачная стена. Я смотрю отсюда на него, а он больше не может до меня докричаться.

Всю неделю он не видит – я охладела. Через боль и агонию я заставила себя принять единственно верную позицию – в которой мои дети остаются счастливыми.

– Мам, а ты когда была маленькая, кем мечтала стать? – спрашивает Аля вечером, пока я заплетаю ей косу.

Вопрос простой, детский, но заставляет меня задуматься и вспомнить.

– Художницей, – отвечаю.

И вдруг вспоминаю. Краски. Запах гуаши. Тетрадки с рисунками. Как я прятала их под кровать, когда папа кричал, что это «не профессия». Как мама тайком приносила мне новые кисточки.

Я всё это закопала в себе. Забыла.

– А почему не стала? – интересуется Лера.

– Потом появились вы, – говорю с улыбкой. И сразу хочу забрать это назад. Потому что звучит так, будто вы – преграда, а они на самом деле мой свет.

Но я не объясняю. Просто целую их в лбы.

– Вы самое важное в моей жизни.

И шепчу себе:

А я? Я тоже важна?

Ночью я открываю старую коробку. В кладовке, под одеждой.

Там – папки. Рисунки. Письма себе. Мечты, которые я писала в 17. Краски засохли, но запах остался.

Я сажусь на кухне. Открываю чистый лист. Рисую.

Пальцы дрожат, штрихи не ровные, но я не плачу, а сижу вдохновленная.

Я дышу. И вдруг впервые за много недель чувствую, что мое «я» все еще при мне.

Я не только мать и не только жена. Не только та, кто молчит ради детей.

Я – Вера.

И если всё вокруг разваливается, я хотя бы соберу себя.

Утром я надеваю платье. Не домашнее. Настоящее. Чёрное, гладкое, строгое. Волосы – распущенные. Помада. Не яркая, но заметная.

Антон останавливается в дверях.

– Куда ты?

– Я записалась в студию. Арт-класс.

Он смотрит на меня, как на незнакомку.

– А дети с кем?

– Мама наверху, присмотрит за ними сегодня.

– Ты же…

– Я рисую, решила возобновить хобби всей моей жизни.

Глава 6

Я поднимаюсь по лестнице. Второй этаж старого особняка с облупившейся штукатуркой. Вывеска скромная: «Артк-ласс для взрослых. Без опыта. Только чувства».

Внутри пахнет гуашью, кофе и тишиной. Всё новое. И в то же время до боли знакомое, как будто я пришла не в студию – а в себя.

Меня встречает женщина лет пятидесяти. Высокая, в длинной льняной рубашке, с крашеными серебристыми волосами. Она улыбается по-настоящему. Без фальши.

– Ты Вера?

Я киваю.

– Проходи. Мы не учим рисовать правильно. Мы учим чувствовать и не бояться руки.

Я сажусь за мольберт. Передо мной пустой холст. Как страница, на которой можно быть кем угодно.

В комнате человек шесть. Все молчат, только тихо, фоном играет пианино. Каждому выдают тему:

«Потеря и свобода».

Я замираю. Не знаю, что рисовать. Руки дрожат, пальцы боятся, но я беру кисть. Макаю в красный. Потом в чёрный. Потом в белый. И не думаю.

Я рисую, не цветы и не формы. Я рисую разрыв. Пульс. Крик. Я рисую себя.

Краска льётся, смешивается. Что-то выходит за рамки, что–то – исчезает.

Я не замечаю, как плачу. Слёзы капают прямо на холст. Но я не вытираю их.

Женщина с серебристыми волосами подходит.

Смотрит и молчит, потом шепчет:

– Это боль. Превосходно.

И вдруг я смеюсь. Сквозь слёзы. Смеюсь, потому что не верю, что всё это – я.

Потому что давно не чувствовала, как моё тело и душа живут в одном моменте. Потому что я здесь – не «жена». Не «мама».

Я – Вера.

Художник. Женщина. Живая.

После занятия она даёт мне кружку с чаем.

– Ты была в ловушке, я вижу, но теперь ты рисуешь. Это значит – выход есть.

Я киваю. Пью чай. Смотрю на свой холст. И понимаю: это был не урок. Это был мой первый шаг.

К себе.

Я выхожу из студии в сумерки. Воздух пахнет сыростью и улицей после дневного солнца. В руке – свернутый рисунок, на щеках ещё горячо от эмоций. Всё внутри дрожит – не от холода, а от того, что я только что нарисовала свою боль. И свою силу.

Я делаю шаг вперёд – и сталкиваюсь с кем-то.

Он твёрдый. Не как человек – как камень. Сильный, собранный, сдержанный.

– Осторожнее, – говорит он низким, сухим голосом.

Я поднимаю глаза.

Мужчина. Высокий. В дорогом пальто цвета графита. Тёмные волосы аккуратно зачесаны назад. Взгляд – прямой, тяжёлый. Чужой. Чёрные глаза с резкими чертами лица. Не мягкий, не милый – скорее... строгий.

Он изучает меня, словно оценивает, сканирует.

– Из студии? – кивает на дверь.

– Да, – выдыхаю я, не зная, почему напрягаюсь.

– Не похоже.

Он смотрит на мой рисунок. Я машинально прижимаю его к груди.

– Почему не похоже? – спрашиваю. Не потому, что мне интересно. Просто голос сам вырывается.

– Вы слишком собранная. А там учат быть живыми.

Он говорит это почти безэмоционально. И всё-таки в его голосе что–то… трогающее.

– Я… стараюсь, – отвечаю.

Он смотрит на меня ещё секунду. В его взгляде нет желания, нет флирта. Но в нём есть сила. Такая, которая может сломать – или поднять.

– Тогда продолжайте, – говорит он. – Вам это идёт.

Он разворачивается и уходит, не попрощавшись. Я остаюсь стоять на лестнице.

Я не знаю его имени, но я запомнила его голос.

Разворачиваюсь на ступенях и выхожу из здания, возвращаюсь домой.

Я открываю дверь и вдыхаю запах домашней еды. Макароны, ваниль и что-то ещё… что-то слишком уютное. Почти обманчиво тёплое.

Смех. Детский и взрослый. Из кухни.

Я тихо снимаю пальто. И иду. Медленно.

Сердце бьётся чуть чаще, чем надо. Не от страха – от непонятной тревоги. Как будто внутри всё чувствует: сейчас будет что-то, что нельзя будет потом выкорчевать из памяти.

Захожу на кухню. Антон сидит за столом, между Алей и Лерой. Он читает с телефона какой-то смешной диалог. Девочки хохочут, крошки на щеках, глаза сверкают. И он улыбается.

Как отец и человек, которого я любила. На столе – свеча, скатерть и коробочка. Открытая.

Маленькая, белая, с бархатным дном.

А в ней – кулон в форме сердца, разделённый на две половинки. На одной половине выгравировано: «А». На другой – «М».

Меня как будто ударяет током.

Он замечает меня. Поднимает глаза. Мир замедляется.

– Вера… это… – он встаёт, делает шаг.

– Для неё? – спрашиваю я.

Тихо. Даже нежно, но в голосе нет воздуха. Он молчит. И этого достаточно.

Глава 7

И вдруг становится очень тихо. Как будто кто-то выключил звук в моей голове. Нет мыслей. Нет даже боли – только пустота. Я лежу на кровати, и время теряет форму. Сколько минут прошло? Час?

Сквозь приглушённые шаги за дверью и шорохи кухни доносится её имя. Маргарита. Прекрасное, гладкое, без углов. Я шепчу его, как яд, который не глотается.

