Измена: Оставайся со своей Дырявой Шлюпкой, Милый!

Глава 1. Запах кокоса и рыбьи потроха

Говорят, счастливый брак пахнет свежей выпечкой, ванилью и, возможно, дорогой кожей салона семейного автомобиля. Мой тринадцатый год замужества отчетливо пах нечищеной кефалью, которую муж клятвенно обещал выбросить еще во вторник.

Я тащила свой старый чемодан на колесиках по разбитому асфальту Синеморска. Одно сломанное колесо жалобно дребезжало на каждой луже, перекрикивая шум прибоя. Штормовое предупреждение сорвало выездную туристическую ярмарку в соседнем городе. Ураганный ветер, который местные ласково называли норд-остом, безжалостно срывал пластиковые вывески с закрытых сувенирных ларьков и швырял мне в лицо пригоршни ледяных капель вперемешку с соленым песком. Я везла обратно коробки с дешевыми китайскими ракушками и магнитиками, которые мой босс Анатолий Ловчев заставлял впаривать отдыхающим с наценкой в триста процентов.

Мои джинсы промокли до колен и противно липли к ногам. Кроссовки хлюпали при каждом шаге. Я мечтала только об одном: горячий душ, безразмерная домашняя футболка, кружка обжигающего чая с лимоном и мои любимые лавандовые простыни из египетского хлопка. Я купила их на распродаже полгода назад, долго копила тайком от мужа, и это была моя личная, маленькая роскошь в доме, где вечно не хватало денег то на ремонт протекающей крыши, то на новые снасти для Павла.

Электронный замок на калитке, который наш двенадцатилетний сын Вадимка собрал из запчастей в прошлом месяце, приветливо пискнул, считав мой брелок. Сама калитка при этом открылась с привычным, ржавым скрипом. Двор встретил меня неприветливой темнотой и порывами ветра, гнущими ветки старой вишни. Я поднялась на деревянное крыльцо и привычным движением вставила ключ в замок входной двери. Его нужно было чуть приподнять и с силой повернуть на себя. Павел обещал починить эту личинку года три назад, но, как и большинство его обещаний, оно покрылось пылью и благополучно забылось.

Дверь поддалась. Я шагнула в темную прихожую, с облегчением втягивая носом воздух родного дома, доставшегося мне от бабушки. Я ожидала почувствовать запах старого дерева, влажной штукатурки и, возможно, вчерашнего супа.

Но в нос ударило совершенно иным.

Синтетический, агрессивно-сладкий аромат кокоса. Он был таким густым и приторным, что казался осязаемым, липким, как сахарный сироп. Так пахнут дешевые лосьоны для тела с блестками, автомобильные елочки "Тропический рай" и молодые девчонки, которые искренне верят, что могут притянуть богатство силой мысли и картой желаний.

Я нахмурилась. Стянула мокрые кроссовки, стараясь не шуметь. Мой взгляд упал на пол возле обувной полки. Рядом со стоптанными, покрытыми засохшей грязью рабочими ботинками Павла стояли чужие кроссовки. Белоснежные, на массивной платформе, абсолютно чистые, без единого пятнышка весенней слякоти. Их обладательница явно приехала сюда на такси, прямо к воротам.

А затем я услышала звук.

Сквозь гул бьющего в окна дождя, сквозь завывание ветра в печной трубе, из нашей спальни доносился ритмичный скрип. Это надрывались пружины того самого матраса, за который мы с Павлом еще не до конца выплатили рассрочку.

К скрипу примешивался женский смех. Тонкий, высокий, переходящий в театральные, наигранные стоны. Так стонут актрисы в очень плохом кино для взрослых. И глухое, довольное пыхтение моего мужа, которое я обычно слышала только тогда, когда он доедал вторую порцию жареной картошки.

Я всегда думала, что в такие моменты женщины падают в обморок, начинают бить посуду, истерично кричать или задыхаться от слез, сползая по стеночке. В женских романах пишут, что мир рушится, земля уходит из-под ног, а сердце разрывается на кровоточащие куски.

Но в свои сорок лет, стоя в мокрых носках в темной прихожей, я почувствовала лишь странную, кристальную ясность. Никаких слез. Мой мозг, смертельно уставший от многолетнего таскания на себе быта, вечных кредитов и обслуживания чужого эго, просто зафиксировал сухой факт: чужая женщина прямо сейчас пачкает своим автозагаром мои идеальные, выстраданные лавандовые простыни.

Я не стала врываться в спальню с криками "Как ты мог?!". Я не стала устраивать сцену с заламыванием рук.

Я молча развернулась, прошла мимо закрытой двери, из-за которой доносились звуки чужого праздника жизни, и направилась прямиком на заднюю веранду. Там гулял сквозняк, было холодно и сыро. И там, ровно на том же самом месте, где я его оставила перед отъездом, стояло большое синее пластиковое ведро.

Мой личный кубок разочарования.

В понедельник Павел ходил на рыбалку. Он принес полведра кефали, почистил ровно три штуки, устал, торжественно заявил, что он добытчик, а не кухарка, и бросил остальное киснуть в воде, обещая убрать "сразу после футбола".

Я подошла к ведру. В нос шибанул тошнотворный, резкий запах гнили, тины и застоявшейся крови. Вода внутри стала мутной, почти черной, покрытой плотной слизью. На поверхности плавала серебристая чешуя и белесые ошметки рыбьих потрохов.

Павел называл это "органическим удобрением", когда я просила его наконец-то это выкинуть.

- Что ж, - прошептала я в пустоту веранды, глядя на мутную жижу. - Пришло время удобрять.

Я ухватилась за тонкую металлическую дужку. Ведро оказалось тяжелым. Холодный пластик врезался в пальцы, но я почти не почувствовала боли. Я подняла его, развернулась и пошла обратно в дом. Шаг за шагом. Половицы скрипели под моим весом, но за бурными стонами из спальни этого никто не замечал.

Я подошла к двери нашей комнаты. Остановилась на секунду. Вздохнула, наполняя легкие воздухом, и с силой ударила ногой по хлипкому деревянному полотну.

Дверь распахнулась настежь с громким стуком ручки о стену.

Сцена внутри спальни была достойна кисти сюрреалиста. Мой муж, сверкая бледной, рыхлой спиной, нависал над девицей. Девица была молодой, гладкой, с идеальным свежим педикюром и наращенными ресницами, которые напоминали два мохнатых паука.

Услышав грохот, они замерли. Повернули головы ко мне. Глаза Павла округлились до состояния суповых тарелок. Рот девицы приоткрылся буквой "О".

Глава 2. Генеральная уборка иллюзий

Психологи безбожно врут, когда с умным видом вещают с экранов телевизоров, что время лечит раны. Время вообще ничего не лечит, оно лишь покрывает все толстым слоем пыли. Настоящие, глубокие раны от предательства лечат только концентрированная хлорка, жесткая щетина обувной щетки и особо прочные мусорные пакеты на сто двадцать литров.

Я отлипла от входной двери, по которой еще полчаса назад колотил кулаками мой бывший, теперь уже официально пустившийся в свободное плавание, муж. Ноги в мокрых насквозь носках неприятно холодил линолеум, но я этого почти не замечала. Внутри меня, там, где обычно плескалась привычная, уютная тревога за то, чем кормить семью до зарплаты и как оплатить коммуналку, образовалась звенящая, стерильная пустота.

Я прошла на кухню, оставляя за собой на полу влажные следы. Открыла шкафчик под раковиной и вытащила оттуда свою броню - пару ядовито-желтых, толстых резиновых перчаток. Натянула их на руки с громким, хлестким щелчком резины о запястья. Взяла пластиковое ведро, губку с жестким абразивным слоем и бутылку самого дешевого, термоядерного геля с хлором, который обычно использовала для дезинфекции унитаза.

Пора было вытравить из моего дома запах чужой дешевой жизни.

Спальня встретила меня живописным натюрмортом, достойным кисти сумасшедшего художника-мариниста. Мои любимые, выстраданные простыни из египетского хлопка глубокого лавандового цвета, на которые я копила полгода, откладывая с обедов, представляли собой жалкое зрелище. Они насквозь пропитались мутной, серо-коричневой водой. Прямо по центру, там, где еще недавно лежала идеальная голова Бэллы с ее наращенными ресницами, покоился крупный, склизкий кусок рыбьих потрохов. Серебристая чешуя кефали, словно конфетти на очень плохой вечеринке, усеивала подушки, одеяло и даже прикроватную тумбочку.

И над всем этим великолепием витал непередаваемый, тошнотворный коктейль запахов: застоявшаяся речная тина, рыбная гниль и тот самый, агрессивно-сладкий аромат синтетического кокоса. Лосьон для тела "Тропический рай". Надо же, какая пошлость.

Я подошла к кровати и без малейшей жалости сгребла испорченный хлопок в один огромный, тяжелый ком. Вода с него ручьями полилась на пол, но мне было плевать. Я запихнула этот ком в черный мусорный пакет, завязала его двойным узлом и вышвырнула в коридор, чтобы позже отправить в тот же мусорный бак, куда ментально уже полетел мой тринадцатилетний брак.

Затем я опустилась на колени прямо в лужу грязной воды. Щедро, от души, плеснула на линолеум хлорного геля.

Химический запах ударил в нос, вышибая слезы, но я только крепче перехватила щетку. Я начала тереть пол с такой остервенелой, первобытной яростью, что, казалось, сейчас протру дыру не только в старом покрытии, но и в самом фундаменте этого дома. Мои мышцы горели, дыхание со свистом вырывалось из груди, а в голове крутилась бесконечная, заезженная пластинка воспоминаний.

Тринадцать лет. Я терла пол и препарировала свой брак, словно патологоанатом на вскрытии.

Вжик-вжик - это я оттираю с плинтуса чешую. Ту самую чешую, которую годами выковыривала из всех щелей после того, как Павел возвращался со своей рыбалки, бросал улов в раковину и шел пить пиво на диван, объявляя себя добытчиком.

Вжик-вжик - это я смываю липкое пятно от кокосового лосьона. Того самого, на который у Бэллы явно хватало денег, пока я прошлой зимой мазала обветренные губы детским кремом "Тик-Так", потому что мы копили на новый эхолот для его старого, гниющего корыта. "Нам нужно инвестировать в промысел, Настюша", - говорил он тогда своим бархатным, убедительным голосом. Инвестор хренов.

Вжик-вжик - хлорка пенится, впитывая в себя грязь, а мой мозг впитывает кристальную ясность. Я не была плохой женой. Я не была невнимательной или холодной. Я была слишком удобной. Я превратилась в старый, разношенный домашний тапочек, об который так приятно вытирать ноги, пока никто не видит. Я сама позволила ему поверить, что этот дом, моя жизнь и мои лавандовые простыни - это его законная, неотъемлемая территория, куда можно притащить любую дрянь.

