Изнутри

Изнутри

Иногда самое страшное – не потерять себя, а найти того, кем можно стать вместо.

Пролог

Я не появляюсь сразу.
Ты просто живёшь.
Потом что-то незаметно ломается.
И тогда прихожу я.
Я умею быть разной.
Ты привыкаешь ко мне, и я становлюсь частью твоей жизни.
Ты даже начинаешь меня любить.
И однажды понимаешь, что не хочешь жить без меня.
А я в ответ делаю тебя пустым.
Ты не всегда замечаешь, что это я, но ты сам выбираешь меня.
Сначала замолкаешь, потом перестаешь слушать, а затем и смотреть.
Тебе становится легче.
И тогда я начинаю жить вместо тебя.

И очисти душу мою всепоглощающим огнём. Аминь.

— Отец наш небесный и Творец земной! Да будет священно имя Твоё, да будет на всё воля Твоя, и последуем за Твоим повелением и благостью! Будь нашим лучом света в тёмном царстве, и освети наш путь, и последуем мы по нему за Тобой! И сохрани нас от мрака, и разгони царство ночи, и очисти души наши всепоглощающим огнем! Аминь.
Священник закрыл молитвенник и смотрел на догорающий костёр. Он знал все слова наизусть, но всё равно держал книгу раскрытой перед собой. Пока взгляд прикован к страницам, не нужно смотреть на столб.
Теперь от привязанного к нему тела осталось нечто бесформенное, почерневшее. Уже невозможно понять, кто там был: женщина или мужчина, старик или девушка.
Инквизиторы не имели права произносить очищающие молитвы, для этого всегда приглашали священника. Одни очищали словом, другие - делом.
Один из инквизиторов подошел ближе. Некоторое время они стояли рядом и молча наблюдали за языками пламени.
Небо затянули тяжелые тучи. Вскоре начал накрапывать дождь, и земля под ногами быстро размокла и стала липкой. Мужчина недовольно нахмурился. Если дождь усилится, костёр погаснет раньше времени и не догорит как следует.
—Святой отец, благодарю вас за присутствие, — сказал он наконец. — Ваша помощь важна для нас.
Священник ответил коротко:
—Во благо.
Порыв ветра подхватил догорающие угли и швырнул им в лица горсть горячего пепла. Инквизитор отвернулся, прикрывая глаза. Священник закашлялся.
—Думаю, нам больше нечего здесь делать, — сказал инквизитор.
Святой отец кивнул, всё еще кашляя. Инквизитор взял его под локоть и повёл к повозке.
***
— Мартин, ты совсем не притрагиваешься к еде, — укоризненно покачала головой мать.
Тот в ответ только пожал плечами.
Как можно спокойно сидеть за столом, когда отец в это время совершает священное очищение? Сам Мартин ещё ни разу не присутствовал на таком обряде. Но скоро должна состояться инициация, после которой ему позволят участвовать в службах. Тогда он сможет проявить себя.
Он с детства знал, что однажды продолжит дело отца, не случайно ведь родился в семье священника, такова, должно быть, воля Божья.
Не выдержав, Мартин поднялся из-за стола и вышел во двор.
Вскоре на дороге показалась повозка инквизиторов. Через несколько минут Мартин уже стоял у калитки и жадно наблюдал, как отец прощался с ними, читая короткую молитву.
Когда-нибудь и он будет также благословлять их в путь. Инквизиторы будут стоять перед ним, склонив головы, а он – произносить слова, которые направляют их служить воле Господа.
Молитва закончилась, и отец вошел во двор. Ветер донёс до Мартина знакомый запах дыма.
— Здравствуй, отец, — поспешил сказать он.
— Я говорил тебе не встречать меня, — устало ответил тот и направился в дом.
Мартин неловко улыбнулся. Он привык, что после таких служб отец возвращается раздраженным и молчаливым, но всё равно каждый раз выходил ему навстречу, будто мог таким образом немного приблизиться к тому миру, о котором отец почти никогда не говорил.
Когда Мартин вошел в комнату, мать уже поставила перед отцом миску похлебки и молча сидела рядом. Мартин сел за стол. Слышался только стук ложек о глиняные миски.
Поев, отец поднялся и направился в опочивальню. В ближайший час его лучше не тревожить, он совершал омовение и отдыхал.
Мартин тихо вздохнул. Ему так хотелось расспросить отца о прошедшем дне. Может быть, однажды тот расскажет больше, чем обычно. Скорее бы пройти инициацию, тогда, возможно, они наконец станут говорить на равных.