Я не чувствую обиды. Только опустошение. Будто всё, что было мной, вылилось на тот холст – и там осталось. А во мне – только эхо.

Вскоре наступает ночь, за окнами становится темно и теперь, на вечер, я ощущаю себя еще хуже.

Я сижу у окна, босиком, в халате. Внизу – улица, фонари, редкие машины. Моя рука лежит на свернутом рисунке. Как будто я держу не бумагу, а себя – ту, что воскресла в гуаши и слезах. И я знаю: назад дороги нет.

Телефон пиликает. Сообщение от Антона.

«Я не хотел, чтобы ты узнала вот так, нам нужно было поговорить. Я запутался. Прости».

Сейчас уже поздно, и в другое время он был бы рядом со мной, а не строчил смски, избегая прямого разговора.

Я понимаю: он не дома, и, скорее всего, находится у Маргариты. Точных доказательств у меня нет, но каждый символ в его сообщении словно кричит о том, что он рядом с ней, а не со мной.

И внутри всё сжимается от этой догадки, которая рвётся за грань сомнений, делая даже одно слово от него невыносимо холодным.

Я не отвечаю. Закрываю глаза. Медленно вдыхаю и выдыхаю.

Я не готова прощать. И, возможно, не должна.

Утро медленно проступает за стеклом, окрашивая небо в блеклые оттенки розового и серого. Я так и не уснула. Чувствую себя пустой оболочкой, но в этой пустоте есть странная, почти осязаемая ясность. Как будто сердце понимает: прежняя жизнь закончилась.

Сквозь полуприкрытые веки замечаю, как крадётся рассвет. На столике рядом с окном лежит мой телефон. В нём – пропущенные вызовы и сообщения, которые я не читаю. Первая мысль: я не отвечу.

Я не могу говорить с ним прямо сейчас. Вторая мысль: зачем мне думать об этом? Всё равно все слова будут потрачены в пустоту.

Если бы он хотел объясниться, то остался бы дома на ночь, а не ушел к ней.

Поднимаюсь с кровати, скомканный плед падает на пол. Иду на кухню босиком. Пол холодный, но я не чувствую этого. Открываю шкафчик, достаю чашку, не выбираю чай или кофе – просто заливаю горячую воду, как будто хочу согреться изнутри.

Всё вокруг такое знакомое: та же посуда, тот же запах вчерашней еды, детские рисунки на холодильнике. Но теперь всё кажется чужим, словно я смотрю на чью-то жизнь со стороны.

Мой взгляд цепляется за коробку с крупами: на картонном торце неумелый детский рисунок сердечка. Лера когда-то приклеила. Меня накрывает воспоминание: мы с ней лепили смешных человечков из цветного теста, а потом она, смеясь, обняла меня и сказала: «Мама, я люблю тебя сильнее, чем рисунки». Тогда я почувствовала себя самой счастливой на свете.

Теперь я сижу за столом, обхватив кружку руками, как спасательный круг. Чего я жду? Что всё вернётся обратно, как было? Или что я наконец решусь на что-то, что изменит мою жизнь?

Телефон снова пиликает. На экране вспыхивает имя Антона. Я зажмуриваюсь, сжимаю чашку сильнее и позволяю ей обжечь губы. Горячая вода проскальзывает внутрь, обжигает горло – почти как напоминание: я жива, я чувствую.

Тишина в квартире давит, и вдруг внутри что-то сдвигается. Я вспоминаю, как легко мне дышалось, когда я взяла кисть и дала волю краскам. Вспоминаю, с каким облегчением смахивала слёзы на тот холст, позволяя себе быть настоящей.

Я смотрю на дверь спальни, за которой мирно спят девочки. Они – смысл моей жизни. Но сейчас я вдруг остро осознаю: мне нужен и свой собственный смысл. Счастливая мать – это та, что не распалась внутри. И этот путь к себе я должна пройти, даже если он будет длинным и страшным.

Я ставлю чашку на стол. Поднимаюсь. Открываю шкаф, выдвигаю ящик. Достаю из него лист бумаги и начинаю писать список: короткие строчки, почти бессвязные, но в них план. Мой план спасения.

Закончу рисунок. Именно тот, в процессе которого начала выплескивать душу.

Схожу в студию ещё раз.

Поговорю с Антоном – не о прощении, а о том, что будет дальше.

Придумаю, как жить дальше в этой боли.

Я перечитываю эти пункты. Всего четыре, но все они очень важны для меня.

Скрестив руки на груди, я осматриваю кухню, словно вижу её в новом свете. На холодильнике улыбчивые рожицы дочерей. На столе моя чашка. Я больше не чувствую себя загнанной – чувствую, что в груди начинает медленно, но верно пробуждаться хрупкая решимость.

Откуда-то из глубины поднимается тихий голос, совсем неуверенный, но настойчивый:

«Ты сможешь. Позволь себе быть настоящей».

Тогда я решаюсь. Мне не должно быть стыдно, если решу все выяснить, ведь Антон мой муж.

Зачем он ушел к ней, если теперь звонит мне всю ночь? Сделал выбор и теперь метается.

Он не пишет, где находится, а я слишком хорошо догадываюсь. Сжимаю телефон крепче и решаю позвонить – просто, чтобы услышать его голос и окончательно расставить всё по местам.

Глава 8

Я вдыхаю так тихо, что сама себя едва слышу, и всё‑таки нахожу голос:

– Маргарита? Это … Вера.

Она будто ждала этого звонка.

– Вера, наконец‑то. Я думала, ты будешь прятаться в молчании вечно. – В её тоне нет грубости, но и тепла тоже нет: гладкая сталь, отполированная до блеска.

Я чувствую, как пальцы соскальзывают по холодному пластику телефона. Нужно что‑то сказать, но каждое слово кажется лишним, слишком хрупким. Вместо фраз – сухой кашель, будто горло давно заросло песком.

– Мне… – я сглатываю. – Мне нужно понять, где Антон.

– Он спит, – отвечает она слишком быстро, почти торопливо, как будто ставит галочку напротив вопроса. – И да, он у меня. Не волнуйся, с ним всё хорошо.

Тихий хлопок – где‑то рядом с ней закрылась дверь или щёлкнула зажигалка. Маргарита не даёт мне ни секунды, чтобы собраться.

– Послушай, Вера, – голос становится мягче, но в этом бархате притаились шипы, – ты ведь и сама понимаешь, что это должно было случиться. Он… он был несчастен. Вы оба застряли в привычке.

Слово «несчастен» ударяет, как мокрая тряпка по лицу. В висках гудит, а дыхание срывается на короткие, болезненные вдохи. Я чувствую, как медленно отодвигаюсь от окна, будто стены смыкаются вокруг.

– Ты забираешь у меня право выбирать, – шепчу я. – Даже сейчас.

– Я ничего не забираю, – она обрывает. – Я просто не боюсь назвать вещи своими именами. Он сделал шаг, потому что ты всё время делала вид, что шагов нет. Картины, дети, вечная усталость… Где там была ты? – В её голосе искреннее недоумение, но оно царапает, как наждак.

Я зажмуриваюсь, вспоминаю вчерашний холст – густая охра, выцветший ультрамарин, слёзы, впитавшиеся в слой краски. «Где там была ты?» – вопрос, который я задавала себе всю ночь.

– Может быть, – выдыхаю, – но то, что ты делаешь сейчас, тоже выбор. Ты не просто оказалась рядом, Маргарита. Ты нажимаешь.

