Измена. Сын, о котором ты не узнаешь

Глава 1. Точка невозврата

Звук был таким, будто ломали кости. Сухой, резкий треск пластика о мокрую брусчатку.

Мой чемодан — бежевый, из телячьей кожи, тот самый, с которым мы летали на Мальдивы в наш «медовый месяц» без штампа в паспорте, — пролетел три метра и с грохотом врезался в кованое ограждение клумбы. Замок не выдержал удара. Крышка отлетела в сторону, неестественно вывернувшись, и содержимое багажа выплеснулось в грязь.

Шелковые блузки, кружевное белье, стопки книг, зарядные устройства — все это веером рассыпалось по лужам, моментально впитывая черную, ледяную воду ноябрьского ливня.

Я стояла и смотрела, как мой любимый кашемировый джемпер — белоснежный, мягкий, пахнущий лавандой из гардеробной — медленно превращается в грязную тряпку. Тяжелая капля грязи упала прямо на воротник, растекаясь уродливым пятном.

Это казалось сюрреализмом. Дурным сном, от которого невозможно проснуться, как ни щипай себя за запястье.

— Вон.

Одно слово. Не крик. Не рык. Выстрел с глушителем. Тихий, но пробивающий насквозь.

Я медленно, преодолевая оцепенение, подняла голову. Ледяные струи дождя тут же ударили в лицо, ослепляя, затекая за шиворот, заставляя вздрагивать всем телом.

Глеб стоял на верхней площадке широкого крыльца. Козырек защищал его от непогоды, оставляя сухим и безупречным, словно он был божеством, взирающим на грешницу с Олимпа.

Свет от настенных фонарей падал на него под таким углом, что лицо наполовину скрывала тень. Но я видела его глаза. Обычно теплые, цвета расплавленного серебра, сейчас они напоминали два дула пистолета, направленные мне в лоб.

— Глеб... — имя застряло в горле, смешавшись со вкусом дождя и желчи. Я сделала неуверенный шаг вперед, мои туфли-лодочки скользнули по мокрому камню. — Пожалуйста... Давай поговорим. Это какая-то чудовищная ошибка.

Он не шелохнулся. Его руки были спрятаны в карманы брюк, плечи расправлены, поза выражала абсолютное, ледяное спокойствие. То самое спокойствие, с которым он обычно уничтожал конкурентов на советах директоров. Только сейчас конкурентом была я. Женщина, которую он еще утром целовал в плечо перед уходом.

— Ошибка? — переспросил он. Его голос звучал ровно, пугающе буднично для происходящего кошмара. — Ошибка — это то, что я пустил тебя в свой дом, Алиса. Ошибка — это то, что я позволил тебе спать в моей постели. А то, что ты сделала — это не ошибка. Это грязь.

Он вынул правую руку из кармана. В пальцах был зажат плотный конверт из крафтовой бумаги.

— Я не понимаю, о чем ты... — прошептала я, чувствуя, как холод пробирается под кожу, сковывая мышцы. Зубы начали выбивать дробь.

Глеб скомкал конверт и швырнул его в меня. Бумага, утяжеленная фотографиями внутри, ударила меня в грудь острым углом. Больно. Унизительно. Конверт упал в лужу у моих ног.

— Смотри, — приказал он.

Дрожащими пальцами, немеющими от холода, я наклонилась. Вода уже пропитывала бумагу. Я вытащила содержимое.

Снимки. Высокого качества, сделанные с длиннофокусного объектива.

На первом фото — я выхожу из отеля «Хилтон». На мне то самое красное платье, в котором я была на корпоративе две недели назад. Я улыбаюсь.
На втором фото — ко мне подходит мужчина. Высокий, темноволосый, со спины. Его рука лежит на моей талии.
На третьем фото — мы входим в лифт. Моя голова запрокинута, я смеюсь, он что-то шепчет мне на ухо.
На четвертом — дверь номера. Мы заходим внутрь. Вместе.

Мир качнулся. Земля ушла из-под ног, и мне пришлось схватиться за холодный камень вазона с туями, чтобы не рухнуть.

— Это неправда... — выдохнула я, поднимая на него глаза, полные ужаса. — Глеб, это не я! То есть, это я, но... Я была там на встрече с заказчиками! С Игорем и его женой! Мы обсуждали свадьбу их дочери! Этот мужчина... это, наверное, Игорь, он просто придержал дверь... Мы не заходили в номер вдвоем, там была его жена, она просто не попала в кадр!

