Измена. На осколках моей жизни

1 Глава

Аглая

Сегодня выходит наш номер. Тот самый, над которым мы бились весь последний месяц. Я держу в руках свежий, еще пахнущий типографской краской экземпляр «Вектора» и не могу сдержать улыбки. На обложке — наш главный материал, большое интервью с женщиной-учёным. Это моя работа. А рядом, чуть ниже, — провокационное расследование о коррупции в фондах. Это дело рук Мии.

Мия. Моя университетская подруга, которая всего три месяца назад жила в глухой провинции и писала некрологи для районной газеты. Это я уговорила её бросить всё и переехать в столицу. «У тебя талант, — говорила я ей по телефону, глядя на дождь за окном своего кабинета. — Ты закапываешь его в землю. Приезжай. Поживи у меня, пока не встанешь на ноги».

Так она и оказалась в нашей с мужем квартире в гостевой комнате. Сначала было странно — делить пространство не только с мужем, но и с подругой из прошлого. Но мы быстро втянулись. По вечерам, за чашкой чая, она взахлёб рассказывала о своих идеях, а я слушала и думала: да, я была права. Она горит. Ей нужно только дать шанс.

И я дала. Устроила её в «Вектор», к себе в отдел. Шеф, Сергей Петрович, скривился, но поддался на мои уговоры. «Она сделает всё, что угодно, — убеждала я его. — Она знает свое дело». Я не знала тогда, насколько пророческими окажутся эти слова.

Помимо нас с Мией, над номером работала ещё и Мария — мой ангел-хранитель, редактор и вторая подруга. Именно её спокойный ум и железная логика доводят до ума самые сырые наши тексты. Без неё в «Векторе» был бы хаос.

Я кладу журнал на стол в своём кабинете и набираю номер Марии. Звонок раздаётся в пустоте кабинета напротив — она, как всегда, уже где-то в разъездах.

«Маш, привет! Номер вышел, красота неописуемая. Давай сегодня отметим? У меня дома. Вино, сыр, потрындим».

На том конце провода — лёгкий вздох и шум улицы в трубке.

«Аглая, родная, я бы с радостью, но мы с Серёжей уже билеты взяли. Концерт его любимой рок-группы. Ты же помнишь, я тебе говорила? Перенесём на завтра? Я угощаю обедом в том французском бистро».

Я помню. Она действительно говорила. Просто в круговороте дедлайнов это вылетело из головы.

«Конечно, конечно подруга, — говорю я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало разочарование. — Хорошо вам оторваться. Завтра так завтра».

Вешаю трубку. Ну что ж, значит, праздник будет камерным. Я выхожу в общий зал, подхожу к столу Мии. Она смотрит на экран монитора, а её пальцы порхают по клавиатуре, выбивая какой-то новый текст. На её столе — тот же свежий номер, но она даже не раскрыла его.

— Ну? – спрашиваю я, не в силах сдержать улыбку. – Как ощущения, звезда провинциальной журналистики?

Она медленно выдыхает, и на ее лице, обычно таком сосредоточенном, расцветает ответная улыбка.

— Ощущение, будто пробежала марафон в туфлях на каблуках. И финишировала. Живая.

-Ми, — говорю я, положив руку ей на плечо. — Бросай всё. Идём домой праздновать. Маша не может, у них с мужем планы. Значит, оторвёмся вдвоём, ну и Денис присоединится после работы.

Она отрывает взгляд от экрана и смотрит на меня. В её глазах — привычная искорка азарта, но сегодня в ней есть что-то ещё. Какая-то странная, мимолётная тень. Она быстро улыбается, и тень исчезает.

-А мне, собственно, и выбирать не из чего, — смеётся она, откидываясь на спинку кресла. — Я же живу у тебя. Де-факто на домашнем аресте. Так что да, я вся в твоём распоряжении, хозяйка.

Её слова должны звучать как шутка, но в них есть лёгкий, едва уловимый металлический привкус. Я отмахиваюсь от этого ощущения. Усталость. Просто усталость после аврала.

-Отлично. Заканчивай здесь и едем. По дороге заскочим в магазин за сыром и вином .

Вино оказалось «с характером» — терпким, бархатистым, с долгим послевкусием. Мы купили его в том самом бутике, а еще — три сорта сыра, виноград, хрустящие хлебцы и темный шоколад с морской солью. Мия несла пакет, а я — цветы, белые пионы, просто потому, что они были прекрасны и потому, что сегодня можно было позволить себе просто красоту без повода.