Она смеётся тихо, безрадостно.

– Потому что иначе ты снова спрячешься. Ты осторожная, Вера. Ты постоянно спасуешь перед реальностью. Но знаешь, реальность уже здесь. И она не ждёт твоего разрешения.

Тишина разрастается, будто комната набирает воду. Мне нужно ухватиться за что‑то твёрдое.

– Маргарита, – говорю медленнее, – я не собираюсь с тобой соревноваться. Я позвонила, чтобы услышать его, а не тебя.

– Тогда приезжай и поговори с ним сама, – бросает она. – Я не держу. Только будь готова услышать правду, а не свою красивую версию.

Эти слова, как раскалённые иглы, прожигают через динамик. Я представляю: тёмная прихожая чужой квартиры, Антон, спящий на диване в одежде, запах чужого парфюма в воздухе. Картина встаёт так ясно, что становится тошно.

– Спасибо за приглашение, – отвечаю сухо. – Но решение – между мной и Антоном. Не между мной и тобой.

– Как скажешь, – в голосе её лёгкая усталость. – Только не тяни. В подвешенном состоянии боль растягивается. Поверь, я знаю.

Последние слова звучат почти по‑человечески, и я вдруг слышу в ней не соперницу, а женщину, которая тоже боится остаться одна. Но жалость не приходит – вместо неё возникает тонкий, дрожащий стержень решимости.

– Передай ему, что я жду звонка. Сегодня. – Я делаю паузу и добавляю, неожиданно твёрдо: – И не надо говорить за него. Пусть скажет сам.

Маргарита медлит, потом выдыхает:

– Хорошо. Передам.

Щелчок. Линия обрывается, и в квартире снова воцаряется густая, давящая тишина. Но она уже другая: не вакуум отчаяния, а пространство, в котором можно дышать – пусть и через боль.

Я опускаю телефон на стол. Руки дрожат, но внутри, под рёбрами, разгорается крошечная искра. Я ощущаю её – такую же хрупкую, как свежая трещинка в тонком стекле, но это моё. Моё право говорить, решать, жить.

Я подхожу к холсту, разворачиваю его. Краски подсохли, но не затвердели – мазок можно продолжить. Я беру кисть и веду линию – осторожно, словно провожу границу между прошлым и будущим. С каждой новой каплей гуаши дыхание становится ровнее.

Телефон молчит. И пусть молчит, пока я не закончу этот штрих.

В этот момент я наконец понимаю: осторожность – не слабость. Это способ удержать себя на краю, чтобы потом сделать шаг вперёд, уже по собственной воле.

Едва я доделываю последний штрих, как слышу тоненький плач Леры. Бегу в спальню, и вижу: она стоит на кровати, прижимая к груди мой телефон. На экране – входящий видеозвонок от Антона.

– Мама, я взяла твой телефон, там папа… – шепчет она.

Я не знаю, что страшнее: ответить при ребёнке или сбросить и разбить её веру в нас.

Глава 9

Лера стоит на кровати, босые пятки вминают одеяло, волосы сбились в пушистый венчик. В руках – мой телефон, яркий прямоугольник света освещает её щёки. На экране мигает имя Антона, и, пока я подхожу, детский голос шепчет:

– Мама, папа звонит… возьми.

Я чувствую, как в груди поднимается тяжёлый прилив: тревога, вина, злость – всё смешалось. Дыхание короткое, будто в комнате стало меньше кислорода. Я тяну руку за телефоном, но пальцы не слушаются. Лера ловит мой взгляд, в её глазах вопрос: мы всё ещё семья?

Я сажусь на край кровати, укрываю дочь пледом и стараюсь улыбнуться:

– Солнышко, давай я поговорю, а ты пока подожди, ладно?

Лера кивает, но не отпускает телефон. Её ладошка теплая, липкая от сна. С экрана всё ещё льётся настойчивый звонок. Кажется, что он вибрирует прямо в моих висках.

Я нажимаю «принять». Камера на секунду колеблется, и появляется лицо Антона. Он где‑то в полумраке: за спиной тёплый свет, чужие шторы. Щёки небритые, глаза покрасневшие.

– Вера? – голос тихий, будто он говорит шёпотом, чтобы не разбудить кого‑то за кадром.

Я слышу собственный вдох, словно затягиваю холодный воздух внутрь себя.

– Лера рядом, – сообщаю, предупреждая и его, и себя.

Дочка вскакивает на колени, машет рукой:

– Папа!

Антон улыбается; улыбка дрожит.

– Привет, зайка. Ты рано проснулась.

– Я соскучилась, – Лера прижимается к моему плечу. – Ты придёшь домой?

Вопрос, который разрывает пространство между нами. Я вижу, как Антон опускает глаза, будто ищет слова на полу.

– Я… скоро поговорю с мамой, хорошо? – Он старается быть мягким. – А ты слушайся её. Я люблю тебя.

Лера кивает серьёзно, будто подписывает важный договор, и сползает с кровати. Я слышу её тихие шаги к шкафу за плюшевым медведем. Когда дверь захлопывается, мы остаёмся вдвоём – на экране и в тишине.

Я не знаю, с чего начать, поэтому начинаю с дыхания. Вдох. Выдох.

– Где ты? – голос у меня ровный, даже удивительно.

– У… Маргариты, – он не врёт, и это больнее, чем ложь. – Но не так, как ты думаешь. Мы говорили всю ночь.

Смеюсь коротко, сухо.

– Ты всегда говорил, что ненавидишь бессонные разговоры.

– Я многое говорил, – он устало трёт глаза. – Вера, прости. Я запутался, я не знал, как тебе сказать, что…

– Что несчастен? – подсказываю. – Маргарита уже нашла нужное слово.

Он вздрагивает, и я понимаю: она рассказала о нашем звонке. Тонкая стрелка ревности вонзается в сердце – теперь между нами двоими всегда будет третий голос.

Я провожу пальцами по одеялу, будто разглаживаю морщины в собственной душе.

– Антон, я не собираюсь сейчас выяснять, кто виноват. Но нам нужно решить, как жить дальше. Не мне одной – нам обоим. И детям.

Он молчит, но я слышу, как он медленно дышит, будто считает секунды.

– Я приеду, – наконец говорит. – Через пару часов. Один. Нам нужно поговорить без… сторонних мнений.

– Хорошо, – отвечаю, и внутри вспыхивает дрожь: страх встречи и надежда на ясность. – Только помни: разговор – это не обещание прощения. Это шанс быть честными.

Он кивает, и связь обрывается. Экран гаснет, оставляя на подушке нашей дочери тёмное пятно экрана.

За дверью слышен шорох: Лера ищет игрушку, Аля ещё спит. Вдруг понимаю, что комната пахнет детским шампунем и ночным воздухом – смесь невинности и усталости.

Встаю. Прячу телефон в карман халата, подхожу к зеркалу. Лицо бледное, глаза опухшие, но в зрачках тонкая, упрямая искра. Я беру резинку, собираю волосы в пучок. Сегодня я должна быть собранной.

На тумбочке лежит мой список. Я добавляю ещё один пункт:

Защитить девочек от наших ошибок.

Снизу доносится тихий стук кастрюли – Лера на кухне. Я иду к ней, ощущая, как дрожит деревянный пол под босыми ногами. Ставлю воду на плиту, достаю овсянку. Лера приносит своего медведя и садится за стол, серьёзная, как маленький судья.

– Мама, папа придёт?