— Жена? — Глеб медленно спустился на одну ступеньку. Тень сползла с его лица, открывая искаженные яростью черты. — Мои люди проверили биллинг. Проверили регистрацию гостей. В номере 405 были зарегистрированы двое. Ты и Артем Волков. Твой бывший одногруппник. Или скажешь, что не знаешь такого?

Волков?
Имя вспыхнуло в памяти далекой, почти забытой искрой. Артем... Мы учились вместе на первом курсе, пять лет назад. Мы даже не дружили толком.

— Я не видела его сто лет! — закричала я, пытаясь перекричать шум дождя, который усиливался с каждой секундой, превращаясь в сплошную стену воды. — Глеб, это подстава! Это фотошоп, или ракурс, или... Господи, ты же знаешь меня! Я люблю тебя! Только тебя! Зачем мне кто-то другой?

— Затем, что ты — дрянь, — выплюнул он это слово. — Алчная, расчетливая дрянь, которой стало мало моих денег, захотелось острых ощущений. Я дал тебе все, Алиса. Я вытащил тебя из той дыры, где ты жила. Я одел тебя, обул, дал тебе бизнес. А ты платишь мне тем, что раздвигаешь ноги перед нищим неудачником в дешевом отеле?

— Прекрати! — я зажала уши руками, не в силах слышать эти слова. Каждое из них резало по живому, оставляя кровавые рубцы на душе. — Не смей так говорить со мной!

— Я буду говорить так, как ты заслужила, — он спустился еще ниже. Теперь он нависал надо мной, огромный, темный, пахнущий дорогим виски и опасностью. — У тебя минута, чтобы собрать свое барахло с моей земли. Если через минуту ты будешь здесь — я спущу собак.

Собак.
У него были два добермана, Арес и Зевс. Они знали меня. Я кормила их с рук. Неужели он...

Страх, животный и липкий, скрутил внутренности. Но сквозь страх пробивалось другое чувство.

Я сунула руку в карман промокшего насквозь кардигана. Пальцы нащупали гладкий, холодный пластик. Острый край теста на беременность впился в подушечку пальца.

Две полоски.
Я узнала об этом всего час назад. Я летела домой на крыльях, я репетировала перед зеркалом, как скажу ему. Я купила маленькие пинетки и положила их в красивую коробку. Коробка сейчас валялась где-то в грязи, раздавленная чемоданом.

Глава 2. В логове зверя

Дорога домой превратилась в гонку на выживание с собственными нервами.
Я смотрела в зеркало заднего вида чаще, чем на лобовое стекло. Каждая пара фар, выныривающая из пелены дождя позади, казалась мне глазами хищника.
Черный джип? Это его охрана?
Серый седан? Это "наружка"?

Паранойя, холодная и липкая, как мокрая рубашка, облепила меня второй кожей. Я знала, кто такой Глеб Арский. Я знала его методы. Если он вцепился — он не отпустит. Пять лет назад он вышвырнул меня, потому что считал грязью. Сегодня он увидел во мне загадку. А загадки Глеб ненавидел. Он любил их решать. Обычно — с помощью бульдозера.

— Мам, ты проехала поворот, — тихий голос Миши с заднего сиденья заставил меня вздрогнуть.

Я резко ударила по тормозам. Porsche клюнул носом, АБС затрещала, сопротивляясь мокрому асфальту.
Действительно. Я проскочила въезд в наш жилой комплекс "Воробьевы Горы". Мой безопасный рай, мою крепость, которую я строила кирпичик за кирпичиком.

— Прости, малыш, — я выдавила улыбку, глядя на сына через зеркало. — Мама задумалась о работе.

Миша не улыбнулся в ответ. Он сидел, насупившись, прижимая к груди сломанный трансформер. Его взгляд — тяжелый, изучающий, пугающе взрослый — сверлил мой затылок.
В этом взгляде я видела Глеба.
Господи, как я могла надеяться, что никто не заметит? Это же очевидно. Те же брови. Тот же наклон головы. Та же аура скрытой силы, которая в Мише пока спала, но уже пробивалась, как росток сквозь асфальт.

Мы въехали на подземную парковку. Шлагбаум поднялся, сканируя номер. Охрана козырнула.
Обычно это меня успокаивало. Здесь, за тремя периметрами охраны, я чувствовала себя неприкасаемой. Но сегодня стены паркинга казались картонными.
Если Глеб захочет войти — он войдет. Он купит этот жилой комплекс. Или охрану. Или весь город.

