Измена: Ты Заслужил Кляп!

Глава 1

Рассвет над Невой в октябре всегда напоминал мне застывшую ртуть — такой же холодный, вязкий и неестественно блестящий. В панорамных окнах нашего пентхауса на Крестовском мир казался декорацией к фильму о достигнутом успехе, где каждый блик на стекле был оплачен чьей-то кровью или моим абсолютным послушанием.

Я проснулась за три минуты до того, как сработал биометрический замок сейфа в гардеробной. Тихий, едва уловимый щелчок — звук, который за семь лет стал моим личным камертоном. Он означал, что Руслан встал. Что мой Хозяин вернул себе право распоряжаться пространством нашего дома.

Я не шевелилась. Лежала на спине, вжимаясь лопатками в шелк простыней оттенка графита, и слушала тишину. В этом доме тишина никогда не была пустотой; она была натянутой струной, по которой Руслан ходил с грацией хищника, привыкшего к тому, что жертва замирает при его приближении.

Шаги. Тяжелые, размеренные. Я слышала, как он прошел в душ, как зашумела вода. Мое тело отозвалось привычным трепетом — смесью глубокого, почти религиозного обожания и выученной дисциплины. Руслан «Волк» Волков не просто входил в комнату, он ее апроприировал.

Когда дверь ванной открылась, я уже сидела на краю кровати, опустив ноги на холодный пол. Мои волосы — длинные, цвета темного ореха — рассыпались по плечам. На мне не было ничего, кроме тонкого шелкового халата, который он выбрал для меня сам.

Руслан вышел, обмотав полотенце вокруг мощных бедер. В сорок лет он выглядел пугающе безупречно. Шрамы на его спине — память о службе в спецназе — складывались в причудливую карту, которую я знала наизусть, кончиками пальцев, губами, вдохами. Его плечи были развернуты, взгляд серых глаз, тяжелых, как грозовое небо над Финским заливом, медленно скользнул по мне, проверяя осанку, выражение лица, степень готовности.

— Доброе утро, Ева, — его голос, низкий, с хрипотцой, вибрировал где-то в районе моего солнечного сплетения.

— Доброе утро, Руслан, — я склонила голову ровно на тот угол, который прописывал наш Протокол. Ни градусом больше, ни меньше.

Он подошел ближе. От него пахло морозным кедром и дорогим мылом. Его рука, крупная, с короткими, аккуратно подстриженными ногтями, легла мне на затылок. Пальцы слегка сжались, заставляя меня посмотреть ему в глаза. В этом жесте не было агрессии — только утверждение прав собственности.

— Сегодня важный день, — произнес он, слегка потянув мои волосы назад. — У меня встреча с инвесторами в «Охта-центре», потом закрытый ужин. Буду поздно. Ты знаешь, что делать.

— Да, Руслан. Я буду ждать.

Он отпустил меня, и я тут же поднялась, чтобы начать наш утренний ритуал. На кухне, сияющей сталью и черным мрамором, я двигалась бесшумно. Никакого лязга посуды, никаких лишних звуков. Руслан ненавидел бытовой шум.

Я готовила его завтрак: три яйца пашот, подсушенный зерновой хлеб, свежий сок грейпфрута и кофе — черный, как его характер, без единого намека на сахар. Когда он вошел в кухню, уже одетый в белоснежную рубашку, которая подчеркивала его загар, я замерла у острова.

Он сел. Я не ставила тарелку перед ним. Это был момент, который мы никогда не пропускали. Я опустилась на колени у его правого колена. Мои ладони легли на бедра, спина осталась идеально прямой.

— Сервируй, — небрежно бросил он, не глядя на меня.

Я поднялась ровно настолько, чтобы поставить перед ним завтрак, и снова опустилась. Для Литнета и всех тех женщин, что ищут в книгах спасения, это могло показаться унижением. Для меня же в этом был высший смысл. Когда я пришла к Руслану семь лет назад, я была разбитой вазой, которую нерадивый мастер пытался склеить дешевым ПВА. Я была тихой реставраторшей мебели, чей мир рухнул после потери родителей и предательства первого встречного. Руслан взял эти осколки и пересобрал меня. Он дал мне структуру. Он стал моим хребтом.

Он ел медленно, просматривая котировки акций на планшете. Я чувствовала его власть каждой клеткой кожи.

— Твоя выставка через месяц, — сказал он, отпивая кофе. — Артур звонил, сказал, что галерея готова. Я хочу, чтобы ты представила там то бюро восемнадцатого века. Оно должно быть идеальным.

— Я закончу его на этой неделе, — ответила я, глядя в пол.

— Хорошо. Ты — мое отражение, Ева. Моя гордость. Помни об этом, когда берешь в руки инструменты. Ты не просто реставратор. Ты — женщина Волкова.

Он закончил завтрак и встал. Я поднялась следом, следуя за ним в прихожую. Здесь, в тени огромного зеркала в золоченой раме, происходил финальный акт.

Руслан подошел к консоли и открыл небольшую шкатулку из черного дерева. Внутри, на бархатной подложке, лежал он. Мой ошейник.

Это не была громоздкая БДСМ-атрибутика из дешевых порнофильмов. Это было произведение искусства. Тонкая полоска черной кожи высшей выделки с миниатюрным замком из белого золота. Никаких шипов, никаких колец. Просто клеймо. Знак того, что в этом огромном, хаотичном мире я принадлежу самому сильному человеку, которого знала.

— Подойди, — приказал он.

Я сделала шаг. Подняла подбородок, обнажая горло. Это был момент абсолютной уязвимости.

Руслан взял ошейник. Его пальцы, привыкшие к оружию и власти, действовали с ювелирной точностью. Прохладная кожа коснулась моей шеи. Щелчок замка — и я почувствовала, как круг замкнулся. Он проверил натяжение, просунув два пальца между ремешком и моей кожей.

— Тесно? — его глаза впились в мои.

— Нет, Руслан. В самый раз.

— Ты моя чистая девочка, Ева. Мой ангел. Сохрани этот свет для меня до вечера. Не разочаруй меня.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб. Это был жест покровителя, божества, снизошедшего до своей паствы. Никакой страсти — страсть будет ночью, когда он сорвет с меня этот шелк и заставит стонать его имя, срывая голос. Сейчас была только дисциплина.

Дверь за ним закрылась. Я услышала, как уехал лифт.

Только тогда я позволила себе выдохнуть. Одиночество в нашей квартире всегда ощущалось странно. С одной стороны — свобода, с другой — гнетущее ожидание его возвращения. Я подошла к зеркалу.

Глава 2

Термобумага в моих пальцах ощущалась чешуей мертвой змеи. Я сидела на полу гардеробной, среди рядов безупречно выглаженных рубашек и тяжелых кашемировых пальто, и смотрела на цифры, которые методично выжигали во мне всё то, что я называла «собой».

18:45. Вчера.
Магазин «Dark Desires».

В это время я ставила в духовку сибаса с травами, потому что Руслан написал: «Задерживаюсь на совещании с инвесторами, буду поздно, ужинай без меня, маленькая». Я тогда еще улыбнулась экрану, чувствуя вину за то, что он так много работает ради нашего благополучия. А он в это время выбирал кляп. Силиконовый. Черный.

Размер S.

Я непроизвольно коснулась своих бедер. У меня был честный XS. Вся моя одежда шилась либо на заказ, либо подгонялась в элитном ателье, чтобы сидеть как вторая кожа — ни одной лишней складки, ни одного изъяна. Та, для которой он купил этот латексный костюм, была… крупнее. Громче. Грубее.

Я вспомнила наш разговор месяц назад. Мы тогда лежали в полумраке после сессии. Руслан был нежен, его рука лениво скользила по моему позвоночнику, прослеживая каждый позвонок. Я, вдохновленная какой-то дурацкой статьей о доверии в паре, прошептала ему на ухо:
— Руслан… может, мы попробуем что-то еще? Что-то более… темное? Я видела в каталоге фиксаторы и кляпы…

Он тогда замер. Его рука остановилась, и я почувствовала, как температура в комнате словно упала на десять градусов. Он повернул меня к себе, и его взгляд был ледяным.
— Ева, — произнес он тогда тоном, не терпящим возражений. — Я надел на тебя ошейник, чтобы защитить твою чистоту. Ты для меня — храм. Я прихожу к тебе, чтобы очиститься от той грязи, в которой барахтаюсь весь день. Ты не порноактриса. Ты моя жена. Больше никогда не смей предлагать мне превратить нашу спальню в притон.

Тогда я плакала от стыда. Я чувствовала себя грязной за то, что вообще об этом подумала. Я благодарила его за то, что он хранит мою святость.

А теперь я держала в руках чек из притона.

Я медленно поднялась. Ноги были ватными, но в голове вдруг прояснилось. Это была профессиональная деформация реставратора: когда ты находишь под слоем позолоты на антикварном комоде гнилую древесину, ты не плачешь. Ты берешь инструменты и начинаешь вскрывать поверхность, чтобы понять масштаб разрушения.

Я не стала вешать пиджак. Я перенесла его к свету, под мощную лампу моей мастерской, куда зашла, заперев дверь на засов.

Подкладка из натурального шелка хранила тепло его тела, но теперь этот запах кедра и морозного воздуха казался мне маскировкой. Я начала методичный осмотр. Руслан был профессионалом в вопросах безопасности, он был бывшим спецназовцем, он знал, как зачищать следы. Но он был слишком уверен в моем послушании. Для него я была предметом интерьера. А кто прячется от мебели?

На правом лацкане, у самой кромки шва, я заметила нечто странное. Не волос. Не пятно. Крошечная, едва заметная искра. Я взяла лупу, которой обычно рассматривала кракелюры на старой краске.

Шиммер. Мелкие золотистые блестки. Я никогда не пользовалась такой косметикой — Руслан предпочитал на моем лице матовую кожу и естественность. Этот шиммер был дешевым, он кричал о ночных клубах, о липких барных стойках и быстрых ласках в туалетных кабинках.

Я прижалась лицом к ткани пиджака в районе воротника. Запах кедра отступил, и из глубины волокон выплыло оно — то самое «кондитерское» амбре. Ваниль, перемешанная с едким мускусом и запахом пота. Запах чужой женщины. Она была там. Она терлась о его плечо, она смеялась, пока он расплачивался за девайсы, которые собирался использовать на ней.

В этот момент мой телефон, оставленный на верстаке, взорвался резкой мелодией.

Я вздрогнула так, что едва не выронила пиджак. На экране высветилось фото: Руслан на фоне заката, суровый и прекрасный. Мой Хозяин. Мой личный бог.

Я сделала глубокий вдох. Реставрация требует твердой руки. Если рука дрогнет — вещь будет испорчена навсегда.
Я ответила на вызов на третьем гудке. Ровно столько, сколько требовалось по нашему негласному этикету.

— Да, Руслан, — мой голос прозвучал удивительно ровно. Навык подчинения имел свои плюсы: я умела контролировать даже дыхание.

— Ева, — его голос обволакивал, как тяжелый бархат. — Как продвигается работа над бюро? Ты не отвлекаешься?