Я обнимаю её за плечи:

– Придёт. И мы поговорим. А пока… давай сделаем завтрак самым вкусным на свете.

Она улыбается впервые за утро, и я чувствую: сердце не рассыпалось – оно собирается заново, медленно, в новой форме. Впереди разговор, возможно, буря. Но сейчас в кухне пахнет молоком и ванилью, и этот запах держит меня на плаву.

Я мешаю кашу, слышу, как просыпается Аля, и говорю себе шёпотом, чтобы не забыть:

«Только не плачь при них»…

Глава 10

Лера сосредоточенно следит за тем, как крупинки овсянки растворяются в горячем молоке. Её маленький лоб наморщен от усердия. Аля, сонно моргая, заходит на кухню, волоча за собой любимого зайца. Она трется щекой о мою ногу, и я машинально глажу её по голове.

– Папа скоро приедет? – снова спрашивает Лера, не отрывая взгляда от кастрюли.

– Да, солнышко. Скоро будет, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Внутри меня бушует коктейль из тревоги и решимости. Я знаю, что предстоящий разговор будет непростым, возможно, болезненным. Но я должна быть сильной ради своих девочек. Их большие, доверчивые глаза – лучшее напоминание о том, что сейчас действительно важно.

Завтрак проходит в тишине, нарушаемой лишь тихим звяканьем ложек. Лера старательно кормит своего медведя кашей, Аля рисует пальцем узоры на запотевшем окне. Я наблюдаю за ними и понимаю, что моя главная задача сейчас – создать для них островок стабильности в этом зыбком мире.

Звонок в дверь раздается неожиданно, словно властное требование. Лера вздрагивает и прячется за мою спину. Аля замирает с недоеденной ложкой в руке. Мое сердце колотится, но я стараюсь сохранить внешнее спокойствие.

– Я открою, – говорю я, стараясь улыбнуться. – Вы кушайте.

Я иду в прихожую, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. В глазок вижу Антона. Он выглядит измученным, но не раскаявшимся. В его глазах, в глазах моего любимого человека, который иным таскал мне цветы в общежитие, нет и тени вины.

И мне больно от того, что я помню, каким он был раньше. Романтичным, с вечно озорной улыбкой, играл на гитаре.

– Привет, – бросает он, не глядя на меня, сразу к дочерям.

– Папа! – радостно кричит Лера, бросаясь к нему. Аля робко выглядывает из-за моей спины.

Антон снисходительно треплет Леру по волосам, Алю берет за пухленькую ручку и гладит ладошку, она радостно улыбается.

– Ну как вы тут без меня? Соскучились, небось?

– Мы скучали, папа, – шепчет Лера, обнимая его за ногу.

Я наблюдаю за этой сценой с горечью. Он ведет себя так, будто ничего не произошло, будто его ночная отлучка – обычное дело.

Словно дети должны к такому привыкать.

– Антон, нам нужно поговорить, – говорю я, стараясь сохранить ровный тон, но внутри всё кипит.

Он лениво поворачивается ко мне, смотрит сверху вниз.

– О чем это ты? Завтракаем же. Не видишь?

– Нам нужно поговорить наедине.

Он вздыхает, словно я отрываю его от чего-то важного.

– Ладно уж. Девочки, идите пока поиграйте в гостиной. Папа сейчас придет.

Лера и Аля, чувствуя напряжение, послушно уходят. Антон садится за стол, смотрит на недоеденную кашу.

– Ну и что там у тебя? Что-то срочное?

– Срочное? Антон, ты провел ночь с другой женщиной и вернулся в этот дом, как ни в чем не бывало. Разве это не срочно?

Он пожимает плечами с вызывающим спокойствием, но старательно избегает смотреть мне в глаза.

– Я имею право расслабиться, хоть иногда, имею право проводить свое время с тем, с кем хочу. Это же ничего, по сути, не значит. Я вернулся домой.

– Расслабиться за счет нашей семьи? За счет меня и детей?

– Прости. Я запутался, и ты должна понимать – все мужчины изменяют. Мне нужно было место, где меня по-настоящему ценят.

– И этим местом стала квартира Маргариты?

– Прости.

– Антон, ты думаешь, я буду это терпеть? Ты думаешь, я позволю тебе так себя вести?! – шепчу, стиснув коленки под столом, но стараюсь не быть громкой, чтобы девочки не услышали.

– А что ты сделаешь? – спрашивает он, откидываясь на стуле. – Куда ты пойдешь? Не глупи, Вера, мы вместе столько лет, наша пара идеальная, по крайней мере, если смотреть со стороны. Я клянусь, что никогда не уйду к Маргарите.

– Я заберу моих детей, – говорю сдавленно. – Ты больше никогда их не увидишь! Слышишь?! Никогда!

Его лицо мгновенно искажается от гнева. Глаза наливаются кровью. Он рывком встает со стула.

Потому что я знаю, что задела за живое. Больше всего на свете Антон любит Лерочку и Алю.

– Ты думаешь, я тебе позволю?!

Он делает шаг ко мне и хватает за горло. Его пальцы сжимаются на моей шее, перекрывая дыхание.

– Запомни, сука, эти дети – мои дети! И ты никуда их не заберешь! Ты будешь молчать и делать вид, что всё в порядке! Ради них же! Поняла?!

Он шипит эти слова мне прямо в лицо. В глазах темнеет от недостатка воздуха. По щекам катятся слезы от страха и бессилия.

Я никогда не видела его таким, но до этого и ни разу не угрожала ему забрать девочек, которых он обожает.

Заметив мои слезы, Антон вдруг словно спохватывается. Его хватка ослабевает. Он отдергивает руку, смотрит на меня с какой-то испуганной растерянностью.

– Вера… прости… прости меня, пожалуйста… – бормочет он, и его голос дрожит.

Глава 11

Весь день проходит в тягостном напряжении, которое я старательно скрываю за натянутой улыбкой. Антон пытается вести себя как обычно, играет с девочками, читает им книжки, даже помогает мне с ужином.

Но я чувствую его вину, его липкие взгляды, полные то ли раскаяния, то ли страха. Каждый его жест кажется мне фальшивым, каждое слово – ложью.

Лера и Аля, к счастью, ничего не замечают. Они радуются возвращению отца, крутятся вокруг него, довольные вниманием. Их смех режет мне сердце, напоминая о той нормальной жизни, которую у нас украли.

Вечером, когда укладываю девочек спать, чувствую себя совершенно разбитой. Каждое движение отзывается болью, в голове пульсирует воспоминание о его руках на моей шее.

Я захожу в спальню, но вид нашей общей кровати вызывает у меня тошноту.

– Антон, я буду спать сегодня в гостиной, на диване, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он, раздеваясь, резко оборачивается. Его лицо снова становится жестким.

– С чего это вдруг?

– Я… не очень хорошо себя чувствую. Голова болит.

– Чушь. Ты прекрасно себя чувствуешь. И ты будешь спать здесь, рядом со мной.

– Антон, пожалуйста…

– Нет, Вера. Никаких «пожалуйста». Дети всё видят и чувствуют. Ты думаешь, они не заметят, что мама ушла спать на диван? Они будут несчастны, будут думать, что что-то не так. А у нас всё в порядке. Поняла?

Его тон не терпит возражений. Я чувствую, как внутри поднимается новая волна отчаяния.

– В порядке?! Антон, после того, что ты сделал…

– Прости. Я знаю, это все глупо, но мы семья. И мы будем вести себя как семья. Не выноси сор из избы на всеобщее обозрение. Ради детей. Ты же сама об этом говорила.