— Идем, — я заглушила мотор. Руки все еще дрожали, когда я отстегивала ремень безопасности.

Мы поднялись в пентхаус в тишине.
Как только тяжелая стальная дверь захлопнулась за спиной, и я услышала характерный щелчок замков Cisa, меня начало отпускать.
Дом. Запах ванили и чистоты. Теплый пол.
Здесь я — хозяйка. Здесь нет Глеба.

— Я хочу есть, — заявил Миша, стягивая кроссовки. Он бросил их небрежно, один в угол, другой посередине коврика.
Еще одна черта Глеба. Хаос, который он создавал вокруг себя, будучи уверенным, что кто-то (я) все уберет.

— Сейчас, родной. Мой руки. Я закажу пиццу? Или ты хочешь пасту?

— Макароны с сыром. И сосиски.

Я кивнула, направляясь на кухню. Обычная жизнь. Макароны. Сосиски. Никаких миллиардеров, никаких тестов ДНК, никаких угроз.
Я набрала воды в кастрюлю, поставила на индукционную плиту. Пальцы плясали, едва попадая по сенсорам.

Телефон на столешнице моргнул входящим сообщением.
Я замерла. Сердце ухнуло куда-то в район желудка.
Неизвестный номер.

Секунду я просто смотрела на экран, как на бомбу с часовым механизмом.
Может, не читать? Может, выбросить телефон в окно?
Взяла. Разблокировала.

"Жду завтра в 10:00. Не опаздывай. Арский".

Коротко. Властно. Без "здравствуйте", без "пожалуйста". Приказ.
Он нашел мой личный номер. Конечно. Для него это заняло, наверное, секунд тридцать.

Я швырнула телефон на диван, словно он обжег мне руку.
Завтра.
Тендер.
Если я не приду — я потеряю контракт. Неустойка прописана такая, что мне придется продать квартиру и машину, чтобы расплатиться. Агентство обанкротится. Мы с Мишей окажемся на улице.
Если я приду — я войду в клетку к тигру.

— Мам! Вода кипит! — крикнул Миша из гостиной.

Я вздрогнула, возвращаясь в реальность. Вода действительно бурлила, выплескиваясь на стеклокерамику.
Я выключила плиту. Прижалась лбом к холодному шкафу.
Дыши, Алиса. Дыши.
Ты больше не жертва. Ты — бизнесмен. Ты — мать. У тебя есть зубы.

Ночь была пыткой.
Я уложила Мишу, прочитала ему две главы "Незнайки на Луне", поцеловала в макушку, пахнущую детским шампунем и молоком.
Он уснул мгновенно, раскинув руки и ноги "звездой".
Я стояла в дверях детской и смотрела на него.
Артем.
У Глеба есть сын Артем.
Эта мысль жгла меня каленым железом. Пока я выживала, пока я считала копейки, пока я рожала в муках — он жил. Он любил. Он делал детей.
Артему пять лет. Значит, Инга (или кто там была?) забеременела сразу после того, как он выгнал меня. А может, и до?
Может, его гнев тогда, пять лет назад, был лишь спектаклем? Может, он просто искал повод избавиться от меня, чтобы привести в дом другую?

Эта догадка была такой ядовитой, что мне захотелось выть.
Я спустилась в гостиную, налила себе бокал красного вина. Barolo. Дорогое, терпкое.
Подошла к панорамному окну.
Москва сияла огнями. Где-то там, в одной из высоток "Сити", горел свет в кабинете Арского. Я знала, что он не спит. Такие, как он, не спят. Они планируют захват.

Я сделала глоток. Вино показалось уксусом.
Бежать?
Эта мысль билась в голове птицей в клетке.
Собрать вещи прямо сейчас. Разбудить Мишу. В аэропорт. Первый рейс куда угодно. В Дубай, в Стамбул, в Бангкок.
У меня есть сбережения. На первое время хватит.
А потом?
Глеб объявит меня в федеральный розыск. Придумает кражу, мошенничество, что угодно. Меня задержат на первой же границе. И тогда он заберет Мишу на законных основаниях, а меня сгноит в тюрьме.

Нет. Бежать нельзя. Бегство — это признание вины.
Нужно играть.
Нужно надеть самую дорогую броню, нарисовать самое хищное лицо и пойти туда.
В его логово.