— Нет, я как раз снимаю старый лак. Работа кропотливая, — я посмотрела на пиджак, лежащий на моем столе рядом с растворителями. — Всё идет по плану.

— Хорошо. Ты молодец. Я освобожусь раньше, чем планировал. Буду дома к восьми. Ужин должен быть легким, я не голоден. И, Ева…

Я замерла, сжимая трубку так, что побелели костяшки пальцев.
— Да?

— Жди меня в черном шелке. В том платье с открытой спиной, которое я купил тебе в Милане. И надень чулки. Сегодня я хочу видеть тебя особенно послушной.

В этих словах, которые раньше заставили бы мое тело отозваться сладкой дрожью, теперь я слышала только издевку. Он хотел видеть меня «послушной» и «чистой», чтобы смыть с себя вкус той, другой. С которой он был нежен в латексе. Которой он, возможно, уже успел вставить в рот тот самый силиконовый шарик.

— Я поняла тебя, Руслан. Я буду готова.

— Умница. До вечера.

Связь прервалась. Я стояла в тишине мастерской, где пахло древесной пылью и скипидаром. Осеннее солнце Петербурга, бледное и немощное, пробивалось сквозь пыльное окно, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе.

Я посмотрела на бюро восемнадцатого века. Чтобы вернуть ему первоначальный блеск, мне нужно было соскрести семь слоев дешевой масляной краски, которой его покрыли варвары в советское время. Семь слоев лжи. Семь лет моего брака.

Я взяла шпатель. Резким, рваным движением я провела по поверхности дерева. Стружка посыпалась на пол.

Безопасность. Вот что он мне обещал. В БДСМ-сообществе, к которому он так гордо себя причислял, безопасность — это фундамент. Доминирование — это не про избиение и не про унижение, это про ответственность за того, кто доверил тебе свою душу.

Глава 3 (Руслан)

от лица Руслана

Город в октябре напоминал разлагающийся труп атланта: серый, обветшалый, зажатый между свинцовым небом и ледяной водой Невы. Я вел свой «Гелендваген» сквозь вечерние пробки, и звук мотора, низкий и утробный, был единственным, что успокаивало мои нервы. В этом городе всё имело свою цену, свой ритм и свой протокол. Я знал их все. Я сам их создавал.

Ева была моим главным достижением. Моим шедевром.

Когда я семь лет назад вытащил её, едва живую от горя, из пыльной мастерской её отца, она была похожа на брошенную скрипку Страдивари, по которой прошлись кованым сапогом. Я не просто дал ей деньги. Я дал ей форму. Я выстроил вокруг неё периметр безопасности, о котором другие женщины могут только мечтать. В моем мире — мире ЧОПов, спецподразделений и жестких мужских контрактов — Ева была единственным местом, где не нужно было ждать удара в спину.

Моя «святая Ева». Моя чистая, хрупкая кукла.

Я бросил взгляд на свое отражение в зеркале заднего вида. Глаза сухие, взгляд тяжелый. Я любил свою жену так, как коллекционер любит полотно Рафаэля — с благоговением и страхом оставить на нем хоть малейшее пятно. Именно поэтому я никогда не приносил в наш пентхаус ту тьму, которая клокотала во мне со времен службы.

Для Евы я был защитником. Хозяином, который застегивает ошейник с нежностью ювелира. Она не знала и не должна была знать, что её «Волк» иногда испытывает потребность не в нежности, а в крови. В грязи. В криках, которые не имеют ничего общего с любовью.

Вчера, в 18:45, когда я стоял в «Dark Desires», я чувствовал себя так, словно покупал патроны для секретной миссии. Продавец, субтильный парень с татуировкой змеи на шее, узнал меня — я не в первый раз заходил за «расходным материалом».

— Кляп-шарик, силикон? Хороший выбор, Руслан Игоревич. Не травмирует челюсть при длительном использовании. И комплект фиксаторов... Желаете подарочную упаковку?

Я усмехнулся. Подарочную? Кире было плевать на упаковку. Ей нужны были только мои деньги и та жесткость, от которой она заходилась в экстазе.

Кира была антидотом. Она была всем тем, чем Ева не являлась и никогда не станет. Вульгарная, шумная, пахнущая приторным мускусом и дешевыми амбициями. Она была моим персональным сточным каналом. С ней я мог быть зверем. С ней я мог забыть о том, что я — респектабельный владелец охранного холдинга.

Я вспомнил вчерашнюю сессию. Латекс, скрипящий под моими пальцами. Вкус её помады — дешевый, химический. Её покорность была другой — не тихим принятием Евы, а жадным, грязным выпрашиванием боли.

— Пожалуйста, Хозяин... еще...

Я не чувствовал к ней ничего, кроме брезгливости. Но именно эта брезгливость и была топливом для моего либидо. Чем больше я презирал Киру, тем сильнее хотел её сломать. А потом, после всего, я шел в душ, смывал с себя этот липкий слой чужой похоти и возвращался к Еве.

Я считал это честной сделкой. Я хранил чистоту своей жены, сбрасывая пар на стороне. Я берег её святость так же неистово, как другие берегут государственные тайны. Если бы я принес свою тьму домой, Ева бы рассыпалась. Она — тончайший фарфор, реставрация которого стоит целой жизни. А Кира… Кира была пластиком. Одноразовым, заменяемым, удобным.

Вчерашний чек. Я сунул его в карман пиджака, не глядя. Досадная оплошность, но не критичная. Ева никогда не касается моих вещей без приказа. Она слишком хорошо вышколена. Она уважает мои границы так же, как уважает мой выбор ошейника для неё. Она — единственное существо в этом лживом мире, которому я доверяю на сто процентов. Именно поэтому я могу позволить себе быть слабым рядом с ней. Нет, не слабым — спокойным.

Я припарковал машину в подземном паркинге и несколько минут просто сидел в тишине, слушая, как остывает двигатель.

Нужно было переключиться. Стереть из памяти вкус латекса и вульгарные стоны Киры. Оставить зверя здесь, в бетонной коробке парковки. Домой должен войти Руслан Волков — любящий муж, защитник, опора.

Поднимаясь в лифте, я поправил узел галстука. В зеркальной поверхности металла отразился мужчина с жестким лицом, в глазах которого не было и тени раскаяния. Раскаяние — для тех, кто сомневается в своем праве. Я не сомневался. Я обеспечил Еве жизнь, о которой она не смела и мечтать. Я дал ей возможность заниматься своим искусством, не думая о хлебе насущном. Разве пара часов с грязной девкой — слишком высокая цена за её благополучие?

Я открыл дверь своим ключом.

В пентхаусе царил полумрак. Мой любимый режим. Ева знала, что я не люблю яркий свет после рабочего дня. Пахло воском, дорогим деревом и чем-то неуловимо женственным. Её запахом.

Я бросил ключи на консоль и прошел в гостиную.

Она ждала меня. Сидела в кресле, идеально прямая, руки на коленях. Черный шелк платья ложился на её бедра тяжелыми волнами, обнажая хрупкие плечи и ту самую спину, которую я готов был защищать от всего мира.

На мгновение у меня перехватило дыхание. Она была прекрасна. Такой пугающей, неземной красотой, от которой внутри всё сжималось. Мой ангел. Моя тихая пристань.

— Здравствуй, Ева, — произнес я, подходя ближе.

В её взгляде было что-то новое. Какая-то глубина, которую я не мог прочитать с ходу. Раньше она сияла обожанием, а сейчас… сейчас она была похожа на глубокое озеро под слоем льда.

— Здравствуй, Руслан, — её голос был ровным, без единой лишней ноты.

Я коснулся её щеки. Кожа была холодной, почти мраморной. Я медленно спустил руку к её шее, нащупывая пальцами кожаную полоску ошейника. Этот жест всегда действовал на меня как наркотик. Моя. Только моя. Никто больше не имеет права даже смотреть на это горло, не то что касаться его.

— Ты сегодня… необычайно тихая, — я прищурился, пытаясь поймать её мысли. — Что-то случилось в мастерской?

Она подняла на меня глаза. В них не было страха. Только какая-то странная, пугающая покорность, которую я принял за высшую стадию преданности.

Глава 4

Запах лилий в спальне был настолько густым, что казался осязаемым — белым саваном, оседающим на легкие. Руслан ушел рано, оставив на тумбочке огромный букет и бархатную коробочку, которую я даже не открыла. Цветы пахли похоронами. Нашей близости, моего доверия, той Евы, которая еще вчера верила, что ошейник на её шее — это оберег, а не инвентарный номер.

Я лежала неподвижно, глядя в потолок, где утренняя серость Петербурга рисовала причудливые тени. Тело ныло после его «страсти». Вчерашняя ночь была актом владения, методичным и тяжелым. Руслан брал меня так, словно пытался запечатать внутри моей памяти образ идеальной жены, вытеснить любые сомнения весом своего тела. Он считал, что если он заполнит меня собой до краев, во мне не останется места для вопросов.

Он ошибся. Места для вопросов не осталось — там выросла ледяная стена.

Я поднялась и подошла к зеркалу. Тонкая полоска кожи на шее выглядела как шрам. Я коснулась золотого замочка. Руслан называл это «принадлежностью», но сегодня я видела в этом только короткий поводок. Он «берег» меня. Он хранил мою «святость», как коллекционер хранит первопечатную книгу, не позволяя себе даже перелистывать страницы без перчаток. А в это время где-то в другом конце города он срывал маски, впиваясь зубами в чью-то грязную, «не святую» реальность.

— Чистая Ева, — прошептала я, и вкус этих слов на языке напомнил пепел.

Я не пошла на кухню. Я пошла в мастерскую.

Здесь, среди запахов натурального воска, скипидара и старого дерева, я чувствовала себя настоящей. В этом пространстве я была не «сабмиссивной женой Волкова», а мастером. Здесь я решала, какой слой краски заслуживает жизни, а какой — полного уничтожения.

На верстаке стоял комод эпохи раннего классицизма. Его когда-то варварски покрыли несколькими слоями масляной краски, превратив изящную вещь в уродливый куб. Я взяла скребок. Мои движения были медленными, почти нежными, но за этой нежностью скрывалась беспощадная сталь.

Скрииип.

Тонкая стружка фальшивой белизны завилась кольцом и упала на пол. Под ней обнажилась серая патина — следы времени, которое пытались скрыть.

Моя жизнь была точно таким же комодом. Руслан наносил слой за слоем: «безопасность», «статус», «любовь», «преданность». И я верила, что эта белизна и есть моя суть. Я не замечала, что под ней я задыхаюсь, превращаясь в предмет интерьера, который удобно вписывается в его картину мира.

В памяти всплывали его «командировки». Поездка в Москву на три дня в прошлом месяце. Совещание в порту на прошлых выходных. «Сложный объект» в Выборге. Раньше я видела в этом его мужскую силу, его бремя. Сейчас я видела в этом кракелюры. Трещины, сквозь которые проглядывал запах дешевого мускуса и блестки шиммера.

Я отложила скребок и вытерла руки ветошью. Реставрация — это прежде всего аналитика. Чтобы понять, как восстановить структуру, нужно знать глубину повреждения.

Я вышла из мастерской и направилась в его святая святых — кабинет.