Дорога домой пролетела в смехе и повторении самых смешных моментов в написании наших статей. Я вела машину, и чувство легкой, приятной усталости наконец начало догонять адреналиновый всплеск на работе. Дом. Наш с мужем уютный, пахнущий кофе и книгами дом. Это его квартира, в которой мы вместе создавали уют, досталась по наследству от бабушки с дедушкой.

Мы, как две девочки на пикнике, накрыли стол в гостиной: разложили сыры на большой деревянной доске, перелили вино в хрустальный графин, чтобы оно «подышало», зажгли свечи. Тут, как раз и доставка подоспела. Сумерки за окном сгущались в синюю ночь, и от этого наш маленький пир казался еще уютнее, островком света и тепла.

И как по сценарию, в этот момент щелкнул замок. Вернулся Денис. Он пахнет улицей, осенним ветром и своим привычным одеколоном. Увидев наш импровизированный праздник, он широко улыбнулся.

— Ну что, героини нового выпуска? Поздравляю! — Он обнял меня, крепко, по-домашнему, и поцеловал в висок, потом так же тепло потрепал по плечу Мию. — Все видел. Горжусь вами, девочки, — его взгляд снова вернулся ко мне, и в нем было то самое одобрение, которого мне иногда так не хватало от отца.

Он присоединился к нам. Выпил бокал вина, похвалил роллы, рассказал пару забавных случаев с работы. Все было идеально. Так, как я и мечтала. Моя работа, моя лучшая подруга с детства, мой любимый мужчина — все в одной комнате, в сиянии свечей и общем довольном утомлении.

Стресс последних недель, вино, тепло — все это навалилось на меня тяжелым, мягким одеялом. Разговор стал плавным, слова — тягучими. Я откинулась на спинку дивана, слушая, как Денис что-то рассказывает Мие про архитектуру нового бизнес-центра, и голоса их стали далекими, как радиопередача из другой комнаты. Веки стали свинцовыми. Я не боролась. Позволила себе провалиться в эту темноту, чувствуя себя в полной безопасности, дома.

2 Глава

Аглая

Дверь подъезда была тяжелой, я толкнула ее плечом, и холодный ветер снова хлестнул меня по лицу. Лестница казалась бесконечной. Каждая ступенька отзывалась тупой болью во всем теле, будто я поднималась не на третий этаж, а на Эверест. В ушах все еще гудело от воя воды в ванной и от звенящей тишины после.

Я дошла до знакомой двери. Коричневый коврик, горшок с искусственным кактусом. Здесь пахло всегда одинаково — яблочным пирогом, чистотой и детством. Я подняла руку. Пальцы дрожали так, что я едва попала кнопкой звонка. Два коротких, пронзительных звука.

Внутри послышались быстрые шаги. Не легкие и топочущие, а взрослые, но все равно узнаваемые. Дверь распахнулась, и в проеме возник Степа. Мой крестник. В мятых спортивных штанах и футболке, с взъерошенными темными волосами и с умными, мгновенно насторожившимися глазами, в которых еще плавала утренняя сонливость.

— Тётя Аглаша? — его голос, уже давно не детский, а низкий и бархатистый, был хриплым от сна. — Ты что так ра… — он не договорил.

Он увидел мое лицо. Увидел слезы, которые, казалось, высохли в машине, но теперь снова выступили предательски, увидел, вероятно, всю эту немую панику, что сидела во мне, как дикий зверь в клетке. И он, не раздумывая ни секунды, шагнул вперед и обнял меня. Крепко, по-мужски, но с той же детской непосредственностью, уткнувшись подбородком в мой висок.

— Аглаша, что случилось? — прошептал он, и от этого давнего, заботливого «Аглаша», которое слышала только наша семья, во мне что-то окончательно надломилось.

Я не удержалась. Рухнула в его объятия, позволив этому высокому парню, почти мужчине, держать меня, свою тетку, которая приехала к ним на рассвете в кроссовках на босу ногу и с глазами безумицы. Я просто стояла, обняв его, и тряслась.

— Степа? Кто там? — из глубины квартиры донесся голос Леры. Шаги приблизились. — Боже мой… Глаш?

Лера замерла в дверном проеме кухни. На ней был старый халат, в руке — кружка. Ее лицо, такое похожее на мамино, изменилось от сонной нежности к испугу, а потом к леденящей тревоге за доли секунды.