Я допила вино залпом. Поставила бокал на стол с громким стуком.
— Ты хочешь войны, Глеб? — прошептала я пустоте. — Ты её получишь. Но ты удивишься, узнав, что "серая мышка" научилась кусаться.

Утро следующего дня.

Глава 3. Ужин с дьяволом

Щелчок замка прозвучал как выстрел в висок.

Я стояла посреди чужой комнаты, прижимая ладони к груди, пытаясь унять сердцебиение, которое, казалось, вот-вот сломает ребра. Тишина особняка давила на перепонки. Это была не та уютная тишина, что живет в моем пентхаусе на Воробьевых, когда Миша спит, а за окном гудит город. Нет. Это была мертвая, вакуумная тишина склепа, где даже воздух казался стерильным и профильтрованным через фильтры из платины.

Я медленно разжала пальцы. На коже остались белые следы от ногтей.
Дыши, Алиса.
Ты в тылу врага. Паника — это роскошь, которую ты не можешь себе позволить. Паника делает тебя слабой, а слабых Глеб Арский ест на завтрак, не поперхнувшись.

Я подошла к двери, ведущей в смежную комнату. Нажала на ручку.
Она подалась мягко, бесшумно. Я приоткрыла створку на пару сантиметров.
В полумраке детской, освещенной лишь сиянием ночника в виде луны (откуда он знал, что Миша боится темноты?), я увидела силуэт сына на кровати. Он спал, раскинув руки, доверчиво подставив шею невидимому хищнику. Его дыхание было ровным, спокойным.

Он в безопасности. Пока что.
Глеб не тронет его. Для Арского сын — это продолжение его эго, его бессмертие. Он будет пылинки с него сдувать.
Угроза здесь только для меня.

Я закрыла дверь так же тихо, как открыла. Повернулась к комнате, которая теперь должна была стать моей тюрьмой.
"Приведи себя в порядок", — сказал он.
"Я хочу видеть Алису".

Я подошла к гардеробной. Двери из матового стекла разъехались автоматически, стоило мне приблизиться.
Внутри зажегся мягкий свет, освещая ряды вешалок.
Я замерла на пороге, чувствуя, как холодный ужас ползет по спине липкой змеей.

Это не был пустой шкаф для гостя.
Он был полон.
Платья. Блузки. Брючные костюмы. Кашемировые джемперы.
Все — моего размера. Все — в моей цветовой гамме: пастель, серый, глубокий синий, белый.
Никаких кричащих цветов. Никакого дешевого полиэстера. Только шелк, шерсть, хлопок высшей пробы. Бренды, которые я носила. Max Mara, Loro Piana, Brunello Cucinelli.

Я протянула дрожащую руку и коснулась рукава шелковой блузки цвета слоновой кости. Ткань была прохладной, текучей.
На вешалке висела бирка. Я перевернула её.
Размер XS. Мой размер.

Откуда?
Он не мог купить это за тот час, пока мы ехали.
Значит, это было куплено заранее?
Он знал. Он готовился. Он ждал этого момента — момента, когда захлопнет капкан.
Или...
Страшная догадка пронзила мозг.
Я рванула вешалку на себя, срывая блузку. Заглянула вглубь гардеробной.
Там, на полках, лежало белье. Кружевное. Бежевое и черное. La Perla.
Точно такое же, какое я покупала себе месяц назад.

Он следил за мной. Не просто "наводил справки". Он знал содержимое моего шкафа. Он знал мои привычки. Он знал марку моего крема для лица — я увидела знакомые баночки Valmont на туалетном столике.
Это был тотальный, маниакальный контроль. Он скопировал мою жизнь и перенес её сюда, в эту золотую клетку, чтобы я не чувствовала разницы. Чтобы я забыла, что я пленница.

Меня затошнило. Физически. Желчь подступила к горлу.
Я швырнула блузку на пол.
— Будь ты проклят, Арский, — прошипела я.

Я не надену это. Я не надену то, что он выбрал. Я не буду играть в его куклы.
Я метнулась к своему чемодану, который сиротливо стоял у входа. Охранники занесли его, но не распаковали.
Рванула молнию.
Мои вещи. Мои, купленные на мои деньги, пахнущие моим домом и моим парфюмом, а не этой стерильной мертвечиной.

Я вытащила черное платье-футляр. Строгое. Глухое. Никаких декольте, никаких разрезов. Длина — ниже колена. Ткань плотная, как броня.
Это платье я надевала на похороны отца.
Идеальный выбор для ужина с человеком, который убил мою душу.