Я с силой выжала губку в ведро. Вода мгновенно стала грязно-серой. Мои глаза покраснели и слезились то ли от едких испарений химии, то ли от того, что остатки наивности покидали мой организм через слезные каналы. Но я не плакала. То ведро с протухшей рыбой, которое я вылила на них пятнадцать минут назад, было не нервным срывом истерички. Это было мое самое трезвое, самое взвешенное решение за все сорок лет жизни. Я физически вымывала из своего дома статус жертвы.

Сквозь монотонный шум дождя, бьющего в оконные стекла, и завывание норд-оста в вентиляции, раздался звук.

Громкий, настойчивый, тяжелый стук во входную дверь. За ним последовало дерганье металлической ручки. Вверх-вниз. Вверх-вниз.

Мое сердце, только что бившееся ровно и холодно, ухнуло куда-то в район желудка. Желтые резиновые перчатки замерли над мыльной лужей.

Павел. Он вернулся.

Наверняка постоял под дождем, промерз до костей в своих мокрых трусах, понял, что Бэлле на черта не сдался нищий капитан без штанов, и пришел вышибать дверь. Сейчас начнутся крики о том, что он имеет право на эти квадратные метры, что он здесь прописан, что он вызовет полицию и отберет у меня сына.

Я медленно, стараясь не скрипеть половицами, поднялась с колен. Взгляд метнулся по темному коридору в поисках оружия. В углу сиротливо стояла старая швабра с хлипкой пластиковой ручкой. Ничего лучше на глаза не попалось. Я ухватила ее двумя руками, как копье, и на цыпочках, скользя мокрыми носками по чистому линолеуму, двинулась к выходу.

Стук повторился. Более частый, нетерпеливый.

- Настя, открывай! - мысленно дорисовало мое воображение пьяный голос мужа, хотя из-за ветра слов снаружи не было слышно.

Я подобралась к тяжелой дубовой двери. Затаила дыхание, чувствуя, как адреналин снова пульсирует в висках, перекрывая запах хлорки. Прижалась правым глазом к холодному металлу дверного глазка.

Глава 3. Город, который знает всё

В Синеморске чужие секреты протухают быстрее, чем оставленная на летнем солнце барабулька. Это непреложный закон нашего маленького курортного городка, где все друг друга знают, а если не знают, то с удовольствием додумают.

Я шла на работу по набережной, плотнее запахивая свою старую оливковую парку. Шторм, бушевавший всю ночь, к утру выдохся, оставив после себя свинцово-серое небо, перевернутые мусорные урны и густой, почти осязаемый запах озона пополам с гниющими водорослями. Холодный норд-ост швырял мне в лицо мелкие брызги с моря, но я почти не замечала ледяных пощечин ветра. Мое внимание было приковано к экрану телефона.

Еще за завтраком Вадимка, невозмутимо жуя бутерброд, переслал мне ссылку с короткой припиской: "Мам, ты в трендах. Зацени".

Я заценила. В главном городском паблике "Подслушано на пирсе" видеоролик набрал уже больше трех тысяч просмотров. Местный интернет-гений не просто выложил запись, сделанную вчера промокшим курьером из-за нашего забора. Он заботливо наложил на нее эпичную музыку из "Пиратов Карибского моря".

Картинка дергалась из-за дождя, но все было видно просто прекрасно. Вот из ярко освещенной двери вылетает черный мусорный мешок. Вот следом в лужу плюхается мой благоверный в одних мокрых трусах, сверкая бледной спиной и лысеющей макушкой. И вот мой голос, на удивление звонкий и спокойный, перекрывающий шум урагана: "Оставайся-ка ты со своей дырявой шлюпкой, милый!".

Под постом красовалось три сотни комментариев. Кто-то упражнялся в остроумии, предлагая скинуться Павлу на памперсы. Кто-то жалел Бэллу, чьи белые кроссовки живописно улетели в грязь на последних секундах видео. Но большинство просто откровенно злорадствовало.

Я убрала телефон в карман джинсов. Мои руки, кожа на которых покраснела и стянулась после вчерашней ночной битвы с хлоркой, слегка дрожали. Но не от стыда.

Еще вчера мысль о том, что моя личная жизнь станет достоянием общественности, заставила бы меня сгореть на месте. Я бы заперлась дома, отключила телефон и рыдала, накручивая себя тем, "что скажут люди". Я годами поддерживала фасад идеальной семьи. Улыбалась соседкам, покупала Павлу приличные рубашки на распродажах, чтобы он выглядел солидно, и тщательно замазывала тональным кремом синяки под глазами от хронического недосыпа.

Но сегодня, шагая по мокрой брусчатке в своих резиновых сапогах, я чувствовала лишь странное, сюрреалистичное спокойствие.

- Настенька, доброе утречко! - пропела тетя Зина, вываливаясь из дверей своей пекарни с подносом вчерашних булочек. Она остановилась как вкопанная, уставившись на меня так, словно у меня на лбу выросла третья грудь. Ее глаза лихорадочно бегали по моему лицу, выискивая следы истерики.

- Доброе, Зинаида Марковна, - вежливо кивнула я, не сбавляя шага. - Ветер сегодня суровый, берегите выпечку.

Дворник дядя Боря, уныло сметавший в кучу наломанные штормом ветки, оперся на метлу и проводил меня многозначительным кряканьем. Две продавщицы чурчхелы у входа на пляж синхронно замолчали, когда я проходила мимо, и повернули головы в мою сторону, как совы. Город пережевывал мою драму, смаковал ее, выплевывая косточки сплетен на каждом углу.

Я вскинула подбородок и уверенно толкнула хлипкую пластиковую дверь сувенирной лавки "Морские чудеса".

Внутри стоял невыносимо спертый запах пыли, дешевой пластмассы и синтетических благовоний с ароматом сандала, которыми мой босс пытался замаскировать въевшуюся в стены сырость. На полках теснились ряды кислотно-розовых ракушек с наклеенными пластмассовыми глазками, кривые магнитики, где Синеморск был написан с ошибкой, и горы брелоков.

Анатолий Ловчев уже ждал меня. Владелец этой империи безвкусицы был мужчиной тучным, вечно потным и крайне нервным. А еще он приходился Павлу каким-то там троюродным племянником по линии двоюродной тетки. В общем, кровная родня.

- Явилась! - рявкнул Ловчев, едва дверь за моей спиной закрылась. Он стоял посреди магазина, сжимая в пухлых пальцах уродливую керамическую жабу-копилку. Его лицо по цвету напоминало перезрелый помидор. - Где мой товар с ярмарки, Верёвкина?!

Он назвал меня девичьей фамилией. Надо же, как быстро аннулировалось мое право носить гордую фамилию Потужных.

- Доброе утро, Анатолий Сергеевич, - ровно ответила я, стягивая парку и вешая ее на крючок в подсобке. - Чемодан с вашими магнитами стоит у меня в прихожей. Заберете сами, я эту тяжесть без колеса больше не потащу. Кстати, шторм не сильно повредил нашу вывеску?

- Какая, к черту, вывеска?! Какой чемодан?! - взвизгнул босс, брызгая слюной. Он швырнул жабу на прилавок, та жалобно звякнула, но не разбилась. - Ты хоть понимаешь, что ты натворила?! Ты опозорила нашу семью! Выставила Пашку на посмешище перед всем портом! Уважаемого человека мордой в лужу! Да надо мной с утра уже три поставщика поржали!

Я подошла к прилавку и спокойно посмотрела в его бегающие, поросячьи глазки.

- Уважаемый человек сам прыгнул мордой в лужу, Анатолий Сергеевич, - тихо, но с металлом в голосе произнесла я. - Причем прыгнул он туда не один, а с девицей, которая годится ему в дочери. И прямо на мои чистые простыни. Так что репутацию вашей выдающейся семьи подорвало только отсутствие у Паши совести и чистых трусов.

Ловчев задохнулся. Он хватал ртом воздух, словно выброшенный на берег карп. За шесть лет работы в его лавке я ни разу не повысила голос. Я всегда соглашалась на сверхурочные, молча перебирала китайский брак, дышала токсичным клеем и улыбалась хамоватым туристам. Я была удобной безответной Настей, которой можно было платить копейки, потому что "ну мы же свои люди, Пашке сейчас на лодку деньги нужны".

- Ах ты дрянь неблагодарная... - прошипел Ловчев, промокая лысину грязным носовым платком. - Мы тебя приютили, работу дали, а ты... Ты уволена! Пошла вон из моего магазина! Чтобы духу твоего здесь не было!

- Замечательно, - я даже не моргнула. - Раз я уволена, будьте добры выплатить мне расчет. За три отработанные недели этого месяца. И компенсацию за неиспользованный отпуск.

Глава 4. Явление святой мученицы

- Ты вообще в зеркало на себя смотрела, чучело огородное?! - этот пронзительный, срывающийся на визг крик ударил мне по ушам ровно в тот момент, когда я свернула за угол своей улицы, тяжело шаркая резиновыми сапогами по мокрому асфальту.

У моей новенькой, намертво заблокированной калитки переминалась с ноги на ногу Александра Викторовна. Моя свекровь. Точнее, теперь уже почти бывшая свекровь. Она вцепилась побелевшими пальцами в мокрые прутья забора, словно гаргулья, охраняющая покой готического собора, только вместо каменных крыльев на ней был бесформенный темно-бордовый плащ, а вместо мистического ужаса она излучала густой, агрессивный аромат.

Ветер швырнул мне в лицо этот запах еще за пять метров до калитки. Убойный коктейль из дешевого валерианового корвалола, застарелого нафталина и праведного материнского гнева. Раньше, учуяв этот шлейф, я бы инстинктивно вжала голову в плечи, начала бы лихорадочно вспоминать, не забыла ли я погладить Паше рубашки, и приготовилась бы извиняться за сам факт своего существования.

Но сегодня, сжимая в кармане оливковой парки свои последние двести рублей, я подошла к ней вплотную и остановилась. Мое лицо, обдуваемое ледяным норд-остом, ничего не выражало. Я просто смотрела на эту невысокую, грузную женщину с плотно сжатыми тонкими губами, и чувствовала лишь отстраненный, почти научный интерес. Как у биолога, который наблюдает за очень громким, но абсолютно безопасным жуком.

- Добрый день, Александра Викторовна, - спокойно сказала я. - Ветер сегодня злой. Вам бы шапку надеть, а то укладку испортите.