***
И этот день настал.
Одним пасмурным утром отец отвёл Мартина в церковь, где началось его обучение таинствам очищения и молитвопретворения.
Мартин слушал, затаив дыхание. Всё происходящее воспринималось им как часть великого и благородного служения. Он представлял людей, которым будет давать утешение и отпущение грехов. В своем воображении он видел их благодарные лица, слышал тихие слова, последние перед тем, как он проводит их к Богу.
И вот его впервые взяли с собой.
Мартина отправили вместе с отцом на место, где совершалась благородная инквизиция. Грёзы, так разительно отличавшиеся от действительности, жгли его душу сильнее очищающего огня. Всё оказалось не таким, как он себе представлял.
— Как ты?
Отец устало прислонился к стенке повозки и прикрыл глаза. От него редко можно было услышать подобный вопрос. В другое время Мартин обрадовался бы этой простой заботе, но сейчас он лишь покачал головой.
Внутри у него было пусто, выжжено, а в голове снова и снова звучали последние слова той женщины. Мартин отвернулся.
Мимо повозки проехал верхом инквизитор. Мартин тотчас отпрянул от окна и уставился на свои сапоги, покрытые грязью и пеплом.
Он закрыл глаза и, сам того не заметив, прислонился к стенке повозки точно также, как сделал отец. Бежать было некуда. Память опять вернула его к утреннему костру.
Женщина кричала хрипло, надрывно. Нет, не кричала, она выла, захлебываясь словами, металась из стороны в сторону. Верёвки глубоко впились в кожу, но она всё равно пыталась вырваться.
А может, это кричал зверь внутри нее? Впрочем, испанский сапожок способен разбудить зверя в любом человеке. Тело можно сломать, но душу, говорили инквизиторы, еще можно спасти.
Они действовали терпеливо. Сначала пытки, затем исповедь, потом огонь. Святой отец должен смотреть на всё это. Его присутствие означает, что происходящее угодно Богу.
Женщине дали немного воды и привели в сознание. На костре человек должен понимать, за что горит. Её поставили на колени перед святым отцом для последней исповеди и молитвы.
Потом её привязали к столбу, под ноги набросали хворост. Ветки затянули вокруг пояса и рук, чтобы огонь быстрее добрался до тела. Святой отец прочитал очищающую молитву. Инквизитор поднёс факел.
И теперь, сколько бы Мартин ни пытался отвлечься, он всё равно слышал её сорванный голос, произносящий «Сдохните. Все вы. Сдохните!»
***
В её зеленых глазах отражалось небо. Для Мартина в них помещался весь мир, весь свет и вся любовь, какие только могут существовать.
Он лежал на траве, положив голову ей на колени. Солнце мягко прогревало землю, ветер лениво перебирал листву над головой. Поляна казалась отрезанной от всего остального мира, и легко представить, что нет за её пределами ни грязи, ни ненависти, ни боли. И нет страха.
— Ты сегодня необычно задумчив, — заметила Марта, перебирая его волосы. — Случилось что?
Мартин отвел взгляд. Он не рассказывал ей о тех неделях, что проводил теперь рядом с инквизиторами. Когда-то он мечтал пойти по стопам отца, теперь эта мечта больше не радовала его.
Он не думал, что служение выглядит так, и уж тем более не хотел рассказывать об этом Марте.
— Просто устал, — он повернулся на бок. Ложь является одним из смертных грехов, но по сравнению с тем, что он видел почти каждый день, в чем участвовал и что вскоре должен был благословлять сам, эта ложь казалась чем-то совсем незначительным.
Они знали друг друга с детства и всегда шли рядом, несмотря на то, что сын святого отца и дочь женщины с дурной репутацией редко оказываются по одну сторону дороги.
Иногда Мартин думал, что сама судьба свела их вместе, ведь даже их имена звучали почти одинаково. Он видел знаки во всём: в резком повороте ветра, в птице, внезапно сорвавшейся с ветки, в случайной фразе, и каждый раз не знал, радоваться этому или бояться.
Марта относилась к таким вещам проще. Она больше верила в собственные руки, чем в знаки судьбы.
Она продолжала ласково перебирать его волосы. От этих спокойных, неторопливых движений Мартин постепенно расслабился. Через некоторое время он задремал у неё на коленях, но даже во сне перед ним вновь вспыхивал огонь, рассыпаясь пеплом.