Я сбросила белый костюм, в котором была на тендере. Он казался мне грязным после взглядов Глеба.
В ванной комнате — огромной, отделанной белым мрамором, с джакузи размером с бассейн — я умылась ледяной водой. Смыла макияж. Весь.
Никакого тона. Никакой туши. Никакой помады.
Я смотрела в зеркало на свое бледное лицо с темными кругами под глазами. На заострившиеся скулы. На плотно сжатые губы, потерявшие цвет.
В глазах — лед.

Ты хотел видеть Алису? Настоящую?
Получай.
Без маски "успешной леди". Без маски "соблазнительной женщины".
Только голая правда. Усталая, злая, ненавидящая мать, у которой украли свободу.

Я собрала волосы в тугой пучок на затылке, стянув их так, что кожа на висках натянулась до боли. Эта боль помогала мне сосредоточиться.
Вышла из ванной. Надела черное платье. Оно село как влитое, сковывая движения, заставляя держать спину неестественно прямо.
Как натянутая струна.

Взгляд упал на часы на стене.
Двадцать минут истекли.
Он не любит ждать.

Я подошла к двери. Положила ладонь на ручку. Металл холодил кожу.
За этой дверью — неизвестность.
Там — Глеб.
Там — Артем, мальчик-призрак, которого я видела в окне.
Там — ответы на вопросы, которые я боялась задать.

Я сделала глубокий вдох, задерживая воздух в легких, словно перед погружением в ядовитую среду.
Толкнула дверь.
И шагнула в коридор.

Коридор второго этажа был похож на галерею современного искусства, из которой выгнали всех посетителей.
Стены обшиты панелями из темного ореха. На полу — ковер с таким густым ворсом, что мои шаги тонули в нем беззвучно.
Свет исходил от встроенных в пол светильников, отбрасывая длинные, пугающие тени на потолок.

Я шла вперед, чувствуя себя героиней готического романа, которая спускается в подземелье к Синей Бороде.
Тишина была абсолютной. Ни звука телевизора, ни шума воды, ни голосов.
Где прислуга? Где охрана?
Дом казался вымершим.

Я дошла до лестницы. Сверху холл первого этажа выглядел как шахматная доска. Черный и белый мрамор.
Я начала спускаться, держась за холодные перила.
Каждая ступенька давалась с усилием. Ноги были ватными, но я заставляла их двигаться.
Раз. Два. Три.

Глава 4. Белый траур

Первым, что я увидела, открыв глаза, был желтый блик на потолке.
Он дрожал, преломляясь в хрустале люстры, злой и яркий, как глаз хищника, наблюдающего из засады.

Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд.
Рука затекла. Что-то тяжелое, холодное, инородное давило на палец, оттягивая кисть вниз. Я подняла руку к лицу.
Камень.
Огромный желтый бриллиант в оправе из белого золота. "Канарейка". Четыре карата чистого углерода, спрессованного веками и купленного Глебом Арским за цену, на которую можно построить небольшую больницу.

Это был не сон.
Кошмар не закончился с рассветом. Он просто сменил декорации. Сменил ночную тьму и блеск ножниц в руках безумного ребенка на утреннюю серость и блеск бриллиантов.

Я лежала на кровати поверх покрывала, в том же черном платье, пропитанном потом и пылью вентиляционной шахты. В правой руке я все еще сжимала бронзового коня. Мои пальцы свело судорогой, они одеревенели, приняв форму оружия.

Я с трудом разжала кулак. Статуэтка глухо ударилась о ковер.
Звук показался мне оглушительным.

Я резко села. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. Последствия шока. Организм требовал глюкозы, воды и покоя, но вместо этого получил дозу кортизола.

Миша.
Я метнулась взглядом к соседней кровати.
Он спал. Свернувшись калачиком, подтянув колени к груди. Поза эмбриона — защита от внешнего мира. Рядом с ним, на подушке, лежал серебристый Aston Martin.
Он дышал ровно. Живой. Целый.

Я выдохнула, чувствуя, как немного отпускает стальной обруч, сжимавший грудную клетку всю ночь.
Правое плечо пекло огнем. Я скосила глаза. Ткань платья была порвана, на коже запеклась кровь. Царапина была длинной, воспаленной.
"Память" от Артема.

Часы на стене показывали 09:15.
В десять приедут визажисты.
В десять начнется спектакль под названием "Счастливая невеста".