Свекровь задохнулась от такой наглости. Ее маленькие, глубоко посаженные глазки сузились до щелочек. Она отпустила прутья забора и уперла руки в бока, всем своим видом показывая, что сейчас начнется суд инквизиции, и костер для меня уже разведен.

- Ты мне зубы не заговаривай, дрянь неблагодарная! - выплюнула она, брызгая слюной. - Весь город гудит! Мне с утра в аптеке провизорша в глаза не смотрела, так ей стыдно за тебя было! Выставила уважаемого человека, отца своего ребенка, голышом на мороз! Да ты понимаешь, что у Пашеньки теперь наверняка воспаление легких?! Он же на этой своей лодке ночевал, на голых досках!

Я молча слушала, чувствуя, как в кармане звякнули жалкие монеты - сдача от утреннего отвратительного кофе. "Уважаемый человек" спал на голых досках не один, а в обнимку со своей губастой нимфой, но эту деталь Александра Викторовна, конечно же, предпочла вычеркнуть из сценария своей драмы.

- У мудрой женщины, Настя, мужья из дома не бегают! - продолжала вещать свекровь, повышая голос так, чтобы в соседнем дворе точно услышали каждое слово. - Ты себя вспомни! Ходишь вечно в этих своих растянутых кофтах, как мышь серая! Всю плешь моему мальчику проела своими кредитами да счетами. Уюта ему не давала, ласки женской. Вот мужик и оступился! С кем не бывает? Мужская природа! А ты вместо того, чтобы простить, чтобы семью сохранить, устроила клоунаду на весь Синеморск!

Она дернула ручку калитки, ожидая, что та поддастся. Замок даже не пискнул. Вадимка вчера постарался на славу.

- Немедленно открывай! - скомандовала Александра Викторовна, стуча по металлу кулаком. - Собирай свои манатки, иди на пирс, падай Паше в ноги и умоляй его вернуться! Иначе я опеку натравлю, скажу, что ты сумасшедшая истеричка, и мы у тебя Вадимку отберем!

Я смотрела на ее перекошенное злобой лицо, на капли сырости, осевшие на ее седых волосах, и чувствовала, как внутри меня медленно поднимается холодная, кристально чистая волна. Никаких слез. Никакой вины. Я тринадцать лет варила ее сыночку тот самый пресловутый борщ, экономила на собственных нуждах, чтобы купить ему новые снасти, и выслушивала, что я недостаточно стараюсь.

Тринадцать лет я была удобной.

- Закончили? - тихо спросила я. Мой голос прозвучал так ровно и буднично, что свекровь осеклась на полуслове, словно налетела с разбегу на стеклянную стену.

- Что? - растерянно моргнула она.

Я достала руки из карманов. Медленно, чтобы она видела каждое мое движение, расстегнула сумку и достала электронный ключ.

- Ваш мальчик, Александра Викторовна, - я сделала шаг вперед, заставляя ее инстинктивно вжаться спиной в забор, - променял свою семью на девицу, у которой вместо губ две силиконовые сардельки. Прямо на моих простынях. А сегодня утром ваш троюродный племянник Толик Ловчев, желая отомстить за честь вашей выдающейся семьи, вышвырнул меня с работы без выходного пособия.

Глаза свекрови забегали. Эту часть новостей она явно еще не знала, но признавать поражение не собиралась.

- Так тебе и надо! - огрызнулась она, хоть уже и не так уверенно. - Будешь знать, как против мужа идти!

- Именно, - я слегка улыбнулась. Улыбка получилась жесткой, стягивающей кожу на скулах. - Теперь я знаю. Поэтому я официально передаю вам эстафетную палочку. Раз уж вы так переживаете за комфорт и здоровье Пашеньки, то с сегодняшнего дня стирать его заляпанные грязью трусы, выслушивать его бесконечное нытье про то, как его не ценят на работе, и нюхать рыбью тухлятину - ваша святая материнская обязанность. Забирайте своего мальчика обратно. Гарантийный срок вышел, возврату в мой дом он не подлежит.

Я поднесла брелок к черной пластиковой коробочке на столбе. Раздался короткий, жизнеутверждающий зеленый писк. Язычок замка сухо щелкнул, освобождая калитку.

Свекровь поняла, что манипуляция треснула по швам. Ее лицо пошло красными пятнами. Она прижала обе руки к пышной груди прямо поверх плаща, закатила глаза так, что стали видны только белки, и начала медленно, театрально оседать вдоль мокрого забора, хватая ртом холодный воздух.

- Ох... сердце... - простонала она, ожидая, что я сейчас брошусь к ней, начну причитать, открою калитку и побегу за водой.

Я стояла неподвижно. Смотрела на этот плохой провинциальный театр одного актера.

- Положите валидол под язык, Александра Викторовна, - сухо посоветовала я, переступая порог своего двора. - И не тритесь спиной о сетку, там ржавчина, плащ не отстираете. Хорошего дня.

Глава 5. Романтика трюмных вод (Павел)

от лица Павла

- Паша, я не буду писать в пластиковое ведро из-под машинного масла! Оно воняет дедом и протухшей рыбой!

Капризный, срывающийся на ультразвук голос Бэллы отскочил от низкого, покрытого черной плесенью потолка каюты и ввинтился мне прямо в мозг. Под черепом тут же заворочалась тяжелая, смурная злоба, смешанная с недосыпом.

- Бэлочка, котик, ну потерпи немного, - процедил я, стараясь, чтобы мой тон звучал по-капитански уверенно и успокаивающе. - Это же настоящая морская романтика. Яхтинг! Суровый быт мореплавателей, пока мы не переедем в приличный отель.

- Яхтинг?! - она с нескрываемым отвращением пнула босой ногой грязную пластиковую бадью, сиротливо стоящую в углу трюма. - Паша, твоя "Морская нимфа" выглядит так, словно на ней еще дед Мазай своих зайцев катал! Здесь сыро, холодно, и у меня от влажности гидрогелевые патчи по лицу сползают! А мой айфон сел еще ночью, потому что у тебя тут даже розетки нормальной нет!

Я стоял посреди тесной каюты своего баркаса, переминаясь с ноги на ногу, и физически ощущал, как мой статус солидного, взрослого мужчины дает внушительную течь. На мне были те самые затертые джинсы и серый свитер, которые моя ненормальная жена вчера вышвырнула прямо в грязь. Ночью, трясясь от холода в одних трусах, мне пришлось выуживать их из разорванного мусорного пакета. За ночь они так и не высохли. Сейчас плотная ткань стояла колом, противно терла кожу и отчетливо воняла мокрой псиной, илом и рыбьей чешуей.

Бэлла выглядела ничуть не лучше. Она куталась в белый махровый халат Насти, который в спешке накинула на себя во время вчерашнего позорного бегства. Белоснежный египетский хлопок уже успел собрать на себя мазутные пятна с переборок моей лодки. Без правильного студийного света, без инстаграмных фильтров и с растрепанными волосами, пропитавшимися запахом трюмной сырости, моя юная любовница напоминала нахохлившегося, очень злого воробышка. Хорошо еще, что она успела сгрести свой драгоценный телефон с прикроватной тумбочки, когда Настя окатила нас ледяной водой, иначе истерика из-за оставленной в доме сумочки с косметикой длилась бы до самого утра.

Ее фирменный, агрессивно-сладкий аромат кокосового лосьона вступил в неравную схватку с амбре гниющего дерева и дизельного топлива, породив в замкнутом пространстве совершенно невыносимый коктейль.

- Малыш, я сейчас сбегаю на пирс в кафешку, принесу тебе самый большой капучино, - я попытался изобразить свою фирменную обольстительную улыбку, хотя мышцы лица свело от холода. - А ты пока накинь мой бушлат и сходи в тот платный туалет на набережной. Я дам мелочь.

- В платный общественный туалет?! С портовыми бомжами?! - Бэлла закатила глаза так глубоко, что стали видны только белки с полопавшимися красными капиллярами. - Боже, за что мне это... Ладно. Иди за кофе. И чтобы на альтернативном молоке!

Я с облегчением выдохнул, пробормотал что-то утвердительное и поспешил выбраться по скрипучей деревянной лестнице на палубу.

В лицо тут же ударил ледяной порыв норд-оста. Шторм, бушевавший всю ночь, выдохся, оставив после себя свинцово-серое небо, сбитую в мутную пену воду у причала и раскиданные по всему Синеморску обломанные ветки. Я поежился, поднял воротник влажного свитера и торопливо зашагал по деревянному настилу пирса, перешагивая через брошенные сети.

С каждым шагом вдали от ноющей любовницы ко мне возвращалась былая самоуверенность. Я втянул пивное брюшко, расправил плечи и попытался придать лицу выражение сурового морского волка. Подумаешь, временные бытовые трудности! Любой уважающий себя мужчина имеет право на личное счастье. Настя сама виновата. Раскабанела после родов, запустила себя, вечно пилила меня своими квитанциями за свет и газ. С ней стало невыносимо скучно. А Бэлла - это статус. Это молодость. Это доказательство того, что я еще о-го-го.

При мысли о жене мои губы сами собой растянулись в мстительной, довольной ухмылке. Держу пари, прямо сейчас она сидит на кухне, обхватив руками свою голову с этим вечным нелепым хвостиком, и ревет в три ручья. Вчера она, конечно, дала джазу. Вылила на меня помои, выкинула на улицу. Возомнила себя сильной и независимой хозяйкой положения. Смешно!

Я-то прекрасно знаю свою жену. Тринадцать лет она была удобной, предсказуемой и абсолютно ручной домашней курицей. Да она без меня шагу ступить не может! А главное - я точно знал, что у нее нет ни копейки денег.

Мой внутренний стратег начал радостно потирать руки, выстраивая схему идеальной экономической блокады. На прошлой неделе Настя, развешивая белье, проговорилась, что накопила в старой шкатулке приличную сумму. Якобы на оплату кружка робототехники для Вадима и на ремонт протекающей крыши. Ну я, как законный глава семьи, естественно, взял эти деньги. Мне срочно нужен был новый крутой эхолот для лодки. Это же инвестиции в наш общий промысел! Жена тогда поплакала, повозмущалась, называла меня эгоистом, но в итоге проглотила. Как проглатывала всегда.

А теперь давайте считать, господа присяжные. Заначки у нее больше нет. Мой родственник Толик Ловчев, у которого она горбатится за копейки в сувенирной лавке, наверняка уже в курсе ночного скандала. Синеморск - город маленький, тут слухи летят быстрее чаек. Толик мужик правильный, он за нашу родню горой стоит. Он эту истеричку сто процентов уволит одним днем без выходного пособия, чтобы знала, как уважаемых людей на посмешище перед всем двором выставлять. И что мы имеем в сухом остатке?