***
— Принесла? — ворчливо спросила женщина, вытирая руки о грязный передник. Марта протянула ей связку полыни и спорыньи и села на стул в углу.
Женщина покосилась на неё и вернулась к своему вареву. В котле лениво булькала густая тёмная жидкость. Дым поднимался клубами, и в комнате быстро стало душно, но окна всё равно не открывали. Огонь размеренно потрескивал под котлом.
— Он рассказал тебе что-нибудь? —наконец спросила женщина. Было видно, что этот вопрос не давал ей покоя с самого утра.
— Нет, — Марта вздохнула. – Всё без толку, матушка. Он вообще ничего об этом не говорит. Я уже устала таскаться с ним по полянам, только время зря трачу.
Мать хмыкнула в ответ и бросила в котёл еще одну горсть перемолотых трав.
Марта опустила голову, разглядывая трещину на полу. Эти разговоры о чувствах и судьбе начинали её утомлять. Гораздо больше ей хотелось понять другое: как именно происходят сожжения и как инквизиторы находят тех, кого называют колдунами.
Она давно заметила одну вещь. Те, кто участвовал в казнях, почти никогда не выглядели довольными. Однажды она видела священника, который стоял на коленях у заброшенной могилы и плакал, считая, что находится там в одиночестве. Другой святой отец сжимал чётки так сильно, что верёвка не выдержала, и бусины рассыпались по земле.
А однажды молодого инквизитора сняли с дерева его же товарищи. Марта видела их лица, когда они думали, что рядом никого нет. И ни разу на этих лицах не было радости.
Мартин не отличался от остальных, но он не доверял ей настолько, чтобы говорить об этом вслух. А если бы доверял…
Марта иногда думала, что вдвоём они могли бы придумать многое. Можно предупреждать людей о доносах. Можно помогать тем, кого собираются арестовать. Можно хотя бы облегчать их страдания. Когда рядом есть кто-то ещё, даже самые безумные планы начинают казаться возможными.
— Я пойду спать, — сказала Марта.
Мать кивнула. Марта поднялась и ушла в свою комнату.
***
Сегодня он будет один. Наставники решили, что обучение закончено. Мартина удостоили сана святого отца, и теперь он должен справляться самостоятельно.
Сам прочесть молитву. Сам совершить очищение. Сам стоять и следить, чтобы всё происходило как положено.
Святому отцу нельзя отворачиваться, нельзя опускать глаза. Он должен провожать душу в её последний путь и следить, чтобы она взошла в небеса очищенной.
Кого именно приговорили сегодня, Мартин не знал. Обычно это были старики или старухи, нищие, бродяги, иногда цыгане. Реже — молодые юноши и девушки. Отец как-то рассказывал, что однажды ему пришлось очищать душу ребёнка.
Перед костром их часто приходилось поддерживать под руки. Инквизиторы говорили, нечистой силе нельзя позволить наслаждаться телом.
Карета подпрыгивала на ухабах. Лошади шли быстро, и тряска становилась всё сильнее. Чётки с крестом едва не выскользнули из Библии, где Мартин держал их вместо закладки. Он машинально поправил книгу. Наконец карета остановилась.
В нос ударил тошнотворный запах крови и гнили. Мартин едва не зажмурился, но вовремя остановил себя. Святому отцу не подобает морщиться от того, что угодно Богу. Костёр уже был сложен, но приговорённого ещё не привели.
— Хорошая сегодня погодка, ветра нет, — сказал стоявший у костра инквизитор. Мартин кивнул, разговаривать не хотелось.
Но инквизитор, похоже, соскучился по беседе.
— На прошлой неделе, святой отец, такой ветер был, что костёр дважды гас. Только разожжём — и тухнет. Крепко засела нечистая сила в той старухе, всё не хотела уходить.
Мартин пробормотал что-то невнятное. В этот момент двое инквизиторов приволокли женщину. Ей было около сорока. Лицо опухло, одежда висела лохмотьями, на коже темнели кровоподтёки. Её рывком поставили на колени перед святым отцом.
Инквизиторы отступили, наступило время очищения. Мартин сглотнул.
Он старался смотреть только на её лицо, не замечая следов пыток на руках и шее. Подняв ладонь, он коснулся её лба, и начал читать молитву.
— Отец наш небесный и Творец земной! Да будет священно имя Твоё…
Женщину подняли и повели к столбу. Теперь можно спрятаться за страницами Святого писания, делая вид, что ищешь следующую молитву.