Мне нужно в душ. Мне нужно смыть с себя этот дом, этот страх, этот запах безумия.
Я встала, пошатнувшись. Ноги были ватными.
Подошла к двери. Проверила замок. Заперто.
Я повернула вертушку, открывая дверь изнутри. Выглянула в коридор.

Пусто.
Только в конце коридора, у лестницы, стоял охранник. Не тот, что вчера. Новый. Огромный, в черном костюме, с наушником в ухе. Увидев меня, он не шелохнулся. Просто проводил взглядом, как камера слежения.
Барс, начальник охраны, стоял прямо у моей двери. Скрестив руки на груди.
Он выглядел свежим, выбритым, словно не провел ночь, разгребая последствия ЧП в правом крыле.

— Доброе утро, Алиса Андреевна, — кивнул он. Голос ровный, безэмоциональный. — Глеб Викторович просил передать, что завтрак подан в ваш номер. Команда стилистов ожидает в холле.

— А Глеб Викторович? — спросила я хрипло. Голос сел.

— Глеб Викторович занят. Он подойдет перед выездом.

Я захлопнула дверь перед его носом.
Занят.
Конечно. Наверное, проверяет, надежно ли прикован его старший сын к батарее. Или вкалывает ему очередную дозу швейцарской "гуманности".

В дверь постучали.
— Обслуживание номеров.

Вошла горничная с тележкой. Запахло кофе, свежей выпечкой и омлетом.
Запах еды вызвал новый приступ тошноты, но я заставила себя посмотреть на поднос.
Я должна есть. Я не могу упасть в обморок перед камерами. Глеб не простит слабости.

— Оставьте здесь, — я кивнула на столик у окна.

Горничная быстро расставила тарелки, стараясь не смотреть на меня. На мое грязное платье. На рану на плече.
В этом доме персонал, видимо, обучен быть слепым и глухим. Идеальные свидетели для преступления — те, кто ничего не видел.

Я зашла в ванную. Сбросила черное платье на пол. Оно упало тяжелой, пыльной грудой. Я пнула его ногой в угол. Сжечь бы его.
Встала под душ.
Включила кипяток.
Вода обжигала кожу, но мне было мало. Я терла себя жесткой мочалкой, сдирая верхний слой эпидермиса, пытаясь добраться до нервов, выжечь ощущение чужих рук, грязи, прикосновений Глеба.

Рана на плече закровоточила снова. Я смотрела, как розовая вода стекает в слив, закручиваясь в воронку.
Так утекает моя жизнь.
В канализацию амбиций Глеба Арского.

Когда я вышла, завернувшись в халат, Миша уже проснулся.
Он сидел на кровати и ел круассан.
Его глаза были серьезными. Слишком серьезными для ребенка, который только что проснулся. Он не спросил, где мы. Он помнил.

— Мам, — он проглотил кусок. — Тот мальчик... он там?

Он показал пальцем в сторону стены.

— Нет, — твердо сказала я, садясь рядом и обнимая его мокрыми руками. — Его там нет. Папа... дядя Глеб закрыл ту дверь. Навсегда.

— Он хотел сделать мне больно.

— Он болен, Миша. У него в голове... путаница. Он не хотел зла, он просто не понимает, что делает.

— Он понимает, — тихо сказал сын. — Он улыбался.

Меня пробрал озноб.
Дети чувствуют фальшь. Дети видят суть.
Артем улыбался. Ему нравилось. Это была не просто болезнь. Это было зло. Чистое, дистиллированное.

В дверь снова постучали. Настойчиво. Три коротких удара.
Время.

— Войдите! — крикнула я.

Дверь распахнулась.
В комнату вплыла процессия.
Три женщины и двое мужчин. Все в черном, с огромными кейсами, кофрами и переносными зеркалами с подсветкой. Они напоминали десант спецназа, только вместо винтовок у них были плойки и кисти.

Впереди шла высокая женщина с коротким ежиком платиновых волос и красной помадой.
— Бонжур! — провозгласила она, оглядывая комнату цепким взглядом. — Я — Жанна. Мы здесь, чтобы сделать из вас королеву. У нас сорок минут. Тайминг жесткий. Девочки, разворачиваем свет! Алекс, распакуй платье!

Они заполонили пространство. Шум, суета, запах лака для волос, звон инструментов.
Они игнорировали Мишу, который вжался в спинку кровати. Они игнорировали мою бледность. Они видели во мне "объект". Болванку, которую нужно раскрасить.