Руслан был параноиком в вопросах безопасности внешнего контура. Бронированные двери, камеры, сложнейшие пароли на рабочих серверах. Но внутри дома он расслаблялся. Он считал меня «цифровым мамонтом». Для него я была женщиной, которая до сих пор предпочитает бумажные книги и ручную полировку дерева. Он верил, что мой мозг не приспособлен для взлома его личного пространства.

В его массивном столе из мореного дуба был потайной ящик. Я знала о нем случайно — увидела однажды, как Руслан убирал туда документы. Он не прятал его от меня специально, он просто… не считал меня угрозой.

Я нажала на скрытую панель. Ящик выехал с едва слышным шелестом.

Среди старых флешек и наградных знаков лежал планшет. Его старый iPad Pro, который он когда-то отдал мне для эскизов, а потом, когда купил новую модель, забрал «почистить» и бросил здесь.

Я нажала на кнопку включения. Экран вспыхнул, ослепив меня в полумраке кабинета.
Пароль.
Я ввела дату нашей свадьбы. Не подошло.
Я ввела дату его первого боевого выхода, которую он как-то упомянул в минуту редкого откровения.
Доступ разрешен.

Руслан был предсказуем в своем романтизме силы.

Планшет был синхронизирован с его основным облачным хранилищем. Он забыл отключить привязку. Для него это был просто кусок пластика и стекла, пылящийся в ящике. Для меня это был ключ от его преисподней.

Я открыла приложение «Локатор».

Карта Петербурга расцвела перед глазами паутиной маршрутов. Мой палец дрожал, когда я начала листать историю перемещений за последний месяц.
Пентхаус на Крестовском. Офис на Литейном. Фитнес-центр. И…
Красная точка, всплывающая с пугающей регулярностью.

Элитный жилой комплекс «Привилегия». Другой берег. Закрытая территория, мраморные холлы, полная анонимность.

Он был там вчера. С 18:30 до 23:00. Именно в то время, когда был куплен кляп.

Я зашла в папку «Фото». Руслан никогда не делал селфи, он презирал самолюбование. Но он был охотником. А охотники любят фиксировать трофеи.

В скрытом альбоме не было лиц. Только фрагменты.
Чьи-то пальцы с вульгарным неоновым маникюром, впившиеся в кожаную обивку его «Гелендвагена».
Край латексного белья — того самого, из чека — на фоне панорамного окна, выходящего на Малую Невку.
И видео. Короткое, всего семь секунд.

Я нажала «Play», затаив дыхание.

Звук был приглушенным, но я узнала его. Его тяжелое, властное дыхание. В кадре была спина женщины. Она стояла на четвереньках, её руки были стянуты за спиной теми самыми фиксаторами. На её шее был ошейник. Такой же, как у меня, но дешевле, грубее. Руслан зашел в кадр, его рука — та самая рука, которая сегодня утром ласкала мои волосы — грубо схватила её за подбородок.
— Молчи, — приказал он.
И она замолчала. А потом он вставил ей в рот черный шар.

Я закрыла рот ладонью, чтобы не закричать. Внутри меня что-то окончательно треснуло. Это не было «стекло», это был фундамент.

Глава 5

Отражение в зеркале гардеробной смотрело на меня с немым укором. Идеальная укладка, фарфоровая кожа, шелковый халат — всё это было униформой, которую я носила семь лет. Униформой счастливой жены, чей мир ограничен золотой клеткой. Но сегодня я должна была сбросить эту кожу.

Я зашла в самую дальнюю секцию шкафа, туда, куда Руслан никогда не заглядывал. Там, в чехле из плотного полиэтилена, висело мое старое пальто. Серое, шерстяное, купленное на распродаже в Милане еще до знакомства с Волковым, когда я была просто талантливой студенткой-реставратором, считающей каждый евро.

Я достала его. Оно пахло пылью и прошлой жизнью — жизнью, где я была свободна, пусть и бедна.

Снимать ошейник я не стала. Не имела права по Протоколу, да и не хотела. Сейчас, под жесткой шерстью водолазки, он жег кожу, напоминая мне о цели моей вылазки. Я натянула черные джинсы, которые не носила года три, грубые ботинки на плоской подошве и то самое серое пальто, которое делало меня похожей на тысячи других петербурженок — уставших, спешащих, незаметных.

Волосы я убрала под простой вязаный шарф. Никакого макияжа. Никакого парфюма. Только запах моей решимости, который, к счастью, был неосязаем.

Мой телефон — последняя модель iPhone, подарок мужа на годовщину, нашпигованный программами слежения, — остался лежать на прикроватной тумбочке. Я подключила его к зарядке. Для системы безопасности «Волков Групп» я сейчас находилась дома, вероятно, читала книгу или спала.

Я вышла из квартиры, аккуратно закрыв дверь. Спускаться на лифте в подземный паркинг было нельзя — там камеры. Я вышла через парадную, кивнув консьержу. Он даже не сразу узнал меня в этом наряде, лишь скользнул равнодушным взглядом.

На улице моросил мелкий, противный дождь — вечный спутник петербургской осени. Я прошла два квартала пешком, чувствуя, как влага оседает на лице. Это было странное ощущение: я привыкла смотреть на этот город через тонированное стекло автомобиля или панорамное окно пентхауса. Теперь я была частью его серой массы.

Такси «Эконом» — раздолбанный желтый седан с запахом дешевого ароматизатора «Елочка» и табака — ждало меня у аптеки.

— Куда едем? — буркнул водитель, не поворачивая головы.

— Леонтьевский мыс, жилой комплекс «Привилегия», — ответила я, стараясь изменить голос. — Но не к главному въезду. Остановитесь на набережной, напротив.

Мы тронулись. Город мелькал за грязным стеклом: мокрый асфальт, серые фасады, люди под зонтами. Я смотрела на них и думала: знают ли их мужья, где они сейчас? Или они тоже живут в счастливом неведении, считая свои браки нерушимыми крепостями?

Руслан всегда говорил, что не любит Петроградку и острова из-за пробок. «Там не продохнуть, Ева. Логистика ужасная». Ложь. Теперь я понимала: он не любил этот район, потому что это была его охотничья территория. Он не хотел, чтобы я случайно оказалась там, где он сбрасывал маску добропорядочного мужа.

Мы подъехали через сорок минут. Я расплатилась наличными, которые взяла из своей личной заначки в мастерской, и вышла под дождь.

ЖК «Привилегия» возвышался над водой как неприступный форт. Стекло, бетон, дорогие яхты, пришвартованные у частной набережной. Здесь пахло деньгами и тайной. Идеальное место для греха, который можно себе позволить.

Я нашла скамейку в сквере через дорогу. Отсюда отлично просматривался въезд на территорию и гостевая парковка. Я подняла воротник пальто, втянула голову в плечи и превратилась в камень.

Началось ожидание.

Первый час прошел в лихорадочном ознобе. Адреналин, который гнал меня вперед, начал отступать, уступая место холоду. Ветер с залива пробирал до костей. Я чувствовала, как немеют пальцы ног в ботинках, но не смела двигаться.

Я изучала фасад здания. Пыталась угадать, в каком из этих темных окон сейчас находится мой муж. Что он делает? Пьет кофе? Или, может быть, стоит на коленях перед другой, как он любил ставить меня? Нет, Руслан — Доминант. Он никогда не опустится. Значит, на коленях стоит она.

Мысль об этом полоснула по сердцу тупым ножом. Ревность? Нет. Это была не ревность. Это было чувство профессионала, который видит грубую подделку своей работы.

На второй час дождь усилился. Вода стекала по шарфу за шиворот. Я смотрела на часы на фасаде соседнего здания. 14:15. Время его «совещания с партнерами из Москвы» должно было закончиться через час. Если верить геолокации, которую я вытащила из планшета, он обычно уезжал отсюда около трех.

Мимо проходили люди. Молодые мамы с колясками, курьеры с огромными рюкзаками, мужчины в дорогих пальто. Никто не обращал внимания на серую фигуру на мокрой скамейке. Я стала невидимкой. Именно этого я и хотела.

В 14:50 ворота комплекса бесшумно отъехали в сторону.

Мое сердце сбилось с ритма, ударившись о ребра.

Черный «Гелендваген» с номерами «001» медленно выкатился на набережную. Машина Руслана. Зверь, которого я знала так же хорошо, как и его владельца. Брутальный, квадратный, подавляющий.

Он не уехал сразу. Машина свернула к гостевой парковке перед рестораном, который находился в том же комплексе. Руслан заглушил мотор и вышел.

Я затаила дыхание.

Даже отсюда, с расстояния пятидесяти метров, я видела, как он изменился.
Дома Руслан двигался сдержанно, с достоинством патриарха. Здесь же его движения были размашистыми, хищными. Он был без галстука, верхняя пуговица рубашки расстегнута, рукава закатаны. Он выглядел моложе. И опаснее.

Он обошел машину и открыл пассажирскую дверь.

Из подъезда, цокая каблуками по мокрой брусчатке, выпорхнула она.

Я прищурилась, жалея, что не взяла бинокль. Но даже так образ складывался в единую, кричащую картинку.
Яркая, кислотно-желтая куртка, слишком короткая для такой погоды. Узкие кожаные брюки, обтягивающие бедра так, что это граничило с порнографией. Волосы — выбеленный блонд, собранный в высокий хвост, который мотался из стороны в сторону, когда она крутила головой.

Глава 6

Свечи в серебряных канделябрах плавились медленно, роняя тяжелые, прозрачные слезы на скатерть. Я смотрела на этот воск и думала о том, что он похож на время. Оно текло, застывало причудливыми формами, и его больше нельзя было вернуть в прежнее состояние.

Восемь ноль-ноль.

Щелчок замка входной двери прозвучал как выстрел стартового пистолета.

Я стояла на коленях в центре гостиной, как и планировала. На мне было то самое черное шелковое платье с открытой спиной, которое он требовал. Чулки сжимали бедра, ошейник холодил шею. Я была идеальной декорацией для его спектакля. Но если раньше мое сердце в этот момент замирало от трепета и любви, то теперь оно билось ровно, глухо, словно метроном, отсчитывающий секунды до взрыва.

Шаги. Тяжелые, уверенные. Шаги хозяина жизни, который только что вернулся с удачной охоты.

Руслан вошел в гостиную. Он уже снял пиджак и галстук, оставшись в белоснежной сорочке, расстегнутой на две верхние пуговицы. Закатанные рукава обнажали сильные предплечья, покрытые темными волосками. Он выглядел… пугающе свежим.

Никакой усталости после «сложных переговоров». Никакой тяжести дня. Он сиял той особой, сытой энергией мужчины, который только что получил всё, что хотел.

Он остановился передо мной, и его взгляд — цепкий, оценивающий — прошелся по моей фигуре сверху вниз. Я знала этот взгляд. Так он смотрел на годовые отчеты, когда прибыль превышала ожидания.

— Здравствуй, Ева, — его голос был мягким, бархатным.

— Здравствуй, Руслан.

Он протянул руку и коснулся моей макушки. Жест покровителя. Патриарха. Я заставила себя не дернуться, хотя кожа под волосами мгновенно покрылась мурашками отвращения.