Когда он читал во второй раз, голос почти не дрожал, в третий раз будет совсем просто. Та молитва звучит уже над чёрным телом и пеплом, оседающим на страницы молитвенника.
Женщина кричала громко, пронзительно. Руки Мартина дрожали так сильно, что он едва не уронил книгу. Стоявший рядом инквизитор брезгливо поджал губы. Какой же ты слабый, святой отец, не можешь прочитать пару строк. Мы делаем куда более трудную работу.
Мартин не поднимал глаз от страниц. Таков их долг — защищать мир от зла. Умирает не человек. Умирает нечистая сила.
Прочитав последнюю молитву, Мартин поспешил сесть в карету. Повозка тронулась, и вскоре он уже стоял у калитки своего дома.
Хотелось смыть с себя всё — грязь, дым, запах, окунуться с головой в кадушку для омовения, и, может быть, не вынырнуть. Прошло всего полдня, а казалось, что целая жизнь.
Он глубоко вздохнул и вошёл в дом.
***
Уже третий день Мартин лежал в жару и почти не поднимался с постели. Мысли метались беспорядочно, перескакивая от одной картины к другой. То перед ним вновь вставала женщина у столба, то лицо Марты склонялось над ним, перебирая его волосы.
Иногда эти лица сливались, и он уже не мог понять, кто из них горел на костре, а кто смотрел на него своими зелёными глазами.
Они должны были встретиться в тот день после его первого самостоятельного очищения, но он не пришёл. В тот день он забыл, как вообще жить.
Наверное, Марта обиделась. Ничего. Вот он поправится, и сразу побежит к её дому просить прощения. Она немного подуется, конечно, но потом обязательно простит его. Может даже пожалеет, когда узнает, как тяжело он переносил болезнь. Она ведь добрая, его Марта.
В это же время Марта и её мать спешно собирались. Дом был перевёрнут вверх дном.
— Бери только самое необходимое, — говорила мать, перебирая вещи. — Что сможешь унести за один раз, остальное принесёшь потом.
Они торопились, но всё же внимательно осматривали каждый угол. Нужно избавиться от того, что могло вызвать лишние вопросы.
Вещи разложили по двум мешкам. Один мать брала с собой, второй Марта должна была спрятать подальше от дома.
— Присядем на дорожку, — предложила мать и тяжело опустилась на стул.
— Веди себя тихо, не высовывайся. И обязательно встреться с ним. Может, он слышал, куда теперь направятся инквизиторы.
Марта кивнула. Она не стала повторять, что Мартин ничего не расскажет. У неё уже был собственный план, может быть, ей удастся его разговорить. А если нет… Что ж, по крайней мере будет интересно.
Мать поднялась, крепко обняла дочь, взяла мешок и вышла из дома. Марта долго смотрела ей вслед через окно. Она сомневалась, что матери удастся скрыться от «справедливого» суда, очень сомневалась. Но лучше пытаться бежать, чем ждать, пока за тобой придут.
Когда её облик скрылся из виду, Марта подняла второй мешок и направилась к озеру. Там она присмотрела укромное место. Мешок быстро скрылся под корнями старого дерева.
Возвращаясь обратно, она свернула на дорогу, которая проходила мимо дома Мартина. Она не видела его уже несколько дней, и не особенно скучала, но всё же ей стало любопытно. Он раньше не оставлял её так надолго.
Марта остановилась у калитки и постучала. Раз, другой, третий. Тишина.
— Ну и ладно, — пробормотала она, и пошла обратно.
Через два дня Мартин сам появился у её дома.
— Где ты пропадал? — Марта бросилась ему на шею, ловко смешав в голосе удивление и лёгкую обиду. — Совсем меня забыл.
— Зачем ты так… — прошептал Мартин, обнимая её. — Как я могу тебя забыть?
***
— Тебя давно не было, — мать схватила приготовленный Мартой кулёк с едой и жадно вдохнула запах. — Если не умру на столбе, так с голоду.
— Не могла прийти, — уклончиво ответила Марта.
— И чем же ты занималась? — спросила мать, разламывая буханку хлеба.
Марта слегка покраснела.
— Выпытывала ответы.
— Успешно?
— Нет.
Она посмотрела ей в глаза.
— Всё, что я узнала — он больше не хочет очищать души, и вообще участвовать в этом… представлении. О планах он ничего не знает, или просто не говорит.
Мать жевала хлеб. Крошки падали ей на колени, но она не обращала на это внимания. Им нужно знать, куда направится инквизиция дальше, только так можно успеть уйти. Наконец она сказала:
— Тогда тебе придётся проследить за ним.