— Глаш, что такое? Что случилось? — ее голос сорвался на высокую ноту. Она бросила взгляд на Степку, который не отпускал меня, потом снова на меня. — Степа, усади тетю на диван, что стоите на пороге! Впусти ее!

Степка осторожно, как хрупкую вазу, повел меня в гостиную. Я позволила ему. Он усадил меня на мягкий, потертый диван, тот самый, на котором мы с Лерой в детстве прыгали, а он, малыш, потом засыпал у меня на руках. Я села, сжав руки на коленях, и не знала, с чего начать. Как выговорить эти слова? Как вытащить из себя этот ужас и выложить его здесь, в этой безопасной, уютной комнате?

Лера присела передо мной на корточки, взяла мои ледяные руки в свои теплые.

— Глаша, дыши. Говори. Кто-то умер? С Денисом авария?

Я покачала головой, пытаясь выдавить из себя хоть звук. Горло было сжато тисками.

— Нет… — прохрипела я наконец. — Не… не умер никто.

Лера выдохнула, но напряжение с ее лица не ушло. Она поняла — это что-то другое. Что-то, возможно, хуже.

В этот момент в дверях появилась Катя, младшая племяшка, в розовой пижамке, с любимым плюшевым зайцем. Она терла кулачками глаза.

— Мама, что шумите? Кто пришел? Папа приехал?

Лера мгновенно переключилась. Ее материнский инстинкт, острый как бритва, сработал безотказно. Она встала.

— Степа, ты вставай, собирайся. Пары скоро начнутся? Катюша, иди ко мне, одеваемся. Садик ждет.

— Но тетя Аглая плачет, — упрямо сказала Катя, широко раскрыв глаза.

— Тете просто нужно с мамой поговорить. Взрослые дела. Степан, можешь помочь сестре? И соберись сам.

Ее тон не допускал возражений. Степа, уже почти полностью проснувшийся, стоял в дверях, глядя на меня. Его лицо было серьезным, а в глазах плескалась буря — растерянность, тревога и какое-то новое, взрослое понимание, что происходит что-то ужасное с самым близким человеком. Он сжал кулаки, костяшки побелели.

— Тёть, — сказал он тихо, но очень четко. Его голос звучал непривычно твердо. — Скажи мне его имя и адрес. Я сейчас же поеду. Я ему всю физиономию начищу. Клянусь.

Его слова, такие прямые и наивно-свирепые, пронзили меня. Это была чистая, нефильтрованная ярость защитника. От этого стало и больно, и тепло одновременно.

— Степан, нет, — тут же отрезала Лера, но ее голос дрогнул. — Не сейчас. Иди, помоги сестре. Сейчас не время для драк.

Степа замер, не двигаясь с места, его взгляд был устремлен на меня. Я с трудом покачала головой, пытаясь через подступившие слезы передать ему благодарность и запрет одновременно. Он тяжело вздохнул, кивнул, поняв. Бросил на меня еще один долгий, полный боли и обещания взгляд, взял Катю за руку и повел ее в детскую.

- Аглаша, на моего Степашку, мне с ним никогда не страшно, – сказала Катюша прежде чем выйти из комнаты и протянула мне свою игрушку. Это так мило, моя девочка.

Лера вышла в прихожую, я слышала ее сдержанные, быстрые указания: «Катя, теплые колготки… Степа, бутерброды в холодильнике…». Потом хлопнула входная дверь. Наступила тишина. Тишина, в которой остались только мы вдвоем. Лера вернулась, села рядом со мной на диван, обняла за плечи и притянула к себе.

— Ну, все, — тихо сказала она. — Дети ушли. Никто не помешает. Говори. Что он сделал?

И в этом «он» было столько понимания, столько готовности принять любой, самый чудовищный ответ, что плотина внутри меня рухнула. Я снова зарыдала, уткнувшись лицом в ее халат, в этот знакомый запах стирального порошка и безопасности.

— Он… она… Мия… — я вытаскивала слова, как осколки стекла, режущие изнутри. — Я заснула… а проснулась… и они… в ее комнате… в нашем доме… она… а он…

Мне не нужно было договаривать. Лера замерла. Ее тело стало жестким. Потом она выдохнула долгий, свистящий звук, полный такой ярости и боли, что мне стало за нее страшно.

— Тварь, — прошептала она в тишину квартиры. Слово было тихим, но в нем была сталь. — Подлая, ничтожная тварь. И она… эта… эта… Ты ж ее в люди вывела, а она…