— Встань, — скомандовал он.

Я поднялась. Платье скользнуло по ногам, как вторая кожа. Я старалась дышать через раз, чтобы не выдать того шторма, что бушевал внутри. Я смотрела на уровень его подбородка — идеальная точка для покорной жены.

Руслан шагнул ко мне вплотную и обнял.

И вот тут меня накрыло.

Я ожидала запаха его парфюма. Ожидала, может быть, остаточных нот того дешевого мускуса, который я почувствовала на улице. Но Руслан был профессионалом.

От него пахло сандалом и стерильной чистотой.

Запах геля для душа из фитнес-клуба или той самой квартиры в «Привилегии». Он смыл с себя Киру. Он тщательно, методично стер с кожи её пот, её слюну, её запах. Он подготовился к встрече со своей «святыней».

Этот запах чистоты ударил по мне сильнее, чем вонь измены. Это был запах цинизма. Он считал меня настолько стерильной, что даже побоялся принести домой молекулу чужой грязи.

— Ты сегодня превзошла себя, — прошептал он мне в висок, касаясь губами уха. — Черный шелк… Я знал, что тебе пойдет покорность.

Я почувствовала, как его ладони скользнули по моей спине, оглаживая позвоночник. Те самые ладони, которые три часа назад сжимали задницу девицы в дешевом латексе.

Меня затошнило. Физически. Желчь подступила к горлу, и мне пришлось сглотнуть, чтобы не испортить сцену.

— Ужин готов, Руслан, — мой голос прозвучал глухо, но он принял это за волнение. — Стейки. Medium rare, как ты любишь.

Он отстранился, заглядывая мне в глаза. Я включила режим «зеркало»: пустой, преданный взгляд, легкая полуулыбка.

— Ты чудо, Ева. Я зверски голоден.

«Конечно, ты голоден, — подумала я, следуя за ним на кухню. — Секс на стороне всегда разжигает аппетит».

***

Мы сели за стол.

Свет был приглушен, мерцание свечей отражалось в бокале с водой — я не пила вина, мне нужна была трезвая голова. Руслан же налил себе виски.

Я наблюдала за тем, как он ест.

Раньше я любила смотреть на это. Мне нравилась его манера: уверенная, немного грубая, мужская. То, как он разрезал мясо ножом, как отправлял куски в рот, как его челюсти двигались, пережевывая пищу. Я видела в этом силу.

Сегодня я видела хищника, дорывающего падаль.

Кровь от стейка растекалась по белой тарелке. Руслан ел с аппетитом, который казался мне оскорбительным.

— Как прошло совещание? — спросила я, разрезая свой лист салата на микроскопические части. — Ты говорил, партнеры из Москвы сложные.

Он даже не запнулся. Ложь лилась из него так же естественно, как виски в стакан.

— Утомительно, — он откинулся на спинку стула, промокнув губы салфеткой. — Ковалев снова пытался продавить свои условия по логистике. Пришлось жестко поставить его на место. Мы просидели в переговорной четыре часа, даже окна не открывали. Духота страшная.

Я кивнула, изображая сочувствие.

— Ты устал, наверное.

— Есть немного. Но результат того стоил. Я выбил для нас лучшие условия. Всё ради семьи, Ева. Всё ради нас.

«Ради нас».

Я посмотрела на его шею. Воротник рубашки был расстегнут. И там, чуть выше ключицы, с левой стороны, я увидела это.

Маленькое, едва заметное красное пятнышко.

Это был не засос — Руслан бы такого не допустил. Это была потертость. След от чего-то жесткого. Может быть, от молнии той самой желтой куртки Киры, когда она висла на нем? Или от дешевого ошейника с клепками, который царапнул его кожу в порыве страсти?

Он не заметил. Он смыл запах, но пропустил улику.

— У тебя здесь… — я подняла руку, но остановила её в воздухе.

— Что? — он напрягся, рука с вилкой замерла.

— Нитка, — солгала я, опуская руку. — Показалось.

Он расслабился. Доел мясо, выпил остатки виски и посмотрел на меня с тем самым выражением, которое я знала наизусть. Сытость сменялась новой жаждой.

— Спасибо, Ева. Это было великолепно. Но теперь…

Он встал, обошел стол и протянул мне руку.

— Пойдем в гостиную. Я хочу расслабиться. И я хочу почувствовать твою благодарность.

Слово «благодарность» ударило меня под дых.

Благодарность. За что? За ложь? За риск заразиться чем-нибудь от его уличной девки? За то, что он превратил меня в посмешище?

Я встала. Мои ноги были ватными. Тело, которое годами было настроено на подчинение этому мужчине, вдруг дало сбой. Мышцы окаменели. Каждый шаг давался с трудом, словно я шла сквозь болото.

Глава 7 (Руслан)

Одиночество в постели ощущалось как технический сбой. Нарушение геометрии пространства. Я проснулся ровно в шесть тридцать, по привычке протянул руку вправо, ожидая ощутить теплое, податливое тело Евы, но мои пальцы скользнули по холодной простыне.

Пусто.

Я лежал несколько секунд, глядя в потолок, где играли серые тени петербургского утра. В груди ворочалось глухое раздражение. В моем доме, в моей крепости, где каждый винтик был смазан и подчинен единому механизму, произошла поломка. И имя этой поломке было Ева.

Вчерашний вечер был фарсом. Её «мигрень», её дрожащие руки, этот нелепый отказ… Я был уверен, что за ночь она перебесится. Что утром я найду её у двери нашей спальни, виноватую, готовую вымаливать прощение за то, что посмела отвергнуть своего мужчину.

Я встал, чувствуя, как вчерашняя неудовлетворенность тянет мышцы. Я не получил разрядки. Мой зверь, которого я так тщательно кормил властью и контролем, остался голодным.

Я вышел в коридор. Тишина. Ни звука кофемашины, ни шороха её шагов.

Дверь в гостевую комнату была приоткрыта. Я толкнул её ладонью, входя внутрь с чувством хозяина, который пришел проверить нерадивого питомца.

Ева не спала. Она сидела в кресле у окна, подтянув ноги к груди. На ней были простые джинсы и какая-то бесформенная серая кофта, которую я, кажется, видел на ней еще до свадьбы. Она смотрела на улицу, где ветер гнал по асфальту мокрые листья.

Но мой взгляд зацепился не за неё.

На прикроватной тумбочке, рядом с нелепой лампой из «Икеи», лежал он.
Ошейник.
Свернутый в аккуратное кольцо, поблескивающий золотым замком. Словно мертвая змея, сбросившая кожу.

Я замер. Кровь прилила к вискам.

По нашему Протоколу, снимать ошейник без моего разрешения было строжайшим табу. Это было равносильно тому, что солдат бросает оружие и уходит с поста. Это было дезертирство.

— Ты сняла его, — мой голос прозвучал в тишине комнаты сухо и жестко, как треск ломающейся ветки.

Ева медленно повернула голову. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд… В нем не было страха. В нем было какое-то стеклянное равнодушие, от которого мне стало не по себе. Словно она смотрела не на меня, а сквозь меня — на обои за моей спиной.

— Он давил мне на горло, Руслан, — тихо произнесла она. — Мне было трудно дышать.

— Давил? — я усмехнулся, делая шаг к тумбочке. — Семь лет он был тебе впору, а сегодня вдруг начал давить?

Я взял полоску кожи в руки. Она была теплой. Я сжал её в кулаке, чувствуя знакомую фактуру. Мой первый порыв был предсказуем: подойти к ней, поднять за подбородок и застегнуть замок обратно. Жестко. До щелчка. Чтобы она вспомнила, кому принадлежит её дыхание.

Но я остановился.

Если я сделаю это сейчас, силой, я признаю, что её демарш имеет значение. Я покажу, что меня задело её поведение. А Хозяин не обижается на капризы сабмиссива. Хозяин наказывает.

И лучшим наказанием будет лишение статуса.

— Хорошо, — я небрежно бросил ошейник обратно на тумбочку. Он стукнулся о дерево с глухим звуком. — Если тебе трудно дышать, ходи без него. Ходи голой, Ева. Без моей защиты. Без знака, что ты — моя. Посмотрим, как быстро ты почувствуешь холод.

Она ничего не ответила. Просто отвернулась обратно к окну. Эта покорность, граничащая с апатией, начала меня бесить. Раньше, если я повышал голос, она вздрагивала. Сейчас она была похожа на манекен, из которого выпустили воздух.

— Кофе, — бросил я, разворачиваясь. — Через десять минут. И приведи себя в порядок. Ты выглядишь как беженка.

***

На кухне царила атмосфера морга. Стерильно, холодно и тихо.

Ева двигалась механически. Она поставила передо мной чашку эспрессо, но не опустилась на колени. Она даже не посмотрела на меня. Просто поставила чашку и отошла к раковине, начиная мыть и без того чистый стакан.

Я пил кофе, чувствуя, как горечь оседает на языке.

— Как твоя «мигрень»? — спросил я, не скрывая сарказма. — Прошла, как только я ушел из комнаты?

— Легче, — ответила она, не оборачиваясь. — Но мне нужно время.

— Время на что? На то, чтобы вспомнить свои обязанности?

Она замерла. Вода из крана продолжала шуметь, заглушая тишину.

— На то, чтобы прийти в себя, Руслан. Я просто устала.

Я посмотрел на её спину, обтянутую дешевой серой шерстью. Устала. От чего? От жизни в золотой клетке? От того, что ей не нужно думать о деньгах, о безопасности, о завтрашнем дне? Она живет в мире, который я построил для неё своими руками, выгрызая место под солнцем зубами. А она «устала».

Женщины. Вечные гормональные качели.

— Я сегодня буду поздно, — сказал я, вставая. — У меня встреча с аудиторами.

Это была ложь, но ложь необходимая. Ева не повернулась, чтобы проводить меня взглядом.

— Хорошо.

Я вышел из кухни, чувствуя, как во мне нарастает желание что-нибудь разбить. Или кого-нибудь сломать. Моя идеальная кукла дала сбой, и это выводило из равновесия. Но я был уверен: это временно. Она посидит пару дней в своей депрессии, поймет, что без моего внимания она — пустое место, и приползет сама. С ошейником в зубах.

Я вышел из квартиры, громко хлопнув дверью. Пусть этот звук останется с ней в пустой квартире.

***

По дороге в офис я гнал машину агрессивнее обычного. Подрезал, резко перестраивался. Город стоял в пробках, и этот паралич движения раздражал меня еще больше.

Я достал планшет и подключился к камерам наблюдения в пентхаусе.

Картинка загрузилась. Гостиная пуста. Кухня пуста.
Я переключил камеру на коридор.
Ева вышла из спальни. Она была одета в то же серое пальто, в котором я видел ее вчера в гардеробной. Бесформенное, дешевое, убогое. Она замотала шею каким-то вязаным шарфом, скрывая отсутствие ошейника.

Я скривился. Она выглядела как серая мышь. Как среднестатистическая женщина из метро, у которой ипотека, двое детей и муж-алкоголик. Куда делась моя королева в шелках?