Пару сотен рублей мелочью в ее затертом дерматиновом кошельке. Пустой холодильник. И Вадима, которому нужно что-то есть.

- Никуда ты не денешься, Настенька, - пробормотал я себе под нос, пиная попавшуюся под ноги пустую пивную банку. - К вечеру жрать захочешь. Сама прибежишь сюда, на пирс. Будешь умолять меня вернуться, обещать, что все простишь. А я еще хорошенько подумаю. Заставлю публично прощения просить за этот фокус с рыбным ведром.

От этих мыслей на душе стало тепло, почти жарко, несмотря на пронизывающий холод от мокрой одежды. Я приблизился к портовой наливайке "У Сиплого". Это было суровое, мужицкое место, насквозь пропахшее жареным на старом масле луком, чебуреками, растворимым кофе и застарелым перегаром. Здесь собирались владельцы катеров, механики и портовые грузчики. Настоящее мужское братство, где баб всегда обсуждали исключительно в снисходительном ключе.

Глава 6. Текила, лимон и бизнес-план

Двести четырнадцать рублей и тридцать копеек.

Я сидела за кухонным столом, тупо глядя на эту жалкую горстку железа и три смятые бумажки, оставшиеся от моей единственной пятисотки после утренней покупки отвратительного кофе. Рядом лежала квитанция за газ с угрожающей красной печатью «Долг» и распечатка счета за кружок робототехники Вадима.

Мой бывший муж оказался не просто инфантильным любителем морской романтики и чужих силиконовых губ. Он оказался крайне мелочным стратегом. Неделю назад он выгреб из старой жестяной банки из-под цейлонского чая все мои сбережения - те самые деньги, которые я по копейке откладывала с нищенской зарплаты у Толика Ловчева.

- Это инвестиция в наш промысел, Настюша, мне срочно нужен мощный эхолот, - сказал он тогда своим бархатным, не терпящим возражений баритоном. Он свято верил, что бюджет семьи - это его личный фонд поддержки штанов.

Я тогда поплакала от обиды над пустой банкой, но проглотила. Как проглатывала все эти тринадцать лет, убеждая себя, что у нас просто временные трудности.

И вот теперь я сидела в своих плотных домашних носках и старом кардигане на остывшей кухне, слушая, как за стеной Вадимка тихо щелкает деталями очередного дрона. Мерное тиканье старых настенных часов било прямо по вискам. Меня накрывал липкий, холодный ужас. Тот самый первобытный страх взрослой женщины, которой завтра буквально нечем кормить своего ребенка. Экономическая блокада Павла сработала безупречно. Я достигла дна.

Зуммер на стене в коридоре коротко пискнул - видимо, Вадимка со своего телефона дистанционно открыл кому-то заблокированную калитку. А спустя полминуты входная дверь содрогнулась от мощного, ритмичного удара, словно в нее ломился портовый грузчик. Я вздрогнула, инстинктивно сжавшись. Неужели Павел вернулся качать права?

- Настя! Открывай, я знаю, что ты там страдаешь херней в темноте! - раздался с крыльца приглушенный завыванием ветра, но абсолютно узнаваемый голос.

Я шумно выдохнула, чувствуя, как отпускает спазм в груди, и пошлепала в прихожую. Вадимка тоже выглянул из своей комнаты, вопросительно приподняв русую бровь.

Я щелкнула тяжелым засовом. В дом вместе с порывом ледяного норд-оста ввалилась Анжелика. Моя лучшая подруга и бессменная хозяйка прибрежного кафе «Соленая собака» выглядела так, словно пришла брать Синеморск на абордаж. В левой руке она сжимала тяжелую, запотевшую бутылку дорогой текилы. В правой - объемистый крафтовый пакет, от которого на весь коридор немедленно запахло жареным чесноком, раскаленным маслом и ее фирменной золотистой барабулькой. Сквозь этот плотный гастрономический разврат пробивался шлейф ее тяжелых, пряных духов.

- Так, мужчина, - Анжелика с порога всучила пакет опешившему Вадиму. - Бери рыбу, иди к себе, ешь и надевай самые большие наушники, которые у тебя есть в арсенале. Мы с твоей матерью сейчас будем отвратительно выражаться.

Вадим, который обычно колючился при виде любых гостей, только усмехнулся, забрал шуршащий пакет и послушно скрылся за дверью. Он прекрасно знал, что спорить с тетей Анжелой - это как пытаться перекричать штормовое предупреждение.

Подруга сбросила плащ прямо на пуфик у зеркала и решительным шагом проследовала на кухню. Ее взгляд, подведенный идеальными черными стрелками, мгновенно сфокусировался на столе, где был разложен мой жалкий финансовый пасьянс из квитанций и мелочи.

- Убери этот мусор, - брезгливо скомандовала она, отодвигая красную квитанцию за газ длинным ногтем с безупречным бордовым маникюром. - Нам нужно чистое поле для празднования Дня независимости от паразитов.

Она по-хозяйски достала из навесного шкафчика две рюмки, выудила из бездонного кармана своего пиджака огромный, пупырчатый лимон и нож-бабочку, который всегда носила с собой «от портовых дураков».

- Анжела, мне нечего праздновать, - глухо сказала я, опускаясь на стул и подтягивая колени к груди. - Я безработная, у меня двести рублей в кошельке, и мне завтра не на что купить Вадиму даже макароны. Я в ловушке.

- Молчать. И дай руку, - Анжелика ловко располовинила лимон. В воздух брызнул резкий, одуряюще кислый сок, мгновенно перебив запах старой кухни. Она щедро сыпанула крупную морскую соль мне прямо на костяшки пальцев. - Сначала пьем, потом скулим.

Я покорно слизнула царапающую язык соль, опрокинула в себя стопку и торопливо вгрызлась в дольку лимона. Кислота свела скулы, текила огненным, жестким комком прокатилась по пищеводу, ударила в пустой желудок и тут же начала расползаться по замерзшему от стресса телу ленивыми, горячими волнами. Впервые за сорок восемь часов я почувствовала, как расслабляются плечи, которые я, кажется, держала поднятыми до самых ушей со вчерашнего скандала.

- А теперь слушай сюда, мать, - Анжелика налила по второй, ее глаза хищно блестели в полумраке. - Ты сегодня сделала мой день. Нет, ты сделала мой год! Весь Синеморск только и обсуждает видео с твоей дырявой шлюпкой. Я час назад была в наливайке у Сиплого, забирала у него свежую партию кальмаров. Так там портовые грузчики твоему благоверному чуть ли не стоячую овацию устроили!

- В смысле? - я замерла с недоеденным лимоном в руке.

- В прямом! Говорят, он приперся туда за кофе для своей соски, в этих самых мокрых трусах и свитере, пахнущем псиной. А моторист Михалыч ему прямо в лицо видео включил с музыкой из пиратов! Мужики ржали так, что у них пиво из носов лилось!

Мое воображение мгновенно нарисовало эту эпичную сцену. Краснолицый, пыжащийся Павел, пытающийся строить из себя альфа-самца посреди прокуренной наливайки, и суровые мужики, откровенно издевающиеся над его бледным, мокрым задом.

Смех вырвался из моего горла неожиданно. Сначала это был просто сдавленный хрип, но затем он прорвался наружу диким, клокочущим потоком. Я смеялась так, что из глаз брызнули горячие слезы. Алкоголь окончательно снял внутренние блоки, и меня трясло от хохота, пока я не уткнулась пылающим лбом в прохладную клеенку стола. Анжелика смеялась вместе со мной, от души хлопая меня по спине тяжелой ладонью.

Глава 7. Токсичная смола и новые надежды

Взззз-и-и-и-ик.

Тонкое, злое сверло ювелирной мини-дрели вгрызалось в прозрачную толщу застывшей эпоксидной смолы. Звук отдавался прямо в моих висках, где со вчерашнего вечера прочно обосновалось тяжелое текиловое похмелье. Анжелика умела лечить душевные раны и вправлять мозги на место, но ее радикальные методы оставляли после себя физическое ощущение, будто под моим черепом прямо сейчас марширует рота портовых грузчиков в тяжелых кованых сапогах.

Взззз-и-и-и-ик.

Я сидела за кухонным столом в бумажном строительном респираторе и старой безразмерной футболке. На затертой клеенке, где все еще витал едва уловимый запах вчерашней жареной барабульки и цитрусов, передо мной лежала россыпь кулонов. Я залила их в силиконовые формы еще в понедельник, до той злополучной поездки на ярмарку. Пока Павел просиживал штаны на своем гниющем баркасе с удочкой и пивом , я по вечерам запиралась на холодной веранде и создавала свой собственный, крошечный, но идеальный мир. Мир, в котором ничего не протекало, не воняло тиной и не требовало ежедневного обслуживания.

Каждое просверленное сегодня отверстие под металлическую фурнитуру - это холодная математика моего выживания. В нижнем выдвижном ящике стола лежат двести четырнадцать рублей мелочью. Это все, что осталось от моей прошлой, "удобной" и "замужней" жизни. Если я сегодня не продам хотя бы парочку этих стекляшек глупым залетным туристам, завтра мы с Вадимкой будем варить бульон из прибрежных водорослей. И это совершенно не фигура речи.

Я выключила дрель. Пронзительный визг оборвался. Тишина обрушилась на кухню благословенным ватным одеялом, сквозь которое пробивалось лишь монотонное тиканье настенных часов. Стянув респиратор на шею, я жадно вдохнула прохладный воздух.

Сборка - моя самая любимая часть процесса. Мои руки, кожа на которых все еще противно шелушилась и стягивалась после ночной битвы с хлоркой, брали холодные, матовые серебристые бейлы и аккуратно, пинцетом, вклеивали их в просверленные пазы. Я пропустила сквозь пальцы тонкую цепочку. Металл приятно холодил химические микроожоги.

Затем я взяла крошечный пластиковый стаканчик, деревянный шпатель и замешала новую порцию свежей смолы и отвердителя. Буквально несколько капель, чтобы покрыть матовые после жесткой шлифовки края финишным, глянцевым слоем. Смола начала густеть, стаканчик в ладони слегка нагрелся от химической реакции.

По кухне медленно поплыл резкий, специфический запах. Он был синтетическим, едким, забивающимся в нос, но для меня он пах чистой свободой. Этот индустриальный аромат окончательно вытеснял из моего дома въевшуюся вонь нечищеной рыбы, старых носков Павла и удушливого корвалола Александры Викторовны.