— Как? — равнодушно спросила Марта.
Мать подняла брови.
— Мне нужно подробно объяснять, как прятаться и выслеживать?
— Если меня поймают, — спокойно сказала Марта, — что я скажу им? Никто в здравом уме не следит за инквизиторами. Никто из тех, кто хочет и дальше оставаться в здравом уме.
Мать пожала плечами.
— Скажешь, что пошла за любимым, стало любопытно, чем он занимается. Проверяла, не изменяет ли он тебе, не врёт ли.
Марта задумалась. Такое объяснение может сработать, если она не увидит ничего по-настоящему опасного. Потому что если увидит… Инквизиторам будет всё равно, зачем она там оказалась. Они просто позаботятся о том, чтобы она больше никогда ни за кем не следила.
— Хорошо, — согласилась она. — Я сделаю, как ты просишь.
Мать посмотрела на неё почти ласково и взяла её руку в свою.
— Будь осторожна. Не рискуй зря.
Марта кивнула, мягко высвободила руку и отвернулась.
***
Этот день оказался слишком долгим. Мартин смотрел на догорающий костёр, не различая ничего вокруг, и пытался прогнать прочь мысли. Что толку думать о жалости, сострадании, милосердии? Что толку тревожить сердце понапрасну?
Всё уже случилось. Теперь перед ним всего лишь костёр, превращающийся в угли. Там нет ни боли, ни криков. Там больше ничего нет.
Настало время уходить. Мартин повернулся слишком резко и наступил в грязь. Он брезгливо поморщился и поспешил к краю дороги, где среди травы ещё оставались сухие кочки. Наклонившись, он принялся тщательно вытирать сапог.
Инквизиторы всегда насторожены, они много боятся. Это видно по их постоянно ищущим, цепким взглядам. По рукам, почти всегда лежащим на оружии. По тому, как они осматривают место перед ритуалом.
Всегда может найтись фанатик, который выскочит из укрытия и попытается сорвать священный обряд. Например, из такой высокой травы.
Мартин не поддался тревоге. Он ещё не был достаточно искушён, чтобы видеть опасность в каждом шорохе. Ему пока было страшно лишь за собственное бездействие. А в нескольких шагах от него, среди той самой травы, лежала Марта.
Она смотрела на происходящее широко раскрытыми глазами, проклиная себя за то, что согласилась прийти. Если бы она хоть немного представляла, что увидит, возможно, никогда бы не пошла за ним.
Пепел опускался на траву вокруг неё. Она лежала неподвижно, пока инквизиторы собирали вещи, грузили их в карету. Лошади тронулись с места, повозка скрылась за поворотом дороги.
Можно идти, но ноги подкашивались. Она осталась одна, не понимая, как теперь смотреть в глаза самой себе.
Знала ли мать, что именно происходит на таких обрядах и на что придется смотреть её дочери? Или просто не хотела говорить вслух?
Раньше слово «очищение» было для Марты чем-то далёким и туманным. Теперь оно обрело лицо, запах и голос. Она слишком ясно поняла, что ждёт их самих, если однажды кто-то решит, что они не подходят для этого мира. Что они слишком грязные. Слишком нечистые.
На следующее утро она не пришла на встречу с Мартином. Не пришла она и через день, и через неделю.
Мартин всё приходил к её дому, стучал в калитку, звал по имени. Никто не отвечал, никто не открывал.
И когда он набрался смелости и выломал дверь, дом оказался пуст. Если бы он тогда прошёл дальше, если бы нашёл в себе силы искать, он, возможно, нашел бы Марту.
Она пряталась за старым шкафом, вжимаясь в стену и до боли впиваясь ногтями в ладони, чтобы не разрыдаться. Теперь для неё стало почти невозможным выйти к нему.
Она всё ещё слышала его спокойный голос, монотонно читающий молитву очищения. Ей чудилось, что тот самый огонь, о котором он говорил, проник в её душу, и теперь жёг её изнутри не хуже тех кошмаров, от которых она просыпалась по ночам.
***
— То есть ты увидела, как они жгут женщин на кострах, — равнодушно подытожила мать, — И теперь хочешь уйти и бросить меня.
Марта поджала губы. Конечно, она не хотела снова видеть этого, и уж тем более думать о том, что однажды на костре окажется её мать. Или она сама.
— Нам нигде не дадут спокойно жить, — продолжила та, чуть повысив голос. — Поэтому мы должны продолжать следить за ними.