Глава 8

Такси «Эконом» класса пахло дешевым табаком и безысходностью. Водитель, хмурый мужчина с трехдневной щетиной, всю дорогу слушал какое-то заунывное радио, где обсуждали пробки и цены на бензин. Я смотрела в окно, на размытые дождем огни Петербурга, и думала о том, что этот запах мне сейчас ближе, чем стерильный аромат нашего пентхауса. В нем была правда. Грубая, неприятная, но правда.

Мы свернули с Каменноостровского проспекта в лабиринт узких улочек Петроградской стороны. Здесь, среди старых доходных домов с лепниной и дворов-колодцев, прятался «Velvet».

Это место не имело вывески. Лишь тяжелая дубовая дверь с кованой ручкой и неприметная камера наблюдения, чей красный глаз смотрел прямо в душу. Восемь лет назад я стояла здесь же, дрожа от страха и предвкушения. Тогда я пришла сюда, чтобы научиться быть идеальной для Руслана. Я хотела понять его мир, его фетиши, его потребность во власти. Я хотела стать глиной в его руках.

Сегодня я вернулась, чтобы научиться быть камнем, о который он сломает зубы.

Я расплатилась и вышла под дождь. Мое серое пальто промокло на плечах, но мне было все равно. Я подошла к двери и нажала кнопку звонка.

Щелчок интеркома.
— Закрытый клуб. Вход только по картам, — раздался механический голос охранника.

— Мне нужна Марго, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Скажите, что пришла Ева. Ева Волкова.

Тишина. Камера жужжала, фокусируясь на моем лице, лишенном макияжа, на моем дешевом шарфе. Я понимала, как выгляжу. Не как жена олигарха и VIP-клиентка, а как городская сумасшедшая.

— Ждите.

Прошла минута. Две. Я уже начала думать, что меня не пустят, что этот мир тоже закрыл передо мной двери, как вдруг замок щелкнул. Тяжелая створка подалась внутрь.

На пороге стоял шкафоподобный мужчина в черном костюме. Он смерил меня взглядом, полным профессионального подозрения, но посторонился.

— Маргарита Львовна ждет вас в «Красном кабинете».

Я переступила порог.

Запах ударил в ноздри мгновенно. Это был особый аромат «Velvet»: смесь дорогой кожи, сандаловых палочек, воска и едва уловимого, острого запаха адреналина. Раньше этот запах вызывал у меня сладкое томление внизу живота. Я ассоциировала его с безопасностью, с игрой, где правила защищают тебя надежнее брони.

Теперь он пах как операционная перед ампутацией.

Я прошла по коридору, устланному мягким ковром, заглушающим шаги. На стенах висели черно-белые фотографии — эстетика связывания, шибари, фрагменты тел. Никакой пошлости, только искусство линий и узлов.

«Красный кабинет» был святая святых Марго.

Я постучала и, не дожидаясь ответа, вошла.

Марго сидела в глубоком винтажном кресле, держа в руке бокал с янтарной жидкостью. Ей было за пятьдесят, но возраст для таких женщин — это не цифра, а звание. Статная, с идеально прямой спиной, короткой стрижкой пепельного цвета и взглядом, который мог, кажется, резать стекло. На ней был строгий брючный костюм из темно-бордового бархата.

Она не встала. Лишь повела рукой, приглашая войти.

— Ева, — ее голос был низким, глубоким, с легкой хрипотцой курильщицы. — Давно не виделись. Я уж думала, твой Волк окончательно запер тебя в башне.

Я закрыла за собой дверь, отрезая нас от остального мира.

— Здравствуй, Марго.

Она внимательно посмотрела на меня. Ее взгляд скользнул по мокрому пальто, по дешевым ботинкам и остановился на шее, замотанной шарфом.

— Выглядишь… аутентично, — усмехнулась она, но в глазах не было насмешки, только сканирование. — Садись. Коньяк?

— Да. Двойной.

Бровь Марго взлетела вверх. Ева Волкова никогда не пила крепкий алкоголь. Ева Волкова пила воду с лимоном или, в крайнем случае, сухое белое.

— Значит, дело дрянь, — констатировала она, поднимаясь, чтобы налить мне выпить.

Я села в кресло напротив. Стянула с себя мокрый шарф и бросила его на подлокотник. Потом расстегнула пальто.

Марго поставила передо мной бокал и села обратно. Она посмотрела на мою обнаженную шею. На то место, где семь лет красовался ошейник, который мы выбирали вместе с ней.

Теперь там была пустота.

— Где он? — спросила она тихо.

— На тумбочке в гостевой спальне, — я сделала большой глоток. Коньяк обжег горло, но этот огонь был живительным. — Я сняла его.

— Сама?

— Сама.

Марго откинулась на спинку кресла, крутя бокал в пальцах.

— Руслан знает?

— Знает. Он решил, что это мой каприз. Женская истерика.

— А это не каприз?

Я посмотрела ей прямо в глаза.

— У него есть другая, Марго.

В комнате повисла тишина. Она была плотной, вязкой. Марго не ахнула, не всплеснула руками. В ее профессии человеческие пороки были ежедневной рутиной. Но я видела, как ее зрачки сузились.

— Продолжай.

И я рассказала всё.
Я говорила сухо, четко, словно зачитывала отчет о состоянии поврежденной мебели. Чек из «Dark Desires». Латекс. Кляп. Элитный ЖК «Привилегия». Желтая куртка. Дешевый смех.

И ошейник.

— Красный кожзам, — произнесла я, чувствуя, как внутри снова поднимается волна тошноты. — С клепками. Как на собаке из подворотни. И он трогал ее так… словно покупал кусок мяса на рынке. А потом приехал домой, пахнущий мылом, и потребовал «благодарности».

Марго слушала, не перебивая. Ее лицо оставалось непроницаемым, но пальцы, сжимающие ножку бокала, побелели.

Когда я закончила, она допила свой коньяк одним глотком и с грохотом поставила бокал на столик.

— Идиот, — выплюнула она.

Это было не то слово, которое я ожидала. «Сволочь», «предатель» — да. Но «идиот»?

— Он нарушил Этнику, Ева, — Марго встала и прошлась по кабинету. Ее бархатный костюм ловил отблески ламп. — Он нарушил базовый принцип. Безопасность. Разумность. Добровольность. Мы учим Верхних, что власть — это ответственность. Что сабмиссив отдает свою волю в обмен на защиту. А он? Он создал угрозу. Физическую. Моральную.

Глава 9

Шум воды за стеной ванной комнаты звучал для меня как обратный отсчет. Секундная стрелка в моей голове отбивала ритм: тик-так, Ева, тик-так.

Руслан был предсказуем в своих утренних ритуалах. Ровно семь минут под горячим душем, две минуты на бритье, три — на то, чтобы вытереться и нанести лосьон. У меня было узкое окно возможностей, и если бы я замешкалась хоть на мгновение, мой план рухнул бы, едва начавшись.

Я стояла в прихожей перед его спортивной сумкой. Черная кожа «Bottega Veneta», мягкая, дорогая, хранящая запах спортзала и… его секретов. Вчера он небрежно бросил её здесь, уверенный, что его «святая» жена никогда не посмеет сунуть нос в личные вещи Хозяина.

Мои пальцы легли на холодную «собачку» молнии.
Вжик.
Звук показался мне оглушительным, словно я разорвала ткань мироздания. Я замерла, прислушиваясь. Шум воды не прекратился. Он все еще там, смывает с себя сон, готовясь к новому дню, в котором мне отведена роль мебели, а Кире — роль мяса.

Я распахнула сумку. Сверху лежало сменное белье, чистое полотенце, бутылка с изотоником. Я действовала быстро, почти грубо, отшвыривая вещи в сторону. Где-то здесь, во внутреннем кармане, должен быть дубликат. Марго сказала, что мужчины прячут тайны там, где, по их мнению, женщинам будет скучно или противно искать. В грязных носках или спортивном инвентаре.

Я просунула руку во внутренний карман на молнии. Пальцы наткнулись на что-то твердое и холодное.
Не брелок. Просто связка.

Я вытащила их на свет. Два ключа. Один — длинный, сувальдный, явно от сейфового замка. Второй — магнитная «таблетка» для домофона элитного комплекса.

Они лежали в моей ладони, тяжелые и чужие. Ключи от преисподней.

В этот момент шум воды стих.

Сердце пропустило удар и рухнуло куда-то в желудок. В квартире воцарилась звенящая тишина. Я представила, как Руслан стоит сейчас в душевой кабине, тянется к крану, прислушивается… Если он выйдет сейчас, если просто откроет дверь, чтобы взять полотенце — мне конец. Я стою над его раскрытой сумкой, как пойманная за руку воровка.

— Ева? — донеслось из-за двери. Глухо, но отчетливо.

Меня сковал паралич. Горло перехватило спазмом. Он почувствовал? Услышал шорох молнии?

— Ева, где мой черный свитшот? — голос был спокойным, будничным. Он просто спрашивал про одежду.

Я выдохнула, чувствуя, как по спине течет холодный пот.

— В стирке, Руслан! — крикнула я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я положу тебе серый!

Пауза. Секунда, показавшаяся вечностью.

— Хорошо.

Снова зашумела вода. Он включил её, чтобы смыть пену.

Я сунула ключи в глубокий карман своего домашнего халата. Быстро, трясущимися руками, я вернула вещи в сумке на свои места. Полотенце — сверху, бутылка — сбоку. Застегнула молнию.

Когда дверь ванной открылась и Руслан вышел, окутанный клубами пара, я уже стояла у кофемашины, спиной к нему.

— Доброе утро, — он подошел сзади, обнял меня за талию. Его кожа была горячей и влажной, от него пахло сандалом и ментолом.

Я заставила себя не дернуться. Ключи в кармане жгли бедро, словно раскаленные угли.

— Доброе утро, — отозвалась я, нажимая кнопку пуска. Кофемашина зажужжала, заглушая бешеный стук моего сердца.

Руслан поцеловал меня в шею — туда, где раньше был ошейник. Теперь там была голая кожа, и я почувствовала, как его губы скривились в едва заметной усмешке. Он все еще наказывал меня своим пренебрежением, даже не подозревая, что я только что украла у него право на безопасность.

— Я сегодня буду поздно, — сказал он, беря чашку. — Не жди.

— Я знаю, — я повернулась и посмотрела ему прямо в глаза. Мой взгляд был ясным, преданным, пустым. Взгляд идеальной куклы. — Хорошего дня, Руслан.

Он допил кофе одним глотком, взял сумку — ту самую сумку! — и вышел.

Как только дверь за ним захлопнулась, я сползла по кухонному фасаду на пол. Меня трясло. Я достала ключи и сжала их в кулаке до боли, до белых костяшек.

Первый этап пройден. Теперь пути назад нет.

***

ЖК «Привилегия» на Леонтьевском мысу встретил меня неприветливым серым небом и ветром с залива, который пытался сорвать капюшон моего пальто. Я снова была в образе «невидимки» — серое, невзрачное, дешевое. Но теперь в моем кармане лежал пропуск в чужую жизнь.

Я подошла к калитке для пешеходов. Приложила магнитный ключ к считывателю.
Пик.
Зеленый огонек.