Он подходит ко мне, берет за руку. Его хватка уже не такая грубая, как утром, но всё равно властная, не позволяющая вырваться.

– Ложись. Хватит глупостей.

Я смотрю в его глаза и понимаю, что спорить бесполезно. Он сделает всё, чтобы сохранить видимость благополучия. Ради себя. Чтобы никто не узнал, какой он на самом деле.

С тяжелым вздохом я ложусь в кровать. Антон гасит свет и ложится рядом. Я чувствую его близость, его дыхание, но между нами – пропасть, холодная и бездонная. Я отворачиваюсь к стене, стараясь сдержать слезы.

В темноте слышу его тихий голос:

– Спокойной ночи, Вера.

Я молчу. Какой может быть спокойной ночь после всего, что произошло?

Я лежу, уставившись в темноту, и понимаю, что попала в ловушку. Он прав. Дети всё чувствуют. И я не могу причинить им ещё большую боль, вынося наши проблемы наружу.

Я должна молчать. Терпеть. Ради них. Но эта мысль не приносит утешения. Она лишь усиливает чувство безысходности.

В соседней комнате тихо сопят мои девочки. Их безмятежный сон – единственное, что удерживает меня от окончательного отчаяния.

Я закрываю глаза, пытаясь уснуть, но в голове снова и снова всплывает его злое лицо и сжимающие мою шею пальцы. И я знаю, что эта ночь будет долгой и мучительной.

Как и все последующие ночи в этом доме, где под одной крышей живут двое чужих друг другу людей, вынужденных играть роль счастливой семьи ради своих детей.

Утром я встаю раньше всех, словно пытаясь сбежать от гнетущей атмосферы спальни. На кухне царит тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем часов. Я машинально ставлю чайник, достаю продукты для завтрака, но делаю всё это словно во сне.

Когда просыпаются девочки, я стараюсь быть как обычно, улыбаюсь, шучу, готовлю их любимые блинчики. Антон выходит из спальни позже, выглядит посвежевшим, словно ночной кошмар коснулся только меня. Он целует дочерей в макушки, бросает мне короткое «доброе утро» и садится за стол.

За завтраком он ведет себя непринужденно, рассказывает какие-то смешные истории, смеется вместе с детьми. Я смотрю на него и поражаюсь его лицемерию.

Как он может быть таким? Как может делать вид, что всё в порядке?

После завтрака Антон уходит на работу. Едва за ним закрывается дверь, я чувствую, как напряжение немного спадает. Но облегчение мимолетно. Я знаю, что вечером он вернется, и всё начнется сначала.

Весь день я провожу как в тумане. Занимаюсь обычными делами, играю с девочками, но мысли мои далеко. Я думаю о том, как выбраться из этой клетки, но каждый раз я упираюсь в стену безысходности.

Куда я пойду? На что буду жить? И самое главное – как я смогу забрать у него детей, если он этого не захочет?

Вечером Антон возвращается домой с букетом цветов для меня и маленькими подарками для девочек. Лера и Аля визжат от восторга, бросаются его обнимать. Он смотрит на меня с, как мне кажется, напускной теплотой.

– Это тебе, Вера.

Я беру цветы, не глядя ему в глаза. Их аромат кажется мне приторным и фальшивым.

– Спасибо, – сухо отвечаю я.

Вечер проходит по тому же сценарию, что и вчера. Антон играет роль идеального мужа и отца, я стараюсь поддерживать видимость нормальности ради детей. Но внутри меня зреет глухая ненависть и отчаяние.

Глава 12

Я просыпаюсь, и первое, что ощущаю – не облегчение от того, что Антон не рядом в постели, а лишь тяжесть и давящую тишину.

Комната залита серым предрассветным светом. Поворачиваю голову – его на полу нет. Плед аккуратно сложен на кресле. Его стороны кровати не коснулись, подушка не смята. Словно его и не было здесь. Только я, мое разбитое сердце и эта комната, ставшая полем боя.

Поднимаюсь, стараясь не думать, не чувствовать. Тело ноет, душа – тем более. Утро начинается с привычного ритуала притворства. Тихонько пробираюсь на кухню, ставлю чайник. Тиканье часов кажется оглушительным в этой давящей тишине.

Когда просыпаются девочки, я надеваю свою маску. Улыбки, шутки, возня. Они – мой якорь, мое спасение. В их глазах нет лжи, нет боли, только безмятежное детское счастье. И ради него я готова сгореть дотла в этом аду.

Антон выходит позже. Выглядит, как всегда. Напускает на себя привычную бодрость, целует девочек, бросает мне дежурное «Доброе утро» – сухое, как шелест осенних листьев.

Завтрак проходит под аккомпанемент детских голосов и его неестественной веселости. Я почти не ем, лишь механически помешиваю остывший кофе. Смотрю на него и думаю: как? Как можно так легко переключаться? Как можно делать вид, что все в порядке, когда наш мир рухнул.

Он собирается на работу, как обычно. Надевает пиджак, берет портфель. У двери оборачивается.

– Я сегодня, наверное, задержусь, – произносит он, не глядя мне в глаза.

– Хорошо, – отвечаю я, стараюсь, чтобы голос не выдал ни облегчения, ни разочарования. Облегчение от того, что его дольше не будет. Разочарование от того, что он снова сбегает. К ней? К Маргарите?

Дверь захлопывается. Я стою посреди прихожей, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Тишина. Наконец-то. Воздух в квартире становится немного легче, но тяжесть на душе остается.

День проходит в тумане. Домашние дела, игры с девочками – все на автопилоте. Мысли возвращаются к нему, к ней, к тому, что случилось. К ощущению западни. Как выбраться? На что жить? Что будет с девочками?

Вечером, после ужина и купания, укладываю девочек. Читаю им сказку, пою колыбельную. Их тепло, их доверие – это единственное, что дает мне силы. Когда они засыпают, мир вокруг снова сужается до размеров этой квартиры, этой клетки.

Иду в гостиную. Пусто. Антон, видимо, действительно задержался. Или не собирается возвращаться на ночь? Мысль об этом вызывает некое подобие надежды, но тут же сменяется горьким осознанием – даже его отсутствие не вернет то, что было.

Я решаю немного прибраться. Медленно прохожу по комнатам, собираю разбросанные игрушки, складываю пледы. Захожу в спальню. Открываю шкаф, чтобы убрать пиджак Антона, который он бросил на кресло утром. Ощущение, что прикасаюсь к чему-то чужому, неприятное. Запускаю руку в карман пиджака, чтобы проверить, не забыл ли он что-то важное – ключи, телефон…

Пальцы нащупывают что-то мелкое, твердое. Вытаскиваю.

Это сережка.

Не моя. У меня таких нет. Не наших девочек. Она изящная, в форме маленького цветка с тонким золотым стебельком и лепестками из матового стекла. Неброская, но явно дорогая. Стильная. Не такая, какую носила бы я, даже если бы могла себе позволить.

Мир сужается до этой маленькой сережки в моей ладони. Ледяной узор на стеклянных лепестках кажется насмешкой. Меня пронзает догадка, от которой перехватывает дыхание.

Маргарита.

Это ее. Она потеряла ее здесь? В моем доме.

Голова идет кругом. Боль, страх, отвращение – все смешивается в один невыносимый ком в горле. Это не просто доказательство измены. Это… вторжение. Ощущение, будто она ходила по моему дому, дышала моим воздухом, касалась того, что принадлежит мне.

Ощущение физической тошноты поднимается из желудка.

