Кагами-но-хана: Цветок в зеркале

ГЛАВА 1. Отражение в окне поезда

Свет пробился сквозь жалюзи полосами, ложась на пол тёплыми квадратами. Мина открыла глаза. Потолок. Знакомый. И всё же пустой. Воздух всё ещё хранил отголоски вчерашнего вечера.
Караоке-бар в Кабуки-тё. Неоновые вывески за окном размывались в акварельные пятна. Внутри — приглушённый свет, запах цитрусовых сиропов и чужого парфюма. Коллеги пели, перебивая друг друга, смеялись над фальшивыми нотами. А он сидел в углу дивана, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, и смотрел на экран, где бежали строки старой песни. Губы шевелились в такт, но звук тонул в общем гуле. Мина сидела напротив. Пальцы сжимали пластиковый стаканчик с остывающим олонгом. Она ловила паузу. Хотела сказать: «Я уезжаю. На месяц. Может, мы…» Но слово застряло где-то между рёбрами. Страх был не перед отказом. Страх был перед тем, что после сказанного этот вечер, эта тишина между строчками, этот взгляд, который он иногда бросал в её сторону — всё рассыплется. Она улыбнулась. Кивнула, когда он поднял на неё глаза. И промолчала. Момент закрылся, как дверь, которую не успели подпереть ногой.
Она не расстроилась. Просто ощутила тяжесть в груди. Тихую. Привычную. На столе перед ним тогда стояла чашка. Он сдвинул её на сантиметр влево. Мина запомнила этот жест. Больше ничего. В кармане пальто до сих пор лежала скомканная записка, наспех сделанная из бумажной салфетки, которую она так и не осмелилась ему отдать.
Телефон завибрировал на тумбочке. Мама.
— Ты уже собралась? — голос тёплый, с помехами расстояния.
— Да. Выезжаю после завтрака.
— Бабушка ждёт. Она опять купила слишком много моти. Говорит, ты похудела. На месяц ведь уезжаешь?
— На месяц.
— Правильно. Отдохни.
Мина улыбнулась. Повесила трубку. Встала.
Кухня встретила ритуалом. Рисоварка щёлкнула, выпуская пар, который на секунду запотел окно. В миске — мисо-суп с тофу и тонко нарезанным луком. Ломтик солёного лосося на решётке маленького гриля, шипящий каплями жира. Чашка с зелёным чаем, пар от которой рисовал невидимые узоры в воздухе. Всё быстро. Всё для одного. Ложка звякнула о фарфор. Вкус даши смешался с запахом утреннего кофе из соседней квартиры. За стеной глухо играл радио-приёмник.
Телевизор работал фоном. Тихий голос диктора:
«…в эти выходные исполняется семьдесят лет со дня трагедии в Асахино. Во время фестиваля Весеннего Ручья произошло землетрясение. Обрушилась старая смотровая вышка. Погибли сорок два человека. Сотни получили ранения. В память о событии в деревне проведут минуту молчания…»
Мина замерла. Семьдесят лет. Бабушка никогда не рассказывала. Или слова растворялись в чае. Она провела пальцем по краю стола. Оставила влажный след. Не стёрла. Выключила звук. Оставила только экран. Синий фон. Бегущая строка.
Сумка легла на плечо знакомой тяжестью. Ключи. Билет. Пальцы проверили край — ровный, без загибов. Дверь закрылась с мягким щелчком. Квартира осталась позади, храня тишину.
Вокзал Синдзюку встречал гулом. Эхо шагов по полированному камню, обрывки объявлений, тени от фонарей, ещё не выключенных утренним солнцем. Табло мигало красным. «Асахино. Отправление 09:14. Платформа 4». Вагон пах кондиционером и чистым пластиком. Она села у окна. Двери закрылись. Поезд тронулся.
Город отступал. Сначала бетонные стены, увитые проводами, потом черепичные крыши, скошенные под дождь, потом — полосы рисовых полей, залитых утренней водой, отражающих небо как разбитое зеркало. Небо распахнулось. Высокое. Бледно-голубое, переходящее в молочно-белое у горизонта. Облака плыли медленно, будто не торопились никуда.
За стеклом мелькали силуэты спящих посёлков, одинокие торговые автоматы, похожие на светящиеся буи в траве. Речка, сверкнувшая серебром. Одинокая собака у забора. Студент в наушниках, дремлющий напротив. Пара пожилых, держащихся за руки. Никто не разговаривал. Только стук колёс. Ровный. Убаюкивающий.
Солнечный квадрат на полу вагона медленно пополз вверх, пересекая линию сиденья, задевая край её пальто. Мина не сдвинула ногу. Дала тени дойти.
Прижала лоб к прохладному стеклу. Отражение смотрело на неё. Размытое. Наложившееся на пролетающие деревья и облака, которые теперь казались ближе, чем берег.
Она закрыла глаза. Вдохнула.
Воздух пах дождём. И далёким домом.