Ворота открылись с мягким жужжанием. Никаких вопросов, никакой охраны. Умный дом пустил меня внутрь, признав за «свою».

Я прошла по ухоженной территории, мимо детской площадки, где гуляли няни с детьми, мимо набережной с пришвартованными яхтами. Здесь пахло большими деньгами и ледяным спокойствием. Люди, живущие здесь, верили, что стены и заборы защитят их от грязи внешнего мира. Руслан верил в то же самое.

Парадная была похожа на лобби пятизвездочного отеля. Мрамор, зеркала, консьерж, который даже не поднял головы, увлеченный чем-то в мониторе. Я уверенно прошла к лифтам.

Этаж седьмой. Квартира 74.

Я стояла перед тяжелой дверью из темного дерева. На ней не было номера, только глазок. Мои руки больше не дрожали. Внутри наступило то странное спокойствие, которое бывает у хирурга перед тем, как сделать первый разрез. Или у патологоанатома.

Я вставила длинный ключ в замок. Два оборота. Мягкий, маслянистый щелчок механизма.

Дверь подалась внутрь.

Я переступила порог и оказалась в Зазеркалье.

Я ожидала увидеть квартиру. Может быть, холостяцкую берлогу с разбросанными носками или уютное гнездышко для любовных утех с плюшевыми пледами. Но то, что я увидела, заставило меня остановиться и прикрыть рот ладонью.

Это была не квартира. Это была операционная.

Огромное пространство студии было залито холодным светом из панорамных окон, выходящих на воду. Стены — серый бетон и черное стекло. Пол — наливной, глянцевый, в котором отражалось свинцовое небо.

Глава 10

Свет из гардеробной упал на пол узкой, расширяющейся полосой, разрезая полумрак гостиной, словно скальпель хирурга разрезает гнилую плоть. Я сделала шаг вперед.

Мое серое пальто, пропитанное сыростью петербургской осени, казалось чужеродным элементом в этом храме черного глянца и стерильного разврата. Я чувствовала себя призраком, явившимся на чужой праздник жизни, чтобы объявить, что вечеринка окончена. Навсегда.

Руслан стоял ко мне вполоборота. Его правая рука с зажатым в ней гибким стеком была занесена для удара. Мышцы на его спине, мокрой от пота, бугрились, напряженные до предела. Он был похож на античную статую, изваянную не из мрамора, а из греха и ярости.

Он услышал щелчок двери. Я видела, как его тело замерло. Инстинкт хищника сработал быстрее мысли: он почувствовал присутствие чужака на своей территории.

Он начал поворачивать голову. Медленно. Словно ржавый механизм, который сопротивляется движению.

Сначала я увидела его профиль. Искаженный гримасой наслаждения, перемешанного с агрессией. Рот приоткрыт, жадно ловя воздух. На виске бьется вена. Но по мере того, как его взгляд смещался в мою сторону, выражение лица менялось.

Это была трансформация, которую стоило запечатлеть в учебниках по психиатрии.

Экстаз сменился недоумением. Недоумение — неверием. Неверие — животным, первобытным ужасом.

Наши взгляды встретились.

В комнате повисла тишина. Такая плотная, ватная, что, казалось, ее можно потрогать руками. Исчез гул вентиляции, шум города за окном, даже всхлипывания Киры, привязанной к креслу, стихли, словно кто-то нажал кнопку «Mute» на пульте управления вселенной.

Руслан смотрел на меня, и я видела, как в его мозгу происходит короткое замыкание.

Он видел Еву. Свою Еву.
Ту самую «чистую девочку», которую он оставил утром дома с чашкой кофе. Ту, которая должна была сидеть в пентхаусе, читать книгу и ждать его, преданно глядя на дверь.
Ту, которая никогда — слышите, никогда! — не должна была ступать на этот грязный пол.

Я стояла перед ним: в дешевом пальто, без макияжа, с распущенными волосами, без ошейника. Я была реальностью, которая ворвалась в его больную фантазию.

Его рука со стеком дрогнула. Но он не опустил ее. Его тело все еще находилось в режиме атаки, накачанное адреналином и тестостероном. Он был взведен, как курок. Зверь внутри него еще не понял, что охота окончена, и требовал крови.

Кира, почувствовав, что наказание прервалось, попыталась повернуть голову. Из-за кляпа и жесткой фиксации шеи у нее это получилось плохо, но она скосила глаза.

Она увидела меня.

Я заметила, как расширились ее зрачки. В них не было узнавания — мы не были знакомы лично. В них был страх. Страх жертвы, которая поняла, что в клетку к тигру вошел кто-то третий, и этот третий — не дрессировщик.

Но я не смотрела на нее. Мой взгляд был прикован к мужу.

Руслан моргнул. Один раз. Второй. Словно надеялся, что я исчезну. Что я — галлюцинация, вызванная переутомлением или игрой света.

— Е...ва? — звук вырвался из его горла с хрипом, похожим на скрежет металла.

Это было не имя. Это был вопрос к мирозданию. Как? Почему? За что?

Он сделал крошечное, почти незаметное движение в мою сторону. Стек в его руке свистнул, рассекая воздух. Это было непроизвольно, рефлекс мышц, но в этом движении все еще была угроза.

Я поняла, что он сейчас в состоянии аффекта. Он — машина, которая разогналась до предельной скорости, и у нее отказали тормоза. Он мог броситься на меня. Мог ударить. Не потому что хотел, а потому что его психика сейчас трещала по швам, пытаясь защититься от невозможного.

Мне нужно было остановить его. Не криком. Не истерикой. Не слезами.
Мне нужен был код доступа к его подсознанию. Команда, прошитая в его мозг годами практики.

Я выпрямила спину. Вдохнула спертый воздух этой комнаты, пахнущий потом и предательством. И произнесла одно-единственное слово. Тихо. Четко. Ледяным тоном.

— Алый.

Эффект был мгновенным.

Словно я выдернула шнур питания из розетки.

Руслана передернуло. Его плечи дернулись вверх, словно от удара током.
Стоп-слово.
Священный закон БДСМ. Красный свет. Абсолютная, безусловная остановка любого действия.

Это слово вбивается в подкорку любого Верхнего (и Нижнего) как безусловный рефлекс. Даже если ты в ярости, даже если ты пьян, даже если ты теряешь рассудок — на слово «Алый» тело реагирует раньше мозга.

Пальцы его правой руки разжались.

Тук.

Стек упал на наливной пол. Звук был сухим, коротким и окончательным. Он прозвучал как удар судейского молотка. Приговор вынесен.

Руслан пошатнулся. Он смотрел на свою пустую руку, потом снова на меня. В его глазах ужас сменился паникой. Той самой паникой, которую испытывает ребенок, пойманный за совершением чего-то постыдного, только умноженной на масштаб взрослого мужчины, потерявшего лицо.

Он стоял передо мной полуголый, потный, с эрекцией, которая уже начала спадать, превращаясь в жалкое напоминание о его былом могуществе. Его грудь тяжело вздымалась. На торсе блестели капельки пота. Шрамы, которые я так любила целовать, сейчас казались мне уродливыми бороздами на теле чудовища.

— Ева... — он снова попытался что-то сказать, но голос сорвался.

Он сделал шаг назад. Не ко мне, а от меня. Словно я была радиоактивной. Словно мое присутствие жгло его кожу сильнее любого огня.

— Стоп, — прошептал он, словно подтверждая команду самому себе. — Стоп.

Я молчала. Я стояла неподвижно, засунув руки в карманы пальто, где лежали ключи от моей новой жизни. Я смотрела на него, и внутри меня, там, где раньше было сердце, разрасталась ледяная пустыня.

Я перевела взгляд на Киру.

Теперь, когда Руслан отошел, я могла рассмотреть ее лучше.
Желтая куртка валялась в углу кучей тряпья. Латексное боди на ней лопнуло в районе бедра — видимо, Руслан порвал его в порыве «страсти».
Ее тело было покрыто красными полосами. Свежими, вспухшими. На бедрах наливались синяки.

Глава 11 (Руслан)

от лица Руслана

Холодный пот мгновенно выступил на моей коже, вытесняя адреналиновый жар. Моя рука, занесенная для удара, замерла в воздухе, словно я был куклой, у которой оборвали нити. В голове билась одна мысль: невозможно.

Ева. Моя Ева.

Она стояла в проеме гардеробной, в своем нелепом сером пальто, и смотрела на меня. На меня, Руслана Волкова, Хозяина, зверя, который только что спускал свою дикую энергию на дешевую девку.

В её глазах не было ни истерики, ни слез, ни даже обиды. Там была... пустота. Та холодная, прозрачная пустота, которую я видел в бездонных глазах старинных статуй. Пустота реставратора, оценивающего предмет, который больше не подлежит восстановлению.

«Алый».

Это слово ударило меня сильнее, чем любой стек. Закодированное, священное, безусловное. Стоп-слово. Оно было частью нашего Протокола. Частью моей души. Оно мгновенно вырвало меня из аффекта. Отключило зверя. Оставило меня голым, растерянным, пойманным.

Стек выпал из моих пальцев. Тук. Звук на голом полу прозвучал как выстрел в тишине.

Я смотрел на свою опустевшую ладонь, потом снова на Еву. Ее образ в этой квартире был абсурдным. Словно ангел снизошел в преисподнюю, чтобы осудить демона.

— Е...ва? — хрип вырвался из моего горла.

Мой мозг лихорадочно искал объяснение. Галлюцинация? Сон? Подстава? Нет. Она была реальной. Ее глаза, ее бледное лицо, её спокойствие — все это было чертовой реальностью.

Первый импульс был животным: броситься на неё, схватить, трясти, заставить замолчать. Но стоп-слово висело в воздухе, невидимым барьером. Она активировала Протокол. И я не мог его нарушить.

Я чувствовал, как эрекция, которая еще секунду назад разрывала меня изнутри, мгновенно спадает, сменяясь холодным, липким потом. Унизительно. Позорно. Зверь внутри меня скулил, запертый в клетке моего собственного правила.

Кира, все еще привязанная к кресту, зашевелилась. Мычала сквозь кляп. Ее движения были дергаными, слабыми. Она тоже видела Еву. И в ее глазах я увидел не просто страх, а панику.

Нахер Киру. Она — разменная монета. Мусор. Моя проблема сейчас — Ева. Моя идеальная, хрупкая, но такая... живая Ева, которая стояла здесь и смотрела на меня, словно на насекомое под микроскопом.

Я пытался натянуть брюки, но руки не слушались. Мои пальцы путались в молнии, а потом я вовсе уронил их. Быть голым, пойманным в момент грязного греха перед моей «святой» женой — это было хуже любого физического наказания. Я чувствовал себя пойманным школьником, пойманным на порнографическом журнале. И этот школьник был вожаком стаи.

— Ты следила за мной?! — рычание вырвалось из меня, как из раненого зверя. Я наконец-то смог говорить. Мозг начал строить защиту. — Ты рылась в моих вещах?! Ты хоть понимаешь, что ты натворила?!