Я стою посреди спальни, в темноте, сжимая эту проклятую сережку. Она – материальное воплощение его предательства, ее присутствия в нашей жизни, в моем доме. Это не просто измена, а грязный след, оставленный в моем святилище.

Пальцы, еще секунду назад сжимавшие сережку, дрожа, набирают номер. Не знаю, что я скажу. Не знаю, как объяснить. Просто знаю – я должна попросить помощи.

Гудки. Каждый гудок отдается болью в висках.

Наконец, на другом конце поднимают трубку. Ее сонный, немного удивленный голос.

– Алло? Верочка? Почему не спишь так поздно? Что-то случилось?

И тут плотина прорывается. Слезы душат, слова застревают в горле. Я пытаюсь что-то сказать, но получаются только всхлипы.

– Мам… – выдыхаю я, и голос срывается. – Мамочка…

– Вера! Что случилось?! Почему ты плачешь?! – В ее голосе мгновенно появляется тревога. – Ты где? С вами все в порядке? Девочки?

– С ними… с ними все хорошо, – с трудом выдавливаю я сквозь слезы. – Они спят… Мам… Ты можешь… можешь приехать? Сейчас? Пожалуйста…

Молчание. Наверное, она пытается осмыслить мою просьбу, мой тон.

– Приехать? Сейчас? Верочка, что случилось? Говори толком! Тебе плохо?

– Да… Нет… Мам, я не могу… сейчас… объяснить. Просто… Приезжай. Пожалуйста. Посиди с девочками… Мне… мне нужно… мне просто нужно, чтобы ты была здесь.

Глава 13

Слова мамы, простые и вечные, словно ломают последнюю опору, на которой я держалась. Больше нет сил притворяться. Я делаю шаг назад, впуская ее в дом, и тут же меня накрывает волна рыданий. Беззвучных поначалу, сотрясающих все тело.

Мама, увидев мое лицо крупным планом, а не просто в темноте прихожей, ахает.

От нее веет холодом улицы и родным, знакомым запахом. Она тут же обнимает меня, прижимает к себе. Ее руки такие теплые, такие сильные, такие материнские. Я цепляюсь за нее, как утопающий за соломинку. Зарываюсь лицом ей в плечо и просто даю волю всему, что копилось внутри. Сквозь рыдания пытаюсь выдохнуть: "Мама… он… он…"

Она молчит, гладит меня по волосам, прижимает крепче. Только тихонько шепчет: "Тише, Верочка, тише… Я здесь. Я с тобой." Ее спокойствие, ее присутствие – единственное, что сейчас имеет значение.

Она снимает пальто и ведет меня в гостиную. Я сажусь на диван, все еще дрожа. Мама идет на кухню. Слышу, как шумит вода в чайнике, как она гремит чашками. Эти обычные звуки врываются в мой хаос, заземляют меня.

Скоро она возвращается с двумя кружками дымящегося чая. Ставит мою на журнальный столик, садится рядом, берет мою руку в свою. Ее пальцы теплые и шершавые.

– Пей, – тихо говорит она. – Рассказывай. Все. Что он сделал?

И я начинаю рассказывать. Не сразу, не все. Слова выходят с трудом, запинаясь, перемежаясь новыми приступами слез. Рассказываю про ссору, про его руки, про страх в тот момент.

Про то, как он вернулся, как заставляет притворяться, как чувствую себя в ловушке. Про Маргариту… тут слова снова застревают.

Я не показываю ей сережку, она так и лежит где-то сжатая в кулаке или брошенная в карман халата. Но говорю о том, что знаю. Ощущение ее присутствия, ее запаха…

Мама слушает молча. Ее лицо становится все более напряженным, глаза темнеют. Когда я замолкаю, обессиленная и опустошенная, она долго молчит.

– Господи… – выдыхает она наконец, и в ее голосе столько боли и гнева, что меня снова пробирает дрожь. – Сволочь какая… Как он посмел…

Она прижимает меня к себе снова.

– Не бойся, дочка. Ты не одна. Я рядом. Мы что-нибудь придумаем.

Сидим так какое-то время, пьем чай. Его тепло разливается по телу. Разговор сворачивает на девочек, на то, как я справляюсь. Мама пытается отвлечь меня, вернуть в реальность, которая хоть как-то ощущается безопасной – забота о детях.

Вдруг из детской доносится тихий плач.

– Аля, – шепчу я, тут же вскакивая.

Бегу к ней. Аля сидит в кроватке, трет глазки.

– Мама… – тихонько зовет она.

– Я здесь, солнышко, – сажусь рядом, обнимаю ее, прижимаю к себе. – Что приснилось? Плохой сон?

Она молчит, прижимается ко мне. Я качаю ее на руках, пою ту же колыбельную, что пела час назад. Постепенно ее дыхание выравнивается, ручки расслабляются. Засыпает. Я осторожно укладываю ее обратно, поправляю одеяло, целую в лоб. Смотрю на нее и на Леру – спят обе, такие маленькие, такие беззащитные. Мой мир. Мой смысл.

Возвращаюсь на кухню. Мама сидит у стола, держа что-то в руках. Подхожу ближе и вижу – это один из моих старых альбомов для рисования. Тот, где я рисовала еще до замужества. До девочек. Когда у меня было время и силы на что-то, кроме быта. Она рассматривает один из моих рисунков – портрет девочки с большими глазами. Кажется, это Аля, когда она была совсем крошкой.

– Я тут пока сидела… Случайно увидела, – тихо говорит мама, поднимая на меня глаза. В них тепло и что-то еще… восхищение? – Вера… Ты ведь так здорово рисовала. Смотри, как живо…

Я пожимаю плечами, чувствуя неловкость и какое-то смутное раздражение.

– Это все в прошлом, мам. Сейчас не до этого.

– Почему не до этого? – Она закрывает альбом, кладет его на стол. – Верочка, у тебя талант. Это же видно. Ты столько сил в это вкладывала раньше.

– Раньше у меня не было… всего этого, – киваю я в сторону спальни, в сторону всей нашей жизни. – Раньше у меня было время. И силы. Сейчас их нет. Только проблемы.

– Проблемы приходят и уходят, – говорит мама, и в ее голосе появляется стальная нотка. – А ты остаешься.

Она берет мою руку в свою.

– Это просто… баловство, мам. Сейчас это неважно.

– Почему неважно? – Мама закрывает альбом, но кладет руку на обложку. – Это не баловство, дочка. Это ты. Это то, что ты любишь, то, что у тебя получается. Я же знаю, ты ходила в студию…

– Ходила, – перебиваю я, отводя взгляд. – Уже не хожу. Какой в этом смысл теперь? Когда…

– Смысл в тебе, Вера, – твердо говорит мама. – Смысл в том, чтобы не потерять себя. Особенно сейчас. Когда все рушится вокруг, тебе нужно что-то, что будет только твоим. Что даст силы.

Она смотрит мне в глаза. Взгляд ее проникает прямо в душу.

– Продолжай ходить в студию, Верочка. Не бросай.

Я молчу, переваривая ее слова. Студия. Рисование. Это казалось таким далеким, таким неважным на фоне всего ужаса, что происходит. Но сейчас…

Глава 14

– Что это было?! – шепчет мама, бледная как полотно.

Я не отвечаю. Подбегаю к кухонному окну, которое выходит на палисадник и улицу. В тусклом свете ночного фонаря вижу машину Антона.