Я взяла зубочистку и ювелирно нанесла прозрачную, тягучую каплю на изумрудный осколок морского стекла, внутри которого навечно застыла хрупкая веточка сухой лаванды. Капля послушно растеклась от края до края, превратившись в идеальную, выпуклую линзу. Море годами било этот кусок пивной бутылки о скалы, ломало его, перетирало с песком, безжалостно стирало острые углы, чтобы сейчас он лежал на моей ладони - гладкий, драгоценный и абсолютно неуязвимый.

Прямо как я. По крайней мере, мне очень хотелось в это верить этим суровым утром.

- А пахнет лучше, чем папины рыбацкие сапоги, - раздался от двери спокойный, чуть хриплый со сна голос.

Я вздрогнула и едва не смазала финишную линзу мимо края. Вадимка стоял в проеме, взлохмаченный, в пижамных штанах и выцветшей футболке с логотипом Бэтмена. В его руках был толстый недоеденный бутерброд с сыром. Никаких вопросов про "как ты себя чувствуешь, мам" или "почему от тебя так разит текилой". Мой сын всегда предпочитал конкретную суть пустой лирике.

Он подошел к столу, молча взял готовый кулон на длинной цепочке - тот самый, с прозрачной каплей воды и частичками золотой потали внутри - и поднял его на уровень глаз, ловя тусклый утренний свет из окна.

- Круто, - вынес короткий вердикт Вадимка. - Но продавать это с картонки на набережной - полный кринж и прошлый век, мам. Ты же не чурчхелу с мухами толкаешь.

- У меня нет выбора, сынок, - я тяжело вздохнула, закручивая крышечки на флаконах со смолой, чтобы они не выдохлись. - Толик меня уволил без расчета. А чтобы выходить на модные маркетплейсы, нужны деньги на рекламу и время на раскрутку. Время, которого у нас с тобой сейчас просто нет.

Вадимка закатил глаза с той неподражаемой снисходительностью, на которую способны только двенадцатилетние подростки, считающие взрослых неразумными детьми. Он сунул остаток бутерброда в рот, развернулся на пятках и ушел в свою комнату.

Через минуту он вернулся, волоча за собой тяжелый телескопический штатив с кольцевой лампой, которую обычно использовал для съемки распаковок деталей своих любимых дронов. Под мышкой он зажал кусок плотного белого ватмана.

- Учись, пока я добрый, - промычал он с набитым ртом.

Сын властным жестом смахнул со стола хлебные крошки, расстелил ватман прямо поверх старой клеенки и включил лампу на максимальную яркость, выбрав самый холодный белый свет. Наша обшарпанная кухня мгновенно превратилась в профессиональную мини-студию.

Он методично, одну за другой, брал мои работы за цепочки, выкладывал их на белоснежный фон и делал серию макроснимков на свой телефон, меняя углы освещения. Я стояла рядом, не смея дышать, и смотрела, как на экране его простенького, затертого смартфона мои стекляшки внезапно превращаются во что-то из дорогого глянцевого журнала. Под правильным углом поталь вспыхивала настоящим сусальным золотом, а изумрудное стекло казалось светящимся изнутри колдовским светом.

- Так, - Вадимка уселся на табуретку, закинул ногу на ногу и быстро застучал большими пальцами по экрану. - Аккаунт в соцсетях я тебе еще ночью создал, пока ты с тетей Анжелой алко-терапию проходила. Назвал "Морское стекло", логин на удивление свободный был. Сейчас закину первые фотки в ленту, накину правильных хештегов про хендмейд, Синеморск и эксклюзивные подарки.

Глава 8. Унижение на променаде

- Ой, бабоньки, держите меня семеро! Графиня Верёвкина пожаловала! Никак свой личный Эрмитаж открывает?

Голос тети Гали, бессменной королевы чурчхелы и ракушек из кислотной пластмассы, перекрыл завывание норд-оста. Я стояла посреди главной туристической аллеи Синеморска, сжимая в одной руке алюминиевый складной столик, а в другой - тяжелый дедушкин дипломат.

Променад пах остывшим фритюром, соленой сыростью и застарелой, неискоренимой местечковой злобой. Мой бывший босс Анатолий Ловчев явно успел провести утреннюю планерку среди своих арендаторов. Товарки, которые еще неделю назад обсуждали со мной рецепты засолки огурцов и жаловались на цены за коммуналку, теперь смотрели на меня как на прокаженную. Точнее, как на прокаженную в неприлично чистом светлом пальто и с вызывающе красной помадой.

- А губы-то намазала, губы! - подхватила Рита, торговка надувными фламинго, агрессивно вытирая руки о засаленный передник. - Думает, раз мужика голым в лужу вышвырнула, так теперь все можно? Давай, топай отсюда, Настька. Тут земля Толика. Нам предатели не нужны. Можешь свои стекляшки местным собакам за пирсом показывать.

Они сомкнули ряды, словно суровые спартанцы, охраняющие самый проходной, «хлебный» пятачок набережной. Я могла бы огрызнуться. Могла бы напомнить Рите, как одалживала ей деньги до зарплаты, когда ее сын разбил чужую машину. Могла бы напомнить Гале, как пересчитывала за нее недостачи холодными ноябрьскими вечерами, пока она бегала курить.

Но мой лимит на скандалы с людьми, чей кругозор ограничен выручкой за китайские магнитики, исчерпался еще позавчера, когда я вылила рыбьи потроха на своего мужа.

Я ничего им не ответила. Просто молча поправила воротник своего непрактичного, но такого элегантного бежевого пальто, вздернула подбородок и зашагала прочь. Туда, в самый неблагополучный и забытый богом конец променада, где между закрытым на зиму тиром и глухой бетонной стеной неработающего туалета гулял ледяной, пронизывающий сквозняк. Моя личная аэродинамическая труба.

Мой уличный бутик на курьих ножках открылся через десять минут. Алюминиевые опоры старого туристического столика жалобно дребезжали на неровной, выбитой брусчатке. Я замерзшими, непослушными пальцами - перчатки пришлось снять, чтобы не выглядеть нелепо и не портить образ - с силой щелкнула тугими металлическими замками дипломата. Откинула жесткую черную крышку.

Контраст оказался разительным и оттого еще более болезненным. На фоне грязного, облупленного бетона, серых туч и ржавой вывески тира мой глубокий синий бархат казался куском чужого, богатого мира. Идеально гладкие, отполированные кулоны из эпоксидной смолы жадно ловили скудный утренний свет. Застывшая веточка сухой лаванды. Изумрудное морское стекло, словно плавающее в чистейшей капле океанской воды. Тонкое, благородное мерцание золотой потали.

Они были прекрасны. Но стоило мне поднять глаза и посмотреть на серую, вымершую аллею, как моя утренняя броня дала первую, зловещую трещину. Дерзкая красная помада, которая дома перед зеркалом казалась символом новой жизни, здесь, на продуваемом ветру пустыре, ощущалась нелепым клоунским гримом. Кому я пытаюсь что-то доказать? Городу, который пережевывает чужие трагедии вместо горячего завтрака?

Прошло два часа. Потом потянулся третий, бесконечно долгий и мучительный.

Холод безжалостно пробирался под бежевое пальто, кусал за колени сквозь плотные джинсы, заставлял непрерывно переступать с ноги на ногу в стильных, но совершенно не греющих тонких осенних ботинках. Норд-ост швырял с бушующего моря мелкую, колючую водяную пыль. Туристов почти не было. Те редкие отдыхающие, которых заносило в мой глухой тупик, шли быстрым шагом, втянув головы в плечи, пряча красные носы в теплые шарфы.

Наконец, около моего дребезжащего столика притормозила пара в одинаковых дутых куртках. Женщина остановилась, зацепившись взглядом за кулон с кобальтово-синим осколком.

- Ой, Миш, смотри, какая интересная прелесть, - она протянула руку с ярким гелевым маникюром и коснулась глянцевой поверхности смолы. - Это стекло? А сколько стоит эта штучка?

Я сглотнула вязкую слюну. Губы замерзли настолько, что мне пришлось приложить физическое усилие, чтобы растянуть их в приветливой улыбке и внятно произнести цифру. Ту самую скромную цифру, которую мы с Вадимкой вчера высчитали на кухне, ориентируясь на самые низкие цены хендмейда в интернете.

Лицо женщины мгновенно вытянулось. Она отдернула руку, словно гладкий кулон внезапно ударил ее разрядом тока, и брезгливо уронила мое украшение обратно на синий бархат.

- За какую-то стекляшку с травой? Вы в своем уме, женщина? - фыркнула она, раздраженно дергая своего спутника за рукав куртки.

- Пойдем отсюда, Лен, - басом поддержал ее муж, бросив на меня снисходительный взгляд. - Вон там в начале аллеи китайская светящаяся жаба в три раза дешевле! Да еще и с батарейками!

Они ушли, быстро растворившись в серой, влажной дымке. А я осталась стоять, чувствуя, как пустой желудок скручивается в тугой, болезненный узел. В правом кармане моего пальто лежала вся моя финансовая подушка безопасности на ближайшее будущее - те самые двести четырнадцать рублей: три смятые бумажки и горстка мелочи. Сейчас, под монотонное завывание ветра, эти железные монеты тянули меня к земле сильнее любой гравитации. Они ощущались как булыжники, заботливо привязанные к ногам утопающего.

Мозг, этот беспощадный внутренний критик, тут же заговорил бархатным, самоуверенным голосом моего бывшего мужа. «Кому нужен твой токсичный мусор, Настя? Ты ничего из себя не представляешь. Удобная, серая домашняя мышь, возомнившая себя бизнесвумен. Ты даже нормальную работу в ларьке удержать не смогла».

Может, Павел был прав? Какая независимость? Какое искусство? Завтра мне нужно кормить растущего сына-подростка, оплачивать его кружок робототехники, а я стою здесь, раскрашенная, как отчаявшаяся дура на провинциальном карнавале, и пытаюсь продать людям то, что им совершенно не нужно. Они хотят дешевых китайских жаб. Они хотят понятного, яркого пластика. Им не нужна моя застывшая в смоле, выстраданная душа.

Глава 9. Запах дорогого кедра

Исаак Ньютон со своим дурацким яблоком ни черта не понимал в гравитации. Настоящее падение - это не физическая величина, которую можно измерить формулами. Настоящее падение - это когда твое единственное приличное бежевое пальто, то самое, бережно хранимое в шкафу «на выход», стремительно летит навстречу выбитой брусчатке и жадно впитывает в себя серую синеморскую слякоть пополам с маслянистыми бензиновыми разводами.