Я попытался перехватить инициативу. Сместить фокус. Перевести стрелки. Это был мой привычный способ защиты. Обвинить. Задавить авторитетом. Заставить её чувствовать себя виноватой, чтобы отвлечь от моей собственной вины.

— Я берегу тебя от этого дерьма! — я сделал шаг к ней, размахивая руками. — Я прячу от тебя свою темную сторону, чтобы ты оставалась чистой! А ты лезешь сюда сама! Ты сама виновата в том, что увидела!

Ева не вздрогнула. Она не подняла рук. Она даже не моргнула. Просто смотрела. Ее глаза были холодными и ясными, как лед Байкала. Мои слова отскакивали от нее, как камни от бронированной стены.

— Отвечай мне! — ярость забилась в груди. — Ты не имеешь права! Ты — моя жена! Ты должна...

Я хотел схватить её, заставить замолчать. Но ее взгляд. Этот взгляд. В нем не было ни страха, ни подчинения. Там было... ничего. Полное, абсолютное отсутствие эмоций. Так смотрят на сломанную мебель, которая не подлежит реставрации.

Я задохнулся. Мой голос сорвался.

Моя власть держалась на ее вере в меня. На ее добровольном подчинении. На ее любви. И сейчас я видел, как эта вера, эта любовь, это подчинение — все это выгорело в ее глазах, оставив после себя только пепел.

Я опустил руки. Тело вдруг стало тяжелым, словно налитым свинцом. Я чувствовал себя жалким. Голым, вспотевшим, беспомощным. Мой «Волк» скулил, запертый в клетке собственного унижения.

Я перевел взгляд на Киру. Она мычала, дергалась, пытаясь привлечь внимание. Ее латексное боди было порвано, макияж потек, тело покрывали красные следы от стека. Дешевка. Вульгарная, кричащая, противная. В присутствии Евы она выглядела отвратительно. Она была воплощением моего падения. Моей ошибки. Моего стыда.

— Заткнись! — рявкнул я на Киру, и мой голос дрогнул. Мне хотелось, чтобы она исчезла. Чтобы Ева не видела этот позор.

Кира дернулась, но умолкла.

Я потянулся к рубашке, валявшейся на кресле, пытаясь прикрыть пах, но это выглядело еще более нелепо.

— Ты ничего не понимаешь, Ева, — мой голос стал тише, в нем появилась нотка отчаяния. Я пытался оправдаться. — Я... я делал это ради тебя. Чтобы не приносить грязь домой. Чтобы ты оставалась чистой.

Она снова покачала головой. Медленно. Спокойно. И в этом жесте было столько разрушительной силы, что мои колени едва не подогнулись. Она не верила. Она больше не верила ни одному моему слову.

Я хотел, чтобы она закричала. Чтобы бросилась на меня, заплакала. Чтобы устроила истерику, которую я мог бы подавить. Я знал, как управляться с женскими слезами. Но с этим её холодным равнодушием я ничего не мог поделать. Это было оружие, против которого у меня не было защиты.

Она сделала шаг. Не ко мне, а в сторону. Она подошла к окну, за которым догорал кроваво-красный закат над Финским заливом. Закат, который раньше казался мне символом нашей власти, а теперь — цвет моей позора.

— Одевайся, — произнесла она.

Её голос был тихим, ровным, без единой интонации. Но в этой фразе была такая сила, такая окончательность, что я замер.

— Что? — я моргнул, пытаясь понять.

— Одевайся, Руслан, — повторила она. — Игра окончена.

Глава 12

Дверь квартиры номер 74 закрылась за моей спиной с мягким, маслянистым щелчком. Этот звук, такой тихий в пустом коридоре элитного комплекса, прозвучал в моей голове как удар гильотины, отсекающий прошлое от настоящего.

Я прижалась спиной к холодному дереву, чувствуя, как ноги начинают подкашиваться. Адреналин, который держал меня в вертикальном положении последние десять минут, начал стремительно покидать кровь, оставляя взамен тошнотворную слабость.

За дверью было тихо. Слишком тихо.

Я ожидала, что Руслан бросится за мной. Что он распахнет дверь, голый, разъяренный, схватит меня за волосы и втащит обратно в свой ад. Но он не вышел. Вероятно, шок от моего появления и звон упавшего обручального кольца парализовали его надежнее любых цепей. Или он сейчас затыкал рот Кире. Или натягивал штаны, пытаясь вернуть себе хотя бы иллюзию человеческого достоинства.

Я посмотрела на свою левую руку.

На безымянном пальце остался бледный след — полоска незагорелой кожи. Семь лет я носила этот золотой ободок, считая его символом бесконечности нашей любви. Теперь палец казался пугающе голым. Легким.

Свободным.

— Дыши, Ева, — приказала я себе шепотом. — Дыши. Ты сделала это. Ты не умерла.

Мне нужно было уходить. Бежать. Руслан — боец, стратег, параноик. Его ступор не продлится вечно. Через пять, максимум десять минут его мозг перезагрузится. Сработает защитная программа: найти, обезвредить, вернуть контроль. Он поймет, что я ушла. Он бросится в погоню.

Я оттолкнулась от двери и быстрым шагом направилась к лифтам. Мои дешевые ботинки глухо стучали по ковролину коридора.

Лифт приехал мгновенно, словно ждал меня. Я вошла в зеркальную кабину и нажала кнопку первого этажа. Из зеркала на меня смотрела женщина-призрак. Серое пальто, растрепанные волосы, бледное лицо без макияжа. Но глаза… Глаза были живыми. В них больше не было той поволоки обожания, которая застилала мне взгляд годами.

Я вышла на улицу. Ветер с залива ударил в лицо, выбивая из легких остатки спертого воздуха квартиры 74, пропитанного запахом латекса и измены.

Мне нужно было такси. Срочно.

Я достала телефон. Руки дрожали так, что я с трудом попадала по иконкам. «Эконом». Оплата наличными.

Пока приложение искало машину, я начала считать.

Сейчас 19:15.
Руслану нужно время, чтобы одеться. Чтобы осознать масштаб катастрофы. Чтобы, возможно, рявкнуть пару приказов Кире или просто вышвырнуть её. Допустим, десять минут.
Потом он спустится в паркинг. Еще пять минут.
Дорога до Крестовского острова в это время — это адские пробки. Даже на его «Гелендвагене», даже с его манерой езды по обочинам, это займет минимум сорок минут.

У меня есть час. Может быть, час пятнадцать.

Час, чтобы добраться до нашего пентхауса, забрать самое необходимое и исчезнуть до того, как Волк вернется в свое логово.

Такси подъехало. Белый «Солярис» с разбитой фарой. Я нырнула на заднее сиденье.

— Крестовский остров, Вязовая улица, — бросила я водителю. — Пожалуйста, быстрее. Я доплачу.

Водитель кивнул, и мы влились в поток машин.

Я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Перед внутренним взором все еще стояла эта картина: Руслан с занесенным стеком, его потное тело, искаженное лицо. И Кира. Жалкая, связанная, в этом нелепом красном ошейнике.

Странно, но я не чувствовала боли. Боль — это реакция живого организма на повреждение. А я сейчас была механизмом. Холодным, расчетливым механизмом, у которого была только одна цель: выжить и уничтожить.

Я ехала домой не просто за вещами. Я не собиралась набивать чемоданы платьями, которые он мне покупал. Мне не нужны были его шубы, его бриллианты (кроме тех, что я могла бы продать в крайнем случае, но даже к ним прикасаться было противно). Все эти вещи были частью Евы-куклы. А кукла осталась там, в квартире 74, разбившаяся об пол вместе с обручальным кольцом.

Мне нужны были мои инструменты. Мой саквояж реставратора. Японские стамески, наборы скальпелей, растворители. Это было единственное, что принадлежало мне по-настоящему. Мое ремесло. Мой хлеб.

И ключи.

Ключи от студии Марго, которые я спрятала внутри старинных часов. Без них мне негде ночевать. Я не могла поехать к Марго прямо сейчас — это было бы слишком очевидно, Руслан первым делом будет искать меня у знакомых. Мне нужно было залечь на дно.

Машина ползла по мосту. Я смотрела на темную воду Невы и чувствовала, как внутри натягивается струна.

Быстрее. Быстрее.

Если я столкнусь с ним в квартире… Я не знала, что он сделает. Ударит? Запрет? Накачает успокоительным? Руслан, которого я увидела сегодня, был способен на все. Барьер цивилизованности рухнул.

— Приехали, — буркнул водитель.

Я сунула ему купюру, не считая сдачи, и выскочила из машины.

Пентхаус встретил меня тишиной. Темной, гулкой тишиной огромного пространства, которое когда-то казалось мне самым безопасным местом на земле. Теперь оно напоминало склеп.

Я не стала включать основной свет. Ограничилась подсветкой в коридоре.

Запах.
Здесь пахло сандалом, дорогой кожей и чистотой. Тем самым запахом «святости», который Руслан так культивировал. Теперь этот аромат казался мне запахом формалина.

Я не разуваясь пробежала по коридору в свою мастерскую.

Здесь пахло иначе. Лаком, пылью, скипидаром. Запах правды.

Я подбежала к напольным часам. Мои пальцы, ставшие вдруг ловкими и жесткими, открыли заднюю панель механизма. Я посветила фонариком телефона.
Вот они.
Связка ключей, приклеенная скотчем к деревянной стенке.

Я сорвала их, сунула в карман. Есть. У меня есть крыша над головой.

Теперь инструменты.
Я достала свой кожаный дорожный саквояж — старый, потертый, но надежный. Я начала методично складывать в него самое ценное.
Набор стамесок из дамасской стали — подарок мастера, у которого я училась в Италии.
Скальпели.
Банки с редкими пигментами.
Мой рабочий ноутбук.

Глава 13

Такси затормозило у глухой арки на одной из линий Васильевского острова. Это был старый Петербург, тот самый, что не печатают на глянцевых открытках для туристов. Здесь фасады домов смотрели друг на друга подслеповатыми окнами, штукатурка хранила следы времени и сырости, а воздух пах мокрым камнем и Невой.

— Приехали, — буркнул водитель, даже не обернувшись.

Я сунула ему последнюю крупную купюру, не дожидаясь сдачи, и вышла в ночь. Тяжелый саквояж с инструментами оттянул руку, мгновенно напоминая о реальности. В этом кожаном бауле была вся моя жизнь. Не платья, не бриллианты, не документы на недвижимость. Только сталь, ноутбук с компроматом и мои навыки.

Машина вильнула красными габаритами и скрылась в тумане, который уже начинал наползать с залива. Я осталась одна перед черным зевом подворотни.

Странное чувство. Обычно в это время я сидела в гостиной пентхауса, под защитой бронированных стекол и круглосуточной охраны, ожидая, когда Руслан вернется домой. Я была принцессой в высокой башне. Теперь я стояла посреди двора-колодца, где единственным источником света была тусклая лампочка над парадной, и чувствовала себя бездомной кошкой.

Но, черт возьми, это была кошка, которая сама выбрала свою крышу.

Я вошла в арку. Под ногами хрустел гравий и битое стекло. Где-то в глубине двора истошно орала сигнализация, но никто не спешил ее выключать. Здесь жизнь текла по другим законам, далеким от стерильного порядка «Привилегии» или Крестовского острова.