— Зачем? — хрипло спросила Марта.
Голос её осип от недавних рыданий.
—Опять идти туда и смотреть на всё это? Для чего?
Мать задумчиво перебирала пальцами край своего рукава.
— Нам нужно понять, кого именно они ищут и куда направятся дальше. Тогда мы сможем решить, как действовать так, чтобы нас ни в чём не заподозрили.
Марта резко вскинула голову.
— Да в чём нас вообще могут заподозрить? Одинокая женщина с дочерью, живущие на краю деревни. К нам даже никто не приходит. Мы почти ни с кем не разговариваем.
Она нервно провела рукой по лицу.
— Чем мы им не угодили?
Мать посмотрела на неё долгим взглядом.
— Продолжай наблюдать, — спокойно сказала она. — И рассказывай мне обо всём, что увидишь.
Она сделала короткую паузу.
— А если не сможешь говорить — записывай.
Марта резко поднялась.
— Ты издеваешься?
Голос её сорвался.
— Ты хочешь, чтобы я своей рукой записывала нам смертный приговор?
Она горько усмехнулась.
— Разбирайся сама с тем, во что ты ввязалась.
Не оглядываясь, Марта вышла из укрытия. Мать не попыталась её остановить.
Снаружи уже начинало темнеть, холодный ветер шевелил сухую траву. Марта шла быстро, почти не разбирая дороги, ни разу не оглянувшись.
***
Они с матерью не виделись уже две недели. Тревожное чувство не покидало её.
Неужели она ушла и оставила её одну? Что ж, к одиночеству Марта привычна, но сидеть и ждать она не умела, и снова пошла наблюдать.
Она видела, как «очищали» душу юной девушки, ей было не больше четырнадцати на вид.
Вопли разносились по поляне так громко, что Марте казалось, будто девушка сидит совсем рядом, здесь же, в траве. Иногда она почти чувствовала на себе её взгляд.
Через несколько дней Марта увидела другого приговорённого, мужчину лет пятидесяти. Он не кричал. Стоя у столба, он держал глаза закрытыми и что-то тихо бормотал. Молитву, или бессвязный бред - теперь это не имело значения. Слова его, как и он сам, были подхвачены ветром и исчезли.
И Марта начала писать. Сначала она делала это почти со стыдом, считая собственную затею глупой. Коротко и сухо записывала только факты: дата, место,
кто был приговорён, но постепенно записи становились длиннее.
Она начала описывать всё — крики, лица, слова, запах дыма. Иногда рука её останавливалась, и она долго смотрела на написанное, но потом всё равно продолжала.
И чем больше она писала, тем тише становилось внутри. Боль не проходила, но теперь Марта вынимала её из себя и оставляла на страницах рукописи, и там она не могла ранить её слишком глубоко.
***
Ветер сегодня сильный, костер разжечь будет трудно, подумал Мартин. А значит, очищение затянется.
Ветрено, это хорошо, думала Марта. Его шум заглушает шаги и уносит звуки. Меньше шансов, что её заметят.
Грязь под ногами, стоны из пыточной, тяжёлый запах крови. Мартин хотел бы зажать уши, но святой отец не может себе такое позволить.
Марта могла бы. Она даже на мгновение это сделала, но тут же заставила себя опустить руки. Эта несчастная заслуживает быть услышанной.
Женщину вывели и поставили перед святым отцом на колени, Мартин начал читать молитву. Слова текли сами собой, механически, как всегда. Он старался не смотреть на её лицо, но женщина сама подняла голову.
Мама… Марта зажала себе рот рукой. Ужас приковал её к земле, она не могла ни пошевелиться, ни вскрикнуть. Так вот куда ты пропала.
Мартин замер. Он часто заморгал, надеясь, что видение растает, но этого не произошло. Он тяжело сглотнул и сжал челюсти.
— Святой отец, — недовольно сказал инквизитор. — Сколько нам стоять в тишине? Она уже всё сказала. Чего ещё ждём?
Мартин поспешно отступил на своё место. Женщину привязали к столбу, под ноги бросили хворост. Ветер трепал ветки и гнал дым по земле. Перед тем как разжечь костёр, святой отец должен ещё раз прочесть молитву.
Голос Мартина дрожал.
— Отец наш небесный и Творец земной…
Слова звучали тихо и глухо, он почти не понимал, что говорит.
— …и очисти души наши всепоглощающим огнём. Аминь.
Инквизитор поднёс факел. Костёр вспыхнул не сразу, ветер разрывал пламя, бросая его из стороны в сторону.