Я стояла на четвереньках посреди пустой, агрессивно продуваемой норд-остом набережной. Ледяной ветер безжалостно трепал выбившиеся из тугого хвоста пряди, швыряя их мне в лицо мокрыми плетями. Модная ягодно-красная помада, которая еще сегодня утром перед зеркалом казалась мне несокрушимой броней независимой женщины, сейчас ощущалась как размазанный грим неудачливого, жалкого клоуна. Пальцы, окончательно окоченевшие от многочасового стояния на пронизывающем морозе без перчаток, отказывались сгибаться. Я даже не чувствовала боли в ушибленных коленях, хотя ткань джинсов неприятно промокла насквозь. Я чувствовала только жгучий, концентрированный, парализующий стыд.

Прямо перед моим носом, в глубокой мутной луже, покачиваясь на ряби от ветра, плавал изумрудный кулон. Тот самый, который я с такой любовью и маниакальным упорством полировала ночью на своей старой кухне, глотая обжигающую текилу и собственные слезы.

Я потянулась к нему трясущейся рукой, мечтая в эту секунду только об одном - чтобы этот проклятый мокрый асфальт прямо сейчас разверзся и навсегда поглотил меня вместе с моим жалким туристическим столиком.

И именно в этот момент рядом с моей ободранной коленкой мягко опустился ботинок.

Это был не стоптанный, покрытый белесыми разводами въевшейся соли кроссовок местного портового грузчика. И не массивная резиновая сапожина рыбака. Это был безупречный, дорогой мужской оксфорд из плотной темной кожи очевидно ручной работы. И его обладатель совершенно осознанно, не дрогнув ни единым мускулом, шагнул прямо в грязную, маслянистую лужу Синеморска.

Я замерла, инстинктивно втянув голову в плечи. Сейчас кто-то из дружков Ловчева начнет громко ржать. Обязательно отпустит сальную, мерзкую шуточку про то, что брошенная жена Пашки Потужного наконец-то заняла свое законное место - на коленях в грязи, собирая милостыню.

Но вместо ожидаемой насмешки незнакомый мужчина просто опустился на корточки рядом со мной.

Сквозь въевшийся в бетон набережной запах остывшего фритюра, морской сырости и гниющей выброшенной рыбы вдруг прорезался совершенно иной, чужеродный для нашего города аромат. Он был густым, тяжелым и невероятно дорогим: терпкий кедр, горький свежесваренный черный кофе и едва уловимая нота элитного табака. Так пахнет другой мир. Тот параллельный мир, где люди не пересчитывают медную мелочь на кассе продуктового и не штопают капроновые колготки под брюки.

Мужчина вообще не смотрел на мое перепачканное, жалкое лицо. Его взгляд был прикован исключительно к луже.

Крупные, ухоженные мужские пальцы с аккуратными короткими ногтями абсолютно без брезгливости опустились в ледяную грязную воду. Он уверенно выудил мой изумрудный осколок с застывшей внутри хрупкой веточкой лаванды. Достал из кармана своего распахнутого темного кашемирового пальто носовой платок - не дешевый бумажный, а настоящий, плотный тканевый - и педантично, бережно протер глянцевую поверхность эпоксидной смолы от уличной слизи.

- Чья это работа? - его голос оказался низким, ровным и каким-то вибрирующим, легко перекрывающим даже гул штормового ветра.

- Моя, - хрипло каркнула я, стуча зубами то ли от пронизывающего холода, то ли от пережитого унижения.

Незнакомец молча протянул мне свободную руку. Я машинально вложила в нее свою - красную, шершавую от вчерашней едкой хлорки, с содранной о брусчатку кожей на ладони. Его хватка оказалась жесткой, сухой и неожиданно горячей. Он не стал сюсюкать, жалеть меня или деликатно тянуть. Он просто физически, одним мощным, уверенным рывком вытащил меня с асфальта, заставив встать в полный рост.

Я наконец-то смогла рассмотреть его лицо. Тяжелый, внимательный, сканирующий взгляд темных глаз под густыми бровями. Упрямая, волевая линия челюсти с коротким, белесым шрамом на подбородке. Благородная легкая седина на висках. Ему было около сорока пяти, и он совершенно точно не был скучающим туристом, ищущим на променаде дешевую чурчхелу.

Он отпустил мою руку, слегка повернул голову и задумчиво посмотрел за бетонную стену неработающего тира - туда, где за забором виднелся заброшенный пустырь старого порта. Мужчина словно сделал какую-то невидимую пометку в своем расчетливом мозгу и снова перевел взгляд на меня. А точнее, на кулон в своих руках.

- Идеальная полировка, - сухо констатировал он, поворачивая изумрудную каплю так, чтобы скудный дневной свет правильно преломился в прозрачных гранях. - И свет в золотой потали играет именно так, как должен. Вы выгоняли воздух в вакуумной камере? Ни одного пузырька на такую толщину заливки. Сколько?

Я судорожно сглотнула вязкую слюну. Мой мозг, годами заботливо дрессируемый Павлом верить в собственную тотальную никчемность, выдал ту самую смешную, копеечную сумму. Ту самую цену, которую мы с Вадимкой вчера вечером вымучивали на кухне, ориентируясь на самые дешевые пластиковые магнитики Анатолия Ловчева.

- Триста рублей, - еле слышно выдавила я, опустив глаза на свои перепачканные грязью ботинки.

Мужчина нахмурился. Между его бровями пролегла глубокая, жесткая складка. Но это было недовольство не скупого покупателя, пытающегося сбить цену. Это было искреннее раздражение профессионала.

Он не стал изображать токсичную жалость. Он не похлопал меня по плечу со снисходительными словами «ах, бедняжка». Он действовал как хладнокровный бизнесмен, случайно наткнувшийся на сильно недооцененный актив в куче прибрежного мусора.

Незнакомец шагнул к моему перевернутому ветром дипломату. Наклонился и быстро, безошибочно сгреб с мокрого синего бархата еще добрый десяток кулонов. Кобальтово-синие, медово-желтые, с прозрачными каплями, имитирующими чистую морскую воду.

Глава 10. Мелкий воришка

Красные, плотные купюры жгли бедро сквозь ткань кармана сильнее, чем пронизывающий ледяной норд-ост. Оказывается, настоящая, осязаемая независимость весит всего несколько граммов, но она способна полностью изменить женскую походку.

Я шагала по разбитому асфальту Синеморска, крепко прижимая к груди тяжелый дедушкин дипломат с остатками моих украшений и огромную, обжигающе горячую картонную коробку. В ней лежала самая большая пицца, которую только можно было купить в нашем городке, с двойной порцией сыра и дурацкими консервированными ананасами, которые так обожал Вадимка. Густой аромат плавленого теста, пепперони и чесночного соуса пробивался сквозь картон, причудливо смешиваясь с запахом гниющих водорослей и йода, который штормовой ветер щедро швырял на темные улицы.

Мое единственное приличное бежевое пальто было безнадежно испорчено въевшейся уличной грязью, на коленях плотных джинсов расползлись мокрые пятна, а дерзкая ягодная помада наверняка размазалась от ветра, превратив меня в подобие грустного, побитого жизнью клоуна. Но мне было абсолютно плевать на свой внешний вид. Внутри меня, там, где годами удушливо копился липкий страх нищеты и зависимости, сейчас пульсировал чистый, горячий адреналин. На моих стертых о брусчатку ладонях словно все еще остался фантомный, терпкий аромат дорогого мужского кедра и крепкого кофе. Запах того параллельного мира, где женский труд уважают, а не обесценивают.

Знакомый электронный писк обновленного замка на нашей калитке прозвучал как лучшая музыка. Я толкнула ржавую дверцу плечом, предвкушая, как сейчас мы с сыном откроем эту горячую коробку прямо на кухонном столе, и я расскажу ему о своей маленькой победе.

Скрежет.

Глухой, мерзкий, царапающий звук металла о старое, рассохшееся дерево безжалостно разорвал гул вечернего ветра.

Я замерла, инстинктивно втянув голову в плечи. Звук отчетливо доносился со стороны нашего заднего двора, от застекленной веранды, где стоял мой рабочий стол с бутылочками токсичной смолы. Медленно, стараясь не скрипеть мелким гравием под подошвами ботинок, я опустила дипломат и коробку с пиццей прямо на бетонный столбик крыльца. Никакой женской паники, желания завизжать или упасть в обморок не было. Во мне проснулась только холодная, злая охотничья настороженность хозяйки, на чью территорию посмели вторгнуться. Я бесшумно обогнула угол дома, прижимаясь лопатками к влажной кирпичной кладке.

У окна моей импровизированной мастерской копошилась сутулая, тяжело пыхтящая тень. Знакомая до тошноты.

От этой тени на несколько метров разило застарелым пивным перегаром, отсыревшим брезентом и той самой въедливой рыбной тиной, которую не брала ни одна стиральная машинка в мире. Павел с остервенением ковырял раму старой металлической фомкой, пытаясь отжать деревянный штапик, чтобы вытащить стекло.

- Потерял ключи от своей дырявой шлюпки, Паша? - громко, с нескрываемым удовольствием чеканя каждое слово, спросила я в темноту. - Или Бэлла выгнала тебя за борт нужду справлять, и ты решил прихватить мой старый телевизор на обратном пути?

Тень дернулась, словно от удара током. Фомка с громким лязгом ударилась о кирпичный цоколь фундамента. Павел резко обернулся, тяжело и хрипло дыша. Пойманный с поличным, он на секунду стушевался, испуганно заморгав, но его ущемленное мужское эго тут же включило привычную бычью защиту. Он смерил меня мутным, оценивающим взглядом с ног до головы, брезгливо задержавшись на грязных коленях и растрепанных ветром волосах.

- Докатилась, Верёвкина? - он криво, злобно усмехнулся, хотя губы его предательски подрагивали то ли от сырого холода, то ли от бессильной злости. - Побираешься на набережной, как нищенка? Губы намазала, вырядилась... Думаешь, кому-то нужна старая, потрепанная баба с прицепом?

- Зачем ты ломаешь мое окно? - ровно перебила я, физически ощущая, как прямо сейчас растворяется последняя, жалкая иллюзия моего прошлого брака.

Господи, как я могла тринадцать лет бояться этого обрюзгшего, трусливого человека? Как я могла позволять ему диктовать, какие кофты мне носить и сколько денег тратить на продукты? После тяжелого, сканирующего взгляда Зиновьева мой бывший муж казался просто неприятным, жужжащим над ухом насекомым.

- Это мой дом! И мои вещи! - взвизгнул Павел, делая шаг в мою сторону. - У меня... у меня просто временные трудности в бизнесе! Наличка нужна. Я заберу свои инструменты и плазму! Я их покупал на свои деньги! А ты вообще никто, ясно?! Я отсужу у тебя половину этой халупы! Вымотаю судами, ты сгниешь тут в нищете, сама на коленях приползешь просить на хлеб!