Старенький "Форд", на котором Антон ездил, кажется, со студенчества. Он врезался. Прямо в наш железный забор. Искореженный металл забора, смятый бок машины…

– Антон! – крик вырывается из меня сам собой. Это не просто испуг, а страшное осознание произошедшего. Не раздумывая ни секунды, я бросаюсь к двери. Мама – за мной.

– Вера, стой! Осторожно!

Мы выбегаем на улицу в домашней одежде, мама на ходу накидывает на меня свою шаль. Холодный ночной воздух обжигает легкие. Пахнет бензином, гарью, сырой землей. В ушах все еще звенит от грохота.

– Антон! – кричу я снова, подбегая к машине.

Она стоит, уткнувшись в забор, покореженный металл которого с жалобным скрежетом впился в крыло. Фонари разбиты. Из-под капота идет легкий дымок.

Дергаю ручку водительской двери. Она открывается с трудом, со скрежетом. Антон сидит на водительском сиденье, неестественно склонив голову к плечу. Глаза закрыты.

– Антон! Ты цел?! – Паника захлестывает меня. Несмотря ни на что, он – отец моих детей.

Его голова медленно поворачивается ко мне. Глаза приоткрываются. Мутные, осоловелые. Узнаю этот взгляд мгновенно. Пьяный. Вонь перегара ударяет в нос.

– Вера? – бормочет он неразборчиво. – Это ты?

Мама подбегает с другой стороны, заглядывает в салон.

– Господи… Напился… – в ее голосе ярость смешивается с облегчением, что он, кажется, не сильно пострадал.

– Как ты мог?! – выдыхаю я, чувствуя, как волна гнева вытесняет страх. Напиться до такого состояния и врезаться в собственный забор?! Когда в доме спят дети!

Антон пытается выпрямиться. Бессвязно бормочет что-то.

– Я… я так устал… Запутался… Не понимаю… кто… кого я люблю…

Эти слова, вырвавшиеся из его пьяного сознания, бьют больнее, чем любой удар. Кого он любит? Меня? Ее? Себя? Усталость? Запутался? Вот, значит, как он оправдывает свои поступки – пьянством и метаниями между двумя женщинами.

– Вставай! – резко говорю я, хватая его за руку. – Мам, помоги!

Вдвоем с мамой мы с трудом вытаскиваем его из машины. Он вялый, обмякший, почти не помогает. Шатаясь, ведем его к дому. Каждый шаг дается с трудом. Его вес давит на руки, его присутствие – на душу. Я не знаю, что и думать.

Заводим его в дом, поднимаем на второй этаж. Девочки, слава богу, не проснулись от грохота или нашей возни. Кое-как раздеваем его и укладываем в кровать – нашу кровать. Он тут же проваливается в тяжелый, пьяный сон, продолжая что-то невнятно бормотать себе под нос.

Мы с мамой стоим рядом с кроватью, тяжело дыша. Смотрим на него. На это жалкое, пьяное тело, которое минуту назад чуть не разбилось насмерть. Которое всего пару дней назад душило меня. Которое сейчас не может понять, кого любит.

Мама качает головой. В ее глазах боль за меня и презрение к нему.

– И как ты с этим живешь, Верочка? – тихо спрашивает она.

Я не знаю, что ответить. Смотрю на его лицо, на его руки. Чувствую в кармане халата холодок сережки. Ненависть, страх, отчаяние – все это смешивается в один горький коктейль.

Мы выходим из спальни, оставляя его одного в темноте. Спускаемся на кухню. Тишина после всего кажется оглушительной. Мама снова ставит чайник.

Я сажусь за стол, усталая, опустошенная. Все пережитое за последние дни, за этот час, наваливается с новой силой. Кажется, что выбраться из этого никогда не получится.

Внезапно на столешнице вибрирует мой телефон. Звонок. Поздний. Кто это может быть? Беру телефон. На экране высвечивается… незнакомый номер. Но я чувствую, и не промахиваюсь в ощущениях.

Это Маргарита.

Сердце замирает, а затем начинает колотиться с бешеной скоростью. Зачем она звонит мне сейчас?

Я смотрю на экран, не решаясь ответить. Сбрасываю звонок.

Телефон умолкает. Секунда тишины.

И тут же он снова начинает звонить. Тот же номер.

Сбрасываю еще раз.

Телефон затихает.

И тут же раздается звонок снова. И снова. И снова. Непрерывно.

Телефон вибрирует на столе, светится в темноте кухни, как маленький, настойчивый, зловещий сигнал. Маргарита. Она звонит. И не останавливается.

Мы с мамой смотрим на звонящий телефон. Напряжение снова сгущается в воздухе, вытесняя все остальное. Что ей нужно? Почему она звонит мне, сейчас, когда ее любовник лежит пьяный в моей постели после того, как разбил машину о наш забор?

Звонок не прекращается. Он звучит снова и снова, требуя ответа.

Глава 15

Мы с мамой переглядываемся в свете настойчиво звенящего телефона.

Её лицо – смесь тревоги и какого-то мрачного предчувствия. Моё окаменело.

Внутри бушует ураган, но снаружи – ледяное спокойствие.

Маргарита не добьётся своего. Я не позволю.

Я медленно поднимаю руку и беру телефон. Смотрю на её наглый номер с презрением.

– Что этой… женщине нужно? – ровно спрашиваю я, хотя внутри всё сжимается от ярости.

Мама молчит, её взгляд полон сочувствия и беспокойства.

Делаю глубокий вдох и принимаю вызов. Поднеся телефон к уху, я жду, не произнося ни слова.

– Вера?! Наконец-то ты взяла трубку! Что ты творишь?! Антон из-за тебя напился в стельку!

Её голос визгливый, полный истерики и обвинений.

Я спокойно слушаю её крики, не перебивая. Пусть выплеснет весь свой яд.

– Ты понимаешь, что натворила?! Он любит меня! Он хочет быть со мной! А ты… ты просто держишь его! Ты эгоистка!

– Он твой? – мой голос звучит холодно и отстранённо, словно я говорю о ком-то совершенно незнакомом. – Забирай. Весь твой. Наслаждайся.

– Что?! Ты… ты не понимаешь?! Он вернётся ко мне! Он сам мне это сказал! Ты ему не нужна! Ты просто… привычка!

– Привычка, говоришь? – в моём голосе появляется ледяная усмешка. – Он сейчас спит пьяный в моей постели, разбив мой забор. А ты кричишь в трубку. Делай выводы, Маргарита.

– Ты… ты просто стерва! Ты рушишь его жизнь! Ты…

– Его жизнь разрушает он сам, – спокойно перебиваю я. – И ты – его соучастница. А теперь, если ты закончила свой бессмысленный монолог, я повешу трубку. Мне нет дела до твоих истерик и его пьяных обещаний.

– Ты пожалеешь! Ты ещё будешь умолять его вернуться!

– Никогда, – мой голос звучит твердо и уверенно. – Я не унижаюсь до борьбы за того, кто меня не ценит. Прощай, Маргарита. И удачи тебе с моим… бывшим мужем.

Я отключаю вызов, не дожидаясь её очередного визга. Кладу телефон на стол с чувством выполненного долга.

Мама смотрит на меня с восхищением и тревогой.

– Верочка… какая ты сильная…

– Я не сильная, мама. Я просто больше не хочу слушать ее оскорбления в свой адрес.

Я смотрю на дверь спальни, за которой спит Антон. Внутри меня не ненависть, а холодная решимость.

– Я не уйду сейчас, мама. Не тогда, когда он так жалок. Но он должен понять, что его поступки имеют последствия.