Позже Мартин не мог вспомнить, кричала ли мать его возлюбленной. Может быть. А может, этот голос звучал только у него в голове.
Марта запомнила каждое слово. Каждый крик. Они впились в её память, как раскалённые иглы.
Ветер поднял пепел и понёс его по траве, и вместе с ним исчезала память о женщине, которая когда-то существовала. Чьей-то дочери, чьей-то матери.
Марта смотрела, как серые хлопья падают на землю, и понимала, что теперь во всём мире только она одна помнит о том, что её мать когда-то жила.
***
Они лежали на кровати в доме Марты. Мартин, как обычно, положил голову ей на грудь, а она лениво перебирала его волосы. Ей даже нравилась эта его привычка. В таком положении она не видела его лица, и могла спокойно представлять, как достаёт нож, спрятанный под подушкой, и медленно проводит лезвием по его горлу.
Эта мысль появилась у неё совсем недавно, наверное, как следствие того дня. Желание отомстить хотя бы одному из тех, кто стоял у костра.
Теперь следить не было смысла. Все свои записи она сожгла. Но воспоминания нельзя развеять также легко, как пепел.
Мартин приподнялся, посмотрел на неё, улыбаясь. Тишина рядом с ней успокаивала его, но тревога не уходила. Она стала его постоянной спутницей, а ночные кошмары привычной частью жизни.
Марта улыбнулась в ответ.
— Уже пора?
— Да. За мной скоро приедут.
Он поднялся и начал одеваться.
— Когда ты расскажешь мне, чем ты там занимаешься? — в который раз спросила Марта.
Мартин пожал плечами.
— Читаю молитвы и отпускаю грехи. Обычные дела святого отца.
Марта провела рукой по простыне. Значит, для тебя это всё обычно, нормально, и ты не видишь в этом ничего дурного.
— А всё-таки про инквизиторов ходит много слухов, — сказала она.
— Каких? — спросил Мартин, застёгивая одежду.
— Говорят, они мучают людей. Пытают их.
— Даже если и так, то я ничего не видел.
— А ещё говорят… — она нарочно замялась, словно сама не верила в сказанное. — Что они сжигают людей на кострах.
Мартин молча продолжал одеваться.
— Это правда? — тихо спросила она. — Такое может быть?
Он не поднял на неё глаз. Пальцы его на мгновение замерли на пуговице.
— Не знаю.
Марта откинулась на подушку. Трус, даже произнести это не можешь. Что ж, тем лучше для тебя.
***
Мартин стоял в стороне, перебирая чётки и глядя в небо. Сегодня удивительно ясно и спокойно, ни ветра, ни облаков. Слишком мирный день для того, чтобы лишать кого-то жизни. В пасмурную погоду куда легче.
В этом месте давно уже не пахло ни травой, ни весной. Казалось, сама земля пропиталась запахом огня, крови и керосина. Этот запах въедался под кожу, проникал в лёгкие, а потом добирался и до сердца.
— Какая вонь, — рядом остановился знакомый разговорчивый инквизитор. — Надо нам менять место, тут всё пропахло насквозь.
Мартин кивнул. Он редко говорил что-то, кроме молитв, и инквизитор вполне удовлетворился этим. Тревога всё росла.
Позади послышался шелест листвы. Мартин обернулся - тишина. Он на мгновение подумал, что стоит отправить кого-нибудь проверить. Но тогда ритуал затянется, а этого ему не хотелось больше всего.
Привели женщину. Старуха ничем не напоминала мать Марты, другой силуэт, другие волосы, другое лицо. Но взгляд… Такой же обречённый, полный ненависти и непонимания. Горло свело, но пора начинать.
Слова текли привычно, монотонно, почти беззвучно, с тем же успехом их мог бы произносить любой человек, независимо от веры.
Женщина слушала молча. Её последними словами были:
— Горите в аду.
Она сказала это сквозь зубы, отвернувшись, будто надеясь увидеть спасение в последний момент.
Мартин на мгновение подумал, что мог бы записывать последние слова очищённых, но они не отличались разнообразием. В основном проклятия, иногда мольбы, редко что-то действительно запоминающееся.
Инквизиторы стали привязывать женщину. Опять послышался шелест листвы, на этот раз ближе. Мартин почувствовал, как по спине пробежал холод.
Он смотрел то на женщину у столба, то на дрова, то на людей вокруг. Что-то было не так, но он не мог понять, что.