- Твой бизнес - это воровать старые пассатижи у бывшей жены, чтобы купить своей малолетней содержанке шаурму? - я сложила руки на груди, чувствуя, как под пальто бьется ровный, спокойный пульс. - Убирайся, Паша. Ты не получишь отсюда ни одного ржавого гвоздя.

Мой насмешливый, абсолютно ледяной тон взбесил его окончательно. Он привык к моим слезам, к вечным оправданиям, к тому, что я всегда старалась сгладить углы и избежать скандала любой ценой. Павел угрожающе шагнул вперед, крепче сжимая в руке кусок ржавого железа. Он вряд ли собирался бить, кишка тонка. Он просто хотел задавить меня физически, нависнуть своей массой, заставить вжаться в стену и замолчать, как делал это сотни раз за годы нашего идеального семейного фасада.

Но он не успел сделать и пары шагов.

С резким, сухим щелчком распахнулась задняя дверь дома. Полоса теплого, уютного желтого света разрезала густую темноту двора, выхватив красное, перекошенное злобой лицо Павла.

На пороге стоял Вадимка. На нем была растянутая домашняя футболка с выцветшим логотипом Бэтмена и пижамные штаны, но в руках он держал тяжелый, массивный гаечный ключ из своего набора для сборки квадрокоптеров. Костяшки его тонких мальчишеских пальцев побелели от страшного напряжения. Он не дрожал. Он смотрел на родного отца сквозь стекла своих очков с абсолютно недетским, пугающим спокойствием.

Глава 11. Бюрократия свободы

Шестьсот рублей. Я скормила обшарпанному терминалу мятую тысячную купюру - сдачу от вчерашней вечерней пиццы - и теперь стояла в гулком, пропахшем хлоркой и сырой штукатуркой холле мирового суда. Автомат натужно погудел своими электронными внутренностями, звякнул горстью железных монет в лоток для сдачи и медленно выплюнул из узкой щели бумажный чек. Забавно. Именно во столько наше государство оценивает легальную ампутацию тринадцати лет брака, километры безвозвратно испорченных нервных клеток и один впустую потраченный комплект постельного белья из роскошного египетского хлопка. Я аккуратно, двумя пальцами оторвала тонкую термобумагу, стараясь не смазать свежую типографскую краску.

В кармане джинсов коротко завибрировал телефон - наверняка Вадимка. Утром за торопливым завтраком мы договорились, что сегодня, вместо того чтобы считать ворон на скучной геометрии, мой двенадцатилетний сын будет под партой мониторить со смартфона скидки на антивандальные камеры видеонаблюдения. Вчерашний ночной визит Павла, вооруженного ржавой фомкой и обидой на весь мир, наглядно показал, что одних умных электронных замков нам уже недостаточно. Если портовую крысу загнать в угол и лишить комфортной кормовой базы, она начинает грызть провода и бить окна. Мне нужна была настоящая, железобетонная юридическая стена.

Кабинет с тусклой пластиковой табличкой «104» встретил меня густым, специфическим амбре, от которого немедленно запершило в горле. Это был неповторимый синеморский коктейль из заваренных по третьему кругу пакетиков дешевого черного чая, залежалой бумажной пыли и термоядерного лака для волос «Прелесть». Этот лак намертво цементировал монументальный начес Нины Степановны - местного бессменного специалиста по семейным делам и, по невероятно счастливому совпадению, давней приятельницы моей пока еще законной свекрови. Наш городок слишком мал для анонимности. Здесь ваши секреты и грехи с удовольствием пережевывают еще до того, как вы сами успели их совершить.

- Здрасьте, - я подошла вплотную к ее столу, плотно заваленному пухлыми картонными папками с завязками, и положила квитанцию на самый край. - Мне нужен бланк заявления на расторжение брака. С участием несовершеннолетних детей. Имущественных споров в суде не предвидится, дом по документам полностью мой.

Нина Степановна медленно, с выверенной театральной паузой подняла на меня глаза, густо подведенные поплывшим синим карандашом. Ее цепкий взгляд просканировал меня с головы до ног, задерживаясь на изумрудной водолазке, которая так некстати для убитой горем жены подчеркивала грудь, и на свежем, пусть и легком макияже. Во взгляде чиновницы читалась та самая токсичная, липкая провинциальная жалость, от которой хочется немедленно принять обжигающий душ с жесткой мочалкой.

- Ой, Настенька... - тягуче пропела она, брезгливо отодвигая от себя чашку с остывшим чаем и надкусанным сухим печеньем. - Видели-видели мы твое кино в интернете. Вся администрация с утра только об этом и шепчется. Александра Викторовна звонила мне ни свет ни заря, плакала белугой в трубку. Говорит, мужик на голых досках спит в лодке, на жутком холоде, простыл весь. Кашляет. А ты тут губы красишь и по судам бегаешь.

Она укоризненно покачала своей залакированной головой, словно я только что на голубом глазу призналась в умышленном поджоге детского приюта.

- Мужская природа, Насть! Ну оступился Паша, ну занесло мужика не туда. С кем не бывает в кризис среднего возраста? Кому ты в свои сорок лет с прицепом-то нужна будешь на нашем побережье? Ты в паспорт-то на свой посмотри. Одумайся, девочка. Забери квитанцию, порви и иди мириться, пока я делу официальный ход не дала.

Еще неделю назад я бы мгновенно покраснела до корней волос. Сжалась бы, втянула голову в плечи и начала жалко блеять что-то в свое оправдание, нервно перебирая край куртки. Я бы почувствовала привычный укол едкой вины за то, что оставила «добытчика» без горячего ужина и теплой постели. Но сегодня внутри меня не было ни капли страха перед чужим мнением. Там, где раньше плескалась многолетняя угодливость, теперь застыла кристальная, твердая ясность морского стекла.

- Голые доски очень полезны для Пашиного прогрессирующего остеохондроза, Нина Степановна, - я растянула губы в абсолютно холодной, неискренней улыбке, глядя ей прямо на переносицу. - А свежий морской бриз отлично выветривает запах дешевых кокосовых лосьонов чужих девиц. Моя личная жизнь вас касается ровно в той степени, в которой вы обязаны выдать мне бумагу по закону. Будьте добры, выдайте бланк и не задерживайте очередь.

Слой плотной, дешевой пудры на лице чиновницы пошел некрасивыми красными пятнами. Она яростно поджала губы, превратив их в куриную гузку, и молча, с демонстративным раздражением выдернула из стопки стандартный лист формата А4. Швырнула его мне через стол. Шах и мат, местный женсовет.

Я молча забрала бумагу и отошла к узкому, шаткому пластиковому столику в коридоре. К нему на грязной, растянутой пружинке была прикована погрызенная на конце синяя ручка. Я ухватила ее пальцами, на которых все еще противно саднили свежие царапины - вчерашние последствия моего эпичного падения на грязную брусчатку набережной. Скрип металлического шарика по шершавой казенной бумаге казался неестественно громким в гулкой тишине суда.

ФИО. Дата заключения брака. Наличие несовершеннолетних детей. Я монотонно заполняла строчки, чувствуя, как бьется напряженная жилка на запястье.

Я дошла до графы «Причина расторжения брака». Рука на секунду замерла над пустым прямоугольником. Мой внутренний сатирик тут же радостно предложил с десяток отличных вариантов. «Синтетический кокос и чужая задница на моих лавандовых простынях». «Хроническая аллергия на рыбью чешую в кухонной раковине и агрессивный эгоизм мужа». Мне хотелось мелким почерком исписать весь этот лист о том, как тринадцать лет я методично стирала свою личность, экономила на новых колготках и превращалась в удобную мебель, чтобы кому-то было комфортно сидеть на диване с бутылкой пива.

Глава 12. Явление павлина народу

В мире больших, по-настоящему серьезных денег на деловые предложения не отвечают дежурными смайликами в мессенджерах. Как выяснилось этим странным весенним днем, там вообще не тратят время на виртуальную лирику. Там предпочитают действовать с пугающей, неотвратимой скоростью баллистической ракеты.

Когда я отправляла то до смешного дерзкое сообщение помощнику Зиновьева, стоя на ледяном ветру возле здания мирового суда, я ожидала чего угодно. Снисходительного отказа. Тотального игнорирования. В крайнем случае - сухого звонка от какой-нибудь уставшей секретарши с дежурной просьбой выслать мутные фотографии моих работ на корпоративную почту, где они благополучно затеряются среди спама.

Я вернулась домой около одиннадцати утра, выпила кружку остывшего чая и попыталась унять мандраж. Вадимка сидел на уроках в школе, дом был пуст и тих. Чтобы не сойти с ума от ожидания и не начать грызть ногти, я сделала то, что умела лучше всего - пошла работать.

Я переоделась в свою самую чудовищную, «неубиваемую» униформу, которую держала исключительно для грязных процессов. На мне красовались старые, безнадежно вытянутые на коленях серые спортивные штаны, безразмерная линялая футболка, покрытая твердыми каплями застывшей эпоксидной смолы, и стоптанные кроссовки. Мой внутренний эстет, проснувшийся было вчера ради красной помады и элегантного бежевого пальто, сегодня взял отгул. Пальто печально отмокало в тазу с пятновыводителем после моего эпичного падения на набережной, а мне нужно было срочно шлифовать новую партию кулонов.

Тонкое сверло ювелирной мини-дрели привычно и монотонно визжало, вгрызаясь в прозрачную толщу застывшей смолы. На застекленной холодной веранде стоял густой, едкий химический запах. Я уже давно перестала его замечать, но сегодня он причудливо и даже уютно смешивался с тонким ароматом сушеной крымской лаванды из открытых картонных коробок.

Я как раз примеряла серебристый металлический бейл к идеально отполированному кусочку кобальтового морского стекла, когда звук моего скромного инструмента был безжалостно раздавлен совершенно другим шумом.

Это был низкий, утробный, сытый рык очень дорогого и очень мощного двигателя. В нашем районе Синеморска, где венцом автопрома традиционно считались ржавые рыбацкие «Нивы» и подержанные корейские седаны таксистов, такой звук воспринимался как посадка инопланетного корабля прямо на грядки с луком.

Я выключила дрель, стянула с лица бумажный респиратор и подошла к окну, осторожно отодвинув испачканным пальцем край старой занавески.

