Каждому своё.

Глава 1. Когда зима забрала.

Вы хотите услышать правду?

Сядьте. Закурите.

А теперь слушайте, как умирает детство.

Это история не о банде.

Это история о девочке, которая слишком рано поняла, что добро не всегда

побеждает.

Зеленодольск, наше время.

- Потеря родных людей, пожалуй самое худшее что могло произойти со мной. Один

телефонный звонок разбил моё сердце в дребезги...Уже сколько лет прошло, а я до сих

пор не могу забыть тот злополучный день который разделил мою жизнь на до и

после...

- Расскажите,поделитесь ,снимите с себя этот груз...

- Хахахахаха....груз...- тихий смех разошолся по маленькому кабинету - у тебя есть

сигарета?

Недолго думая, молодой парень 29 лет достал с кармана пачку сигарет и зажигалку,

положив их посреди стола улыбнулся уставшей и нервной улыбкой.

В кабинете их сидело двое, и лишь тусклый свет настольной лампы разрывал тьму.

Женщина средних лет, с красиво ярко-красным маникюром вальяжно протянула руку к пачке.

Для Андрея Велетенского было большим удивлением видеть ее здесь. Ведь когда ему

позвонил его друг, капитан полиции Илья Волков , и предложил масштабное дело

длиной в 34 года , в котором замешаны самые беспощадные участники ОПГ «

Вкладыши». Отказаться от этого было сверх сложным для парня, ведь он как никто

другой интересовался « темой лихих 90-х».

Ничего удивительного, у каждого из насесть своё хобби. Прийдя на встречу,

Андрей ожидал увидеть кого угодно : мэра города,депутата, учителя, дворника, бездомного...

но никак не красивую, хрупкую женщину.

Да и выглядела она скорее как голливудская актриса нежели участница преступной

ОПГ.

Статная , среднего роста женщина в бежевом вечернем платье, которое так прекрасно

подчеркивало её точеную фигуру . Острые черты лица, скулы, пухлые губы, маленький

изящный нос с горбинкой задавал невероятную харизму её внешности. Вьющиеся

каштановые волосы красиво свисали ниже плеч. И только её миндальные, тёмно-карие

глаза излучали жуткую боль и пустоту. Закурив сигарету, выпустив серый дым из

лёгких, женщина сказала :

- Для журналиста ты слишком робкий. Ты напуган? Удивлен? Твоя дрожь в голосе

и пот выступающий по всему лицу, весьма не располагает на «разговор по-душам».

- Я скорее в смятении... я не думал что...- женщина резко перебила Андрея.

- Не думал что? Что встретишь женщину? Ахахах.... А ты думал что головорезами в 90

были только мужчины? Или как сейчас показывают в «поучительных»говно-фильмах

«и сгнили они все в тюрьме, или в холодной могиле, от жизни такой проклятущей» -

затушив окурок, грустно улыбнувшись женщина продолжила- ты даже и представить

себе не можешь сколько богатых, знаменитых людей родом из 90-х. Зачем ты здесь?

Уперевшись локтями на стол, подперев ладонями щеки женщина пристально

смотрела на парня. Его глаза излучали невероятную растерянность и неуверенность. Закурив

сигарету , парень ответил:

- За 5 лет работы в журналистике, признаюсь честно я видел многое. И точно так же

встречал самых разных людей. Я всегда считал себя весьма устойчивым человеком,

который здраво смотрит и оценивает любые ситуации... Черт, дерьмо...- подавившись

сигаретным дымом, Андрей закашлялся. Улыбнувшись, затушив окурок продолжил.

- Я не знаю как это объяснить. Первый раз за всю карьеру я чувствую не присущие мне

волнение, и дикую уверенность в том, что я должен услышать вашу историю, я обязан

быть здесь.

Тепло улыбнувшись, закрыв на три секунды глаза женщина промолвила :

- Ты напомнил мне одного человека из моего прошлого. Светлые люди всегда

чувствуют и видят больше чем нужно. Они были рождены с самым большим даром,

видеть сердцем.

Глаза женщины моментально заблестели, а со щёки скатилась одинокая слеза.

Пристально, неотрывно смотря в глаза Андрею, она сказала:

- А знаешь, я тебе расскажу. Только расскажу все с самого начала... Мои дети

родились в Штатах, они и знать не знают даже русского языка, что уж там и говорить о

страшилках 90-х. Точнее не знали... Я думаю с ними уже связались, или свяжутся в

скором времени. А я не хочу чтобы мы, остались ужасным серым пятном в их памяти.

Я хочу чтобы они знали правду! Настоящую правду...

Андрей включил диктофон. Женщина взяла сигарету, затянув в себя дым, оперевшись

спиной о стул, выпуская дым начала свой рассказ :

- Редкосная дрянь,34 года не курила...До сих пор сигареты напоминают мне о том

дне... Одном из самых страшных дней в моей жизни. В этот день я закурила в первый РАЗ...

Глава 2. И всё только начиналось.

Это было начало декабря 1990.

Боже, как же я обожала зиму. Атмосфера новогодних праздников просто сводила меня с ума. Был обычный морозный, зимний вечер. На улице уже смеркалось, а в окошках квартир многоэтажек потихоньку включались

огоньки.

Как же мне нравилось гулять морозным вечером по заснеженным улицам

столицы. Смотря на светящиеся окна квартир, мне нравилось представлять различные

истории об их жителях.

Сегодняшний вечер был особенным для меня.

Ведь во время завтрака, папа говорил мне о том, что сегодня после работы он купит ёлку, и вечером всей семьей мы будем её наряжать.