Младший инквизитор поднёс факел, и костёр вспыхнул. Настала очередь Мартина произнести завершающую молитву перед зрителем, видевшим его в последний раз.
Кто-то истошно закричал. Мартин вздрогнул и поднял голову. Женщина у столба молчала, более того, на её лице появилась странная, почти торжествующая улыбка.
— Горим! Туши скорее!
— Что за…
Мартин обернулся и увидел огонь. Пламя поднималось прямо из земли. Оно вспыхивало вокруг них, мгновенно замыкая круг. Горела трава. Горели дрова. Горела сама земля.
Огонь перескакивал на сапоги, на одежду, на лица. Люди вспыхивали, как сухие ветки, обильно облитые керосином. Крики наполнили воздух.
Инквизиторы пытались бежать, но огонь окружал их со всех сторон. Один за другим они превращались в горящие фигуры. И ни малейшего ветра. Ничего, что могло бы разнести пламя.
Мартин услышал девичий голос. Она смеялась и кричала слова молитвы. Она танцевала вокруг пылающего круга в безумном хороводе.
Как он не заметил её раньше? Наверное, потому что вопли заглушали её. Но теперь, когда они начали стихать, слова стали отчётливо слышны.
— Отец наш небесный и Творец земной! — смеялась Марта. — Смотри, сколько душ я сегодня очистила для тебя!
Она захохотала. Мартин поднял голову и встретился с её взглядом.
Он стоял внутри огненного круга, вокруг корчились и падали инквизиторы. Женщина на костре уже наполовину была охвачена пламенем, а он всё ещё стоял почти невредимый.
Достаточно сделать шаг вперёд, прыгнуть через огонь. Он обожжётся, но останется жив. Однако взгляд Марты пригвоздил его к месту.
Разве он не заслужил того же? Разве он не молчал, когда сжигали других? Разве его присутствие не благословляло их смерть?
Он сделал шаг ближе к костру, не отрывая взгляда от Марты. Губы сами начали повторять молитву.
— Да будет священно имя Твоё, — прошептал Мартин.
— Да будет на всё воля Твоя! — выкрикнула Марта.
— И последуем за Твоим повелением и благостью, — громче произнёс он.
— Будь нашим лучом света в тёмном царстве…
Марта остановилась. Они смотрели друг на друга, и их голоса слились.
— И освети наш путь, и последуем мы по нему за Тобой!
— И сохрани нас от мрака…
— И разгони царство ночи…
— И очисти душу мою всепоглощающим огнём…
Марта прошептала:
— Аминь.
И Мартин шагнул в огонь.
***
Она медленно брела по пустынной дороге. Ноги поднимались тяжело, как будто сама земля пыталась удержать её.
То место, где инквизиторы и святые отцы очищали души, исчезло, превратилось в пепел. Больше не существовало ни костров, ни молитв, ни человеческих криков.
Марта шла и думала. А может, всё это было лишь сном? Может, не было никаких костров, не было гонений, никто не читал молитвы. Никто никого не сжигал.
Может, её мать просто ушла и оставила её одну, или умерла где-нибудь в овраге.
Может, не было и Мартина. Не было его мученических глаз. Не было той молитвы, которую они произнесли вместе. И он не бросался в огонь и не сгорал там вместе с остальными.
А может не существовало её самой.
Марта остановилась. Она подняла руки и посмотрела на них так, словно видела впервые. Грязные, в копоти. Именно эти руки разливали по земле керосин. Именно они бросали лучину за лучиной, пока огонь не поднялся со всех сторон. Её руки, и всё же — как чужие.
Марта рассмеялась. Смех становился всё безумнее, таким же, как тогда, на поляне среди огня.
— Хватит.
Прозвучал чей-то голос. Марта успокоилась. Что-то внутри подсказало ей, лучше послушаться.
Она услышала шаги позади. Кто-то подошёл совсем близко и прошептал ей на ухо:
— Теперь ты — инквизитор.
Марта вздрогнула, сердце ударилось о рёбра. Она нервно усмехнулась.
— Что ты несёшь?
Голос продолжил:
— Я видел тебя там и слышал твою молитву. Я заглянул в твои глаза и увидел в них костры.
Марта стояла неподвижно.
— Теперь ты — всепоглощающий огонь, — прошептал голос. — Тот, что очищает души неверных.
Марта резко обернулась. Позади никого не было, только пустая дорога и ветер. Холод пробежал по её плечам.
Марта поёжилась и пошла дальше. И холод пошел за ней следом.