Прямо возле моей покосившейся калитки, аккурат между той самой лужей, в которой недавно утонули амбиции Павла, и кучей прелых прошлогодних листьев, припарковался огромный, глянцево-черный внедорожник. Его стекла были затонированы так плотно, что казались монолитом из обсидиана. Машина выглядела на фоне нашего облупленного шифера настолько неуместно, словно хрустальный рояль, который случайно сбросили с вертолета посреди птицефабрики. Соседская шторка в доме напротив тут же дернулась - баба Шура явно прилипла к биноклю.

Водительская дверь даже не шелохнулась. Зато плавно, с тихим шелестом открылась задняя пассажирская.

Сначала над синеморской грязью завис ботинок. Это был безупречный, песочного цвета замшевый лофер, который, держу пари, стоил больше, чем весь ассортимент сувенирной лавки Анатолия Ловчева в разгар сезона. Ботинок брезгливо покружил в воздухе, выискивая относительно сухой клочок разбитого асфальта, и наконец грациозно опустился на землю.

Следом из недр шикарного автомобиля появился его обладатель. Я моргнула, всерьез решив, что надышалась токсичными парами смолы и у меня начались галлюцинации.

Мужчина был высоким, поджарым и невероятно, вызывающе ярким. На фоне серого, унылого мартовского пейзажа его кашемировое пальто цвета спелой карамели буквально светилось. На шее небрежным, но явно выверенным перед зеркалом узлом был повязан шелковый платок со сложным геометрическим узором. Его борода была подстрижена с такой ювелирной точностью, что об ее острый край, казалось, можно было порезаться. Он поправил на прямом носу очки в массивной черепаховой оправе и окинул мой забор таким взглядом, словно ему под нос только что сунули вчерашнюю нечищеную кефаль моего бывшего мужа.

Я хмыкнула, бросила дрель на стол и пошла открывать. Отступать было некуда.

Когда я распахнула входную дверь и вышла на крыльцо, незнакомец уже стоял у калитки. Он с нескрываемым ужасом рассматривал ржавый электронный замок в пластиковом коробе, который недавно перепрограммировал Вадимка.

- Осторожнее, он бьется током, если у вас нет чувства прекрасного, - громко сказала я, спускаясь по скрипучим деревянным ступенькам в своих уродливых кроссовках. Ветер тут же растрепал мой небрежный домашний пучок.

Мужчина вздрогнул, перевел взгляд на меня, и его идеальные, ухоженные брови медленно поползли вверх, скрываясь за верхней кромкой очков. Он сканировал меня с головы до ног около пяти долгих секунд. Тишина повисла такая плотная, что я отчетливо слышала, как бьются волны о волнорез в километре отсюда.

- Анастасия? - его голос оказался глубоким, бархатистым, с легкой театральной манерностью. - Я Илья. Но для людей с мало-мальским вкусом - Люциус. Арт-директор Владимира Зиновьева. Шеф велел срочно оценить, цитирую, «потенциал вашего производства». Но, глядя на этот фасад и, простите за откровенность, на вашу чудовищную обувь, я начинаю всерьез думать, что Владимир переутомился на бетонных работах и словил галлюцинации.

Еще три дня назад я бы сгорела со стыда на месте. Я бы начала густо краснеть, лепетать извинения, прятать ноги за столбик калитки и суетиться, как провинившаяся школьница. Но лимит моей жертвенности был исчерпан до самого дна. Красная помада смылась, но броня осталась.

Я подошла вплотную к сетке-рабице, щелкнула задвижкой и широко распахнула калитку.

- Добрый день, Люциус. Простите, что не постелила красную ковровую дорожку, ее смыло недавним штормом вместе с моим бывшим мужем, - я абсолютно спокойно, даже с легкой насмешкой выдержала его высокомерный взгляд. - А мои парадные туфли сейчас заняты - в них мыши доедают остатки моей провинциальной наивности. Проходите, если не боитесь испачкать свой роскошный кашемир о наши суровые реалии.

Глава 13. Экзорцизм гардероба

- Скажи мне, Анастасия, какую именно психологическую травму ты пыталась замаскировать этим катышковым убожеством цвета мышиного отчаяния? - голос Люциуса эхом, полным неподдельного эстетического ужаса, отразился от стен моей тесной спальни.

Арт-директор Владимира Зиновьева стоял посреди комнаты, брезгливо держа двумя пальцами в тонкой кожаной перчатке мой любимый, заношенный до состояния половой тряпки серый свитер. Тот самый, который я носила последние пять зим подряд. Во второй руке он сжимал раскрытый рулон плотных черных мусорных пакетов. Иронично. Всего пару дней назад я точно так же, с маниакальным упоением, паковала в них пожитки Павла. Кажется, черный полиэтилен на сто двадцать литров становится официальным спонсором и главным символом моей новой, свободной жизни.

- Он теплый, - попыталась я защитить остатки своего гардероба, скрестив руки на груди. Я все еще стояла в вытянутых спортивных штанах и футболке, заляпанной каплями эпоксидной смолы, чувствуя себя неуклюжим подростком перед строгим завучем. - И в нем невероятно практично смолу лить. Пятен не видно. Да и вообще, по дому ходить самое то.

- В нем практично только сливаться с грязным синеморским асфальтом и просить милостыню у продуктового, - ледяным тоном отрезал Люциус, безжалостно отправляя мой "уютный" свитер в черный зев пакета. - Ты выглядишь в нем так, словно уже сдалась, завернулась в саван и медленно ползешь в сторону кладбища женских надежд.

Туда же, на дно мешка, не встречая больше моего сопротивления, полетели застиранные водолазки, унылые кардиганы, купленные на распродажах "три по цене двух", и стоптанные балетки с облупившимися носами.

Я смотрела, как исчезают мои вещи, и вдруг почувствовала острый, почти болезненный укол прозрения. Люциус был абсолютно, пугающе прав. Я ведь не всегда любила этот унылый бомж-стайл. В двадцать пять у меня были и яркие летящие платья, и каблуки, и дерзкие узкие юбки. Но потом появился Павел со своим растущим пивным брюшком, вечным недовольством и прогрессирующей неуверенностью в себе.

Стоило мне надеть что-то подчеркивающее талию или открывающее ноги, как начиналось душное, тягучее нытье: "Вырядилась, как портовая девка на съеме. Куда ты так накрасилась, борщ варить? Перед кем хвостом крутить собралась? Нормальные матери семейств так не ходят".

И я сдалась. Незаметно, шаг за шагом, я ужалась в размерах. Закуталась в серый, безопасный акрил, спрятала ноги в бесформенные джинсы, перестала пользоваться яркой помадой. Лишь бы не раздражать мужа, которому было физически больно и некомфортно видеть рядом с собой привлекательную, живую женщину. Тринадцать лет я играла роль удобной домашней мебели, сливающейся с обоями, чтобы "великий добытчик" на моем фоне казался значительнее, а его раздутое эго не давало трещин. Я сама добровольно упаковала свою женственность в этот серый свитер.

- Эвакуация, - скомандовал мой персональный стилист-экзорцист, туго завязывая мешок пластиковыми ушками. От него пахло дорогим парфюмом, который безжалостно вытеснял из моей спальни застоявшийся запах старых обид. - Нас ждет цивилизация. И моли бога, чтобы моя кожаная обивка в салоне пережила контакт с твоими токсичными штанами.

Через десять минут я уже утопала в пассажирском кресле его гигантского глянцевого внедорожника. Мы мчались по трассе в сторону соседнего крупного города. В салоне стояла идеальная шумоизоляция, пахло прохладной дорогой кожей, терпким удовым деревом и свежим эспрессо из картонного стаканчика Люциуса. Мой мозг автоматически подкинул издевательское воспоминание о поездках в ржавой рыбацкой "Ниве" бывшего мужа. Там вечно несло пролитым бензином, прелой рыбой, а из щелей в дверях дуло так, что к вечеру стабильно сводило шею.

- Люциус, послушайте, - осторожно нарушила я тишину, глядя на проносящиеся мимо голые весенние деревья. - У меня от вчерашней продажи Зиновьеву осталось наличными около пятнадцати тысяч. И мне еще нужно оплатить кружок робототехники для Вадима. Я не могу позволить себе бутики, в которые вы меня везете. И я категорически не приемлю, чтобы за мои вещи платил чужой мужчина. Я не содержанка.

- Анастасия, - Люциус поморщился, словно откусил лимон прямо с кожурой, не отрывая взгляда от дороги. - Прекрати мыслить категориями сувенирного ларька и китайских магнитиков. Завтра ты едешь на стройплощадку подписывать серьезный контракт с Зиновьевым. Ты - лицо бренда "Морское стекло". Активы компании не имеют права выглядеть как беженки из зоны стихийного бедствия. Это выделенный маркетинговый бюджет, который мы потом официально вычтем из твоего аванса по контракту. Это не подачка, дорогая моя, это бизнес-инвестиция в упаковку продукта. Усвоила?

Бизнес-подход. Жесткий, прагматичный и абсолютно лишенный унизительной жалости, от которой мне хотелось бы провалиться сквозь землю. Моя гордость удовлетворенно свернулась клубочком и перестала колоть совесть. Это в долг. Это инвестиция. Я это отработаю.

Мы миновали шумные нижние этажи огромного торгового центра с их синтетическими распродажами и агрессивным неоновым светом, где я привыкла годами выискивать желтые ценники. Люциус уверенно втащил меня на премиальный этаж, в тихий, пахнущий белыми лилиями и хорошим парфюмом бутик индивидуального пошива. Здесь не было суетливой толпы, играл легкий джаз, а консультанты двигались бесшумно, как тени, мгновенно считывая желания моего спутника.

Никакой киношной магии с горами блестящих платьев, пайетками и рюшами не случилось. Люциус работал как хладнокровный архитектор, собирающий несущие конструкции нового небоскреба.

- Никакого полиэстера. Только натуральные ткани, - бормотал он, быстро и цепко перебирая вешалки с одеждой, отбраковывая то, что казалось ему недостаточно статусным. - Нам нужна глубина, фактура и скрытая угроза интеллекта.

Через полчаса я стояла перед огромным зеркалом в просторной, залитой мягким светом примерочной. Моя рабочая футболка в пятнах смолы валялась в углу. На мне был брючный костюм из плотной, тяжелой шерсти с добавлением шелка. Цвет был не просто зеленым - это был глубокий, насыщенный хвойный оттенок, уходящий в темный изумруд. Этот цвет творил с моим лицом что-то невообразимое - он словно вытянул всю зелень из моих уставших глаз, заставив их светиться изнутри. Под пиджаком приятно холодила кожу струящаяся шелковая блуза жемчужного оттенка. Ткань ложилась идеально, подчеркивая талию, но оставляя абсолютную свободу для дыхания и движений.