Мама подходит и обнимает меня.

– Я с тобой, доченька. Что бы ты ни решила.

Я делаю глубокий вдох. Впервые за долгое время я чувствую не отчаяние, а странное облегчение.

– Пойдем, мама. Нам нужно убрать этот бардак. А завтра… завтра будет новый день. И я решу, что делать дальше.

Мы начинаем убирать осколки разбитого забора и следы пьяной аварии. В ночной тишине звенят осколки стекла, но в моей душе впервые за долгое время появляется тихая уверенность.

Закончив убирать осколки разбитого забора и смывать бензиновую вонь с крыльца, мы с мамой молча возвращаемся в дом.

Усталость валит с ног, но внутри меня бурлит странная смесь опустошения и едва зародившейся решимости.

– Тебе нужно отдохнуть, Верочка, – тихо говорит мама, провожая меня до спальни.

Я киваю, но не спешу ложиться. Что-то тянет меня внутрь, в эту комнату, ставшую эпицентром нашего разлада.

Мама, понимая моё состояние, не настаивает и уходит в гостиную.

Я медленно открываю дверь спальни.

В полумраке, проникающем сквозь неплотно зашторенное окно, виднеется скомканное одеяло на нашей кровати.

Антон всё ещё спит, раскинувшись в неестественной позе.

Подхожу ближе.

От него всё ещё слабо пахнет алкоголем.

Лицо осунувшееся, беззащитное.

Таким я видела его много лет назад, когда он, совсем юный, засыпал после шумных студенческих вечеринок. Тогда это вызывало улыбку. Сейчас – лишь горечь.

Вдруг он шевелится, его веки вздрагивают. Он открывает мутные глаза, во взгляде бессмыслица.

– Вера? – бормочет он хрипло, пытаясь сфокусировать взгляд. – Нет… нет…

Он начинает метаться во сне, его губы шепчут бессвязные слова.

– Позовите сюда Веру… – стонет он. – Мне нужна она… нужна…

Я замираю у порога, словно прикованная к месту.

– Она мать моих девчушек… – продолжает он сквозь сон. – Не бросай нас, Вера… не уходи…

Его пьяный бред режет меня, как осколки стекла.

Он причинил мне столько боли, столько унижения…

А сейчас, в бессознательном состоянии, он зовёт меня. Просит не бросать. Называет матерью наших детей.

Глава 16

Утро в доме начинается с обманчивой тишины.

Солнечные лучи робко пробираются сквозь занавески, освещая мирно спящих девочек.

Мама с тихой улыбкой помогает мне накрывать на стол. Овсянка для Леры, фрукты для Али, свежезаваренный чай.

Мы стараемся создать иллюзию нормальности, хрупкий островок спокойствия после бурной ночи.

– Папа скоро встанет? – сонно спрашивает Аля, зевая и потирая глазки.

Я запинаюсь, на секунду теряя самообладание.

– Скоро, солнышко. Он немного устал.

Лера, более чуткая, внимательно смотрит на меня.

– Ты вчера плакала, мама?

Я присаживаюсь рядом, обнимаю обеих.

– Нет, зайки. Просто немного болит голова. Всё хорошо.

Но их доверчивые взгляды – словно укор моей лжи. Как долго я смогу поддерживать этот фарс?

Едва мы усаживаем девочек за стол, и Лера с энтузиазмом принимается за кашу, а Аля ковыряет кусочки банана, в дверь раздается резкий, настойчивый звонок.

Такой, словно кто-то не просит, а требует впустить.

Мы с мамой переглядываемся.

На её лице отражается моё собственное нарастающее беспокойство.

Прежде чем я успеваю встать, дверь распахивается с такой силой, что ударяется о стену. На пороге стоит Маргарита.

Её лицо искажено яростью, волосы растрепаны, в глазах бешеная решимость.

Она врывается в нашу кухню, как разъярённая фурия, не обращая внимания на наши изумлённые взгляды и испуганные возгласы девочек.

– Где он?! – шипит она, метая гневные взгляды по сторонам. – Где этот трус?!

Мой разум отказывается верить. Как она здесь оказалась? У неё есть ключи? Он дал ей ключи от моего дома?

Ярость обжигает меня изнутри, поднимаясь ледяной волной. Это уже не просто измена – это вторжение, плевок в лицо.

Лера вздрагивает и крепче прижимается к моей руке, её глаза наполняются слезами. Аля, не понимая происходящего, испуганно замирает с ложкой в руке.

– Что ты здесь делаешь?! – мой голос дрожит, но я стараюсь сохранять спокойствие ради детей. – Уходи немедленно!

– Уйду?! Нет уж! Я пришла за своим! Где Антон?! Он обещал мне!

– Это наш дом! – вмешивается мама, вставая между Маргаритой и напуганными девочками. – Как ты смеешь врываться сюда?!

– Молчите! – грубо бросает Маргарита, отталкивая маму в сторону. – Я с ней разговариваю!

Я чувствую, как внутри меня поднимается волна ярости, смешанная с ужасом за детей. Никто не смеет так разговаривать с моей мамой и пугать моих девочек!

– Вон отсюда! – кричу я, вскакивая на ноги. – Сейчас же! Иначе я вызываю полицию!

– Полицию?! Да мне плевать на твою полицию! Он мой! Он любит меня! А ты… ты просто держишь его силой!

Мама хватается за голову, берет всхлипывающих девочек за руки и уводит в комнату. Мои доченьки постоянно оборачиваются на меня, пока дверь детской не захлопывается.

И теперь я уже перестаю сдерживаться:

– Любит? – мой смех горек и зол. – Любит так, что напился до беспамятства и разбил мой забор? Любит так, что обещает одной, а спит с другой? Убирайся, Маргарита! Ты здесь никто!

– Нет! Это ты никто! Он будет моим! Он сам сказал!

В этот момент из спальни, шатаясь, выходит Антон. Его лицо опухшее, волосы взъерошены. Увидев Маргариту, его глаза расширяются от ужаса.

– Маргарита! – рявкает он, его голос хриплый от сна и, кажется, стыда. – Что ты здесь творишь?! Как ты сюда попала?!

– Антон! – взвизгивает Маргарита, бросаясь к нему. – Ты обещал! Ты сказал, что уйдёшь от неё!

Антон отступает, его взгляд мечется между Маргаритой и мной.

– Я… я был пьян… Я не… – бормочет он, не глядя мне в глаза.

– Ты же… – бормочет Маргарита. – Ты любишь меня, ты сам говорил!

Антон вдруг выпрямляется. В его глазах появляется что-то, чего я давно не видела – решимость. Он смотрит на Маргариту, и его голос звучит неожиданно твердо:

– Убирайся. Сейчас же. Это мой дом. Моя жена. Мои дети. Ты здесь нежеланна.

Маргарита застывает с широко открытыми глазами.

– Что?! Антон, ты… ты что говоришь?!

– Уходи, Маргарита, – повторяет он, делая шаг к ней. – И больше никогда не приходи сюда. Никогда не звони моей жене и не тревожь моих детей. Всё кончено.

Маргарита смотрит на него с недоверием, её лицо искажается от ярости.

– Ты пожалеешь! Ты ещё будешь умолять меня вернуться!

– Нет, Маргарита, – твердо отвечает Антон. – Я совершил ошибку. Но я люблю свою жену и своих детей. А ты… ты должна уйти.

Маргарита злобно сверкает глазами, бросает на меня полный ненависти взгляд и, развернувшись, выбегает из дома, с грохотом захлопнув за собой дверь.