Нужный подъезд нашелся в самом углу. Дверь была старой, железной, выкрашенной в бурый цвет, с кодовым замком, кнопки которого были стерты тысячами пальцев. Марго сказала код: 4589.

Я нажала. Писк. Дверь подалась с тяжелым, ржавым стоном.

В парадной пахло кошками, жареной картошкой и старыми газетами. Этот запах, густой и спертый, ударил в нос после свежего дождя, но он не вызвал отвращения. Наоборот. Это был запах настоящей, непричесанной жизни. Жизни, где люди едят картошку, а не карпаччо из гребешка, и где никто не носит ошейников.

Лифт не работал. На кнопке вызова кто-то заботливо приклеил бумажку: «Сломался. Ходите пешком, полезно для жопы».

Я усмехнулась. Грубо. Честно.

Мансарда Марго находилась на шестом этаже. Я поднималась медленно, таща свой саквояж. Ступеньки были стерты посередине — сколько ног прошло здесь за сто лет? Мои ноги, обутые в простые ботинки, теперь тоже стали частью этой истории.

Каждый шаг давался с трудом. Адреналин, который гнал меня из квартиры любовницы и из моего собственного дома, выветрился окончательно. Осталась только свинцовая усталость. Мышцы ныли, в голове стоял гул.

Шестой этаж. Последняя дверь, обитая дерматином.

Я достала связку ключей, которую забрала из часов. Руки дрожали, но уже не от страха, а от истощения. Ключ вошел в замок туго. Пришлось навалиться плечом, покрутить, ловя нужный момент.

Щелк.

Дверь открылась, впуская меня в темноту.

Я шагнула внутрь и заперла за собой на все обороты. Прислонилась спиной к двери и сползла на пол, не выпуская из рук ручку саквояжа.

Тишина.

Здесь она была другой. Не звенящей пустотой огромного пентхауса, не напряженной тишиной ожидания перед приходом Хозяина. Это была тишина пыли. Тишина забвения.

Я сидела на полу в чужой квартире, в темноте, и слушала, как стучит мое собственное сердце.
Раз. Два. Три.
Я жива. Я свободна. Я одна.

Спустя несколько минут я заставила себя встать. Нащупала выключатель на стене.

Под потолком вспыхнула одинокая лампочка без абажура, озарив пространство резким, желтым светом.

Это была классическая питерская мансарда: скошенный потолок, кирпичные стены, выкрашенные в белый, который давно стал серым от времени. Мебели было минимум: широкий диван, накрытый пыльным чехлом, старый стол, пара стульев и крошечная кухня в нише.

Марго называла это место своим «бункером». Сюда она сбегала, когда уставала быть железной леди БДСМ-мира. Здесь не было ни бархата, ни плетей, ни дорогого алкоголя. Только пыль и свобода.

Я прошла в центр комнаты и поставила саквояж на стол. Звук удара кожи о дерево прозвучал как утверждение.

Я открыла его.
Мои инструменты. Мои верные солдаты.

Стамески лежали в своих гнездах, блестя холодной сталью. Скальпели, обернутые в мягкую замшу. Банки с пигментами. И ноутбук.

Я провела пальцем по крышке компьютера. Там, внутри, хранился цифровой слепок грязной души моего мужа. Видео, где он срывает злость на любовнице. Фотографии их утех. Геолокации. Это был мой ядерный чемоданчик. Если Руслан решит начать войну на уничтожение — а он решит, я в этом не сомневалась, — я нажму кнопку.

Но сейчас мне нужно было другое.

Я поняла, что у меня нет ничего. Ни сменного белья. Ни зубной щетки. Ни еды. Ни даже мыла. Я сбежала как была — в домашнем платье и пальто, прихватив только орудия труда и мести.

Я огляделась. На кухне нашелся чайник и начатая пачка чая, судя по дате — трехлетней давности. В ванной обнаружился кусок хозяйственного мыла и старое, жесткое полотенце.

Что ж. Солдаты на войне не выбирают удобства.

Я пошла в ванную. Мне нужно было смыть с себя этот день. Смыть взгляд Руслана, запах «Привилегии», ощущение липкого страха, который преследовал меня на лестнице.

Я открыла кран. Трубы загудели, затряслись, и из них вырвалась струя ржавой воды. Я смотрела, как бурая жидкость стекает в фаянсовую раковину, и думала о том, что это лучшая метафора моей жизни. Сверху — блеск и чистота, а внутри — ржавчина.

Я подождала, пока вода станет прозрачной. Умылась, жадно хватая ртом холодную влагу.

Подняла голову и посмотрела в зеркало.

Из амальгамы, местами побитой черными точками, на меня смотрела незнакомка. Бледная кожа, темные круги под глазами, растрепанные волосы. Но в этом лице проступала жесткость, которой я раньше не замечала. Словно с меня сняли слой мягкого лака, обнажив твердую древесину.

Глава 14 (Руслан)

от лица Руслана

Лифт поднимался на девятый этаж слишком медленно. Мне казалось, что тросы растягиваются, как жевательная резинка, издеваясь над моим нетерпением. Цифры на табло менялись с ленивой грацией: 5… 6… 7…

Я барабанил пальцами по полированной стали поручня. В висках стучала кровь, заглушая гул механизма.

Ева была здесь. Я знал это. Я чувствовал это своим звериным чутьем, которое никогда меня не подводило — до сегодняшнего вечера. Она не могла испариться. Она была в квартире, возможно, запирала двери, баррикадировалась, собирала вещи в истерике. Или сидела на полу, ожидая моего прихода, чтобы устроить сцену со слезами и битьем посуды.

Пусть бьет. Пусть кричит. С истерикой я справлюсь. Женская истерика — это просто выброс энергии, который гасится жесткостью и сексом. Но то ледяное спокойствие, с которым она вышла из квартиры на Леонтьевском мысу… Оно пугало меня до чертиков.

Дзинь.

Двери разъехались. Я вылетел на площадку и в два шага оказался у входной двери. Ключ не понадобился — замок был открыт.

Я толкнул тяжелую створку. Она ударилась об ограничитель с глухим звуком.

— Ева! — мой голос разорвал тишину пентхауса. Это был не зов. Это был приказ вернуться в строй.

Тишина.

Но это была не та уютная тишина, которая обычно встречала меня по вечерам. Не тишина ожидания, когда ты знаешь, что где-то в глубине квартиры бьется теплое сердце твоего дома. Это был вакуум. Мертвая, стерильная пустота, от которой закладывало уши.

Я вошел в холл, на ходу скидывая туфли.

— Ева, я знаю, что ты была здесь! Выходи!

Я прошел в гостиную. Пусто. Идеальный порядок, который теперь казался мне декорацией в заброшенном театре. Ни запаха ужина, ни звука работающего телевизора, ни света торшера в углу, где она любила читать.

Я метнулся на кухню.

Дверь на техническую лоджию была приоткрыта. Ветер с улицы шевелил тюль, и этот ритмичный шорох действовал на нервы.

Я подошел к двери. Засов был отодвинут. Петли, которые я сам смазывал месяц назад, блестели в свете уличных фонарей.

Она ушла через черный ход.

Я выскочил на холодную бетонную площадку пожарной лестницы. Взглянул вниз, в темный колодец пролета.

Никого. Только гулкое эхо, которое могло быть остатком ее шагов, а могло — игрой моего воображения.

— Черт! — я с силой ударил кулаком по металлическим перилам. Боль отрезвила.

Она сбежала. Моя тихая, домашняя, «фарфоровая» Ева спустилась пешком с девятого этажа и растворилась в ночи.

Я вернулся в квартиру и захлопнул дверь лоджии. Запер ее на засов, словно это могло вернуть время вспять.

Мне нужно было понять масштаб катастрофы. Что она забрала? Деньги? Драгоценности? Документы на квартиру? Если она решила играть в войну, мне нужно знать, каким арсеналом она располагает.

Я быстрым шагом направился в гардеробную.

Ряды ее платьев висели нетронутыми. Шубы, шелковые блузки, кашемировые пальто — все, что я покупал ей годами, все, во что я ее упаковывал, создавая образ идеальной жены Волкова. Она ничего не взяла. Даже то черное платье, в котором была вчера, висело на месте.

Сейф с драгоценностями был закрыт. Я проверил — колье, серьги, браслеты. Все на месте.

Она ушла пустой? В чем была? В том убогом сером пальто?

Но что-то она должна была взять. Ева не дура. Она прагматик.

Я пошел в ее мастерскую.

Это была единственная комната в доме, где я чувствовал себя гостем. Здесь пахло не моим дорогим сандалом, а скипидаром, лаком и старым деревом.

Я включил верхний свет.

Верстак был пуст.

Исчез ее старый кожаный саквояж. Тот самый, потертый, с которым она ездила на стажировку в Италию еще до нашей свадьбы.

Я подошел ближе.
Нет набора японских стамесок. Нет скальпелей. Нет банок с пигментами, которые она заказывала из Германии и тряслась над ними, как над золотым песком.
Нет ноутбука.

Меня передернуло.

Она не взяла бриллианты, которые я дарил. Она не взяла деньги (я проверил тайник в ящике — наличные лежали нетронутыми).
Она забрала инструменты.

Она забрала свое ремесло. То, что делало ее Евой-мастером, а не Евой-женой.

Это укололо мое самолюбие сильнее, чем если бы она вычистила сейф. Забрав инструменты, она показала, что планирует жить. Работать. Существовать без моих денег.

— Ну давай, — прошептал я, глядя на пустой стол. — Попробуй прожить на реставрации старых табуреток, когда я перекрою тебе кислород. Посмотрим, как быстро ты вспомнишь вкус икры.

Но внутри шевельнулось неприятное чувство. Тревога. Она готовилась. Это не было спонтанным решением истерички. Она действовала холодно, расчетливо. Как хирург. Или как спецназовец в тылу врага.

Я вышел из мастерской. Оставалась спальня.

Наше святилище. Место, куда я никого не пускал. Место, где, как я думал, мы были единым целым.

Дверь была открыта. В комнате горел только ночник у изголовья кровати — с моей стороны.

Я вошел. В нос ударил запах чистого белья и… пустоты.

Кровать была идеально заправлена. Покрывало натянуто так, что об него можно было порезаться. Ни одной складки.

Мой взгляд упал на подушку.

Я замер.

Там, в центре белоснежной наволочки, лежал натюрморт, от которого у меня похолодело внутри.

Лист плотной бумаги с водяными знаками. Наш D/s Контракт. Тот самый документ, который мы подписали семь лет назад. Это была не юридическая филькина грамота, это был манифест нашей жизни. Моей ответственности и ее подчинения.

Лист был разрезан.

Не порван в клочья в приступе ярости. Не скомкан.
Он был разрезан лезвием. Ровно, хирургически точно. Линия разреза проходила прямо посередине, разделяя наши подписи. «Руслан» остался на одном берегу, «Ева» — на другом. Между ними пролегла черная щель, шириной в лезвие ножа.

А сверху, прижимая бумагу к подушке, лежал он.

Ошейник.