Как же я обожала своих родителей. Мы не были

богатой или даже зажиточной семьей, но мы с мамой никогда ни в чем не нуждались.

Папа делал для нас все возможное и невозможное. Он работал бухгалтером на

автомобильной базе. Все свое свободное время он посвящал нам.

Для него я была его маленькой принцессой. Он никогда не позволял себе повысить на меня голос,

не говоря уже о том, чтобы дать кому-то меня обидеть.

Я помню, как в третьем классе школьный хулиган Витька Соболев насыпал мне мела в школьный ранец.

Я тогда пришла с истерикой и слезами домой. Так папа в тот же день оттаскал Витьку за ухо, а

после еще втащил его отцу. Больше Витька не трогал меня, он даже посмотреть в мою

сторону боялся.

Моя милая и нежная мамочка. Она укутала наш дом и семью максимальным уютом.

Мама закончила педагогический, но решила посвятить себя семье. Дома всегда было

убрано, еда приготовлена ею, была произведением искусства. Я всегда восхищалась ею.

Она была умна, красива, грациозна. Я могла рассказать ей все что угодно, и она

всегда могла меня поддержать. Любовь к литературе передалась мне от нее. Я наверно

никогда не смогу забыть силуэт сидящей мамы у окна читая книгу. У нас дома, была

огромная библиотека, с зачитанными до дыр книгами. Когда я была маленькая она

любила рассказывать мне придуманные ею истории перед сном.

Мои родители, были примером для всех. Как же они любили друг друга. О такой

любви писали романы, сочиняли поэмы. Так как смотрел папа на маму никто и никогда

ни на кого не смотрел.

Они начали встречаться еще со школьной скамьи, но трепет, нежность, уважение,

любовь смогли пронести сквозь года семейной жизни.

Каждую пятницу папа приносил маме букет цветов, вечером они открывали бутылочку вина,

садились в гостиной и болтали обо всем на свете. А когда папа слышал музыку он приглашал маму на танец,

а мама заливалась громким и звонким смехом. Смотря на них так и, витала в голове фраза - 'Это любовь...'

Этот вечер не должен бы быть исключением. Я с нетерпением дождалась, когда

закончится последний школьный урок, попрощалась с подружками, и радостная шла

домой.

Снежок скрипел под ногами, морозный легкий ветерок обдувал мое лицо.

Совсем скоро Новогодние праздники, на каникулы мы поедем на дачу. А сегодня

самый уютный вечер в мире. Наряжать елку всей семьей для нас было традицией.

Лохматая снежинка, упавшая на мои волосы, заставила меня остановиться. Я подняла

глаза к небу - и замерла. Над головой тихо кружились снежинки, лёгкие, как дыхание

зимы.

Они падали медленно, не спеша, будто ласково касались мира. И в этот момент мне вдруг захотелось быть частью этого танца.

Я закружилась - легко, как ребёнок,раскинув руки, ловя снежинки ладонями и лицом.

Они таяли на щеках, оставляя прохладные поцелуи, а сердце наполнялось чистой, прозрачной радостью.

Я смеялась, не скрываясь, - просто оттого, что жива, что зима, что небо над головой.

Даже когда из-за угла раздалось недовольное:

— Тьфу ты, лучше бы делом занялась! Тунеядка! —и я увидела соседку-бабку с её

вечным прищуром, я лишь махнула ей рукой и рассмеялась ещё громче.

Сегодня ничто не могло испортить мне настроение. Ни её ворчание, ни холод, ни даже

суматошный мир вокруг.

Потому что судьба подарила мне лучшую жизнь, зима - минуту волшебства, и я выбрала — быть счастливой.

Подойдя к двери своей квартиры и открыв её, я сразу почувствовала странную тишину.

Никого. Ни маминых шагов, ни звуков с кухни, ни привычного запаха ужина. Это

показалось мне странным — мама ведь точно должна быть дома.

Я переобулась, повесила куртку и, немного растерянная, прошла на кухню. Сделала

себе перекус — что-то быстрое, без настроения.

Потом села за уроки, и незаметно пролетело время.

Когда я, немного уставшая, посмотрела на часы, стрелки показывали

уже семь вечера. А дома всё так же было пусто.

Ни мамы, ни папы.

Лёгкая тревога начала расползаться внутри, будто тонкая паутина. Я взяла книгу,

надеясь отвлечься, но глаза всё время возвращались к дверному проёму. Читать не

получалось — мысли путались, сердце сжималось.

Я включила телевизор — для фона, чтобы тишина не пугала так сильно. Мягкий свет

экрана размывал комнату, убаюкивал. Я так и не заметила, как уснула — прямо на диване, в одежде, с книгой, с тревогой внутри.

...Тусклый свет телевизора переливался тенями по стенам. Комната дышала тишиной.

Где-то в глубине сна я почувствовала, как кто-то мягко касается моей щеки. Я

медленно открыла глаза — надо мной склонились мама, а папа стоял чуть дальше.

Они были такими, как всегда... но в них было что-то иное. Как будто светились изнутри —

мягко, тепло, почти нереально.

— Вы... вы дома? — прошептала я, садясь на диване. — Где вы были? Я так

Глава 3. Привет, а может быть и здравсвтвуй.

Сознание возвращалось, как сквозь плотную вуаль.

Сначала — запах. Резкий, пронизывающий, холодный — нашатырный спирт.

Я закашлялась, отпрянула, моргнула, пытаясь понять, где я. Голова гудела,

будто внутри кто-то бил молотком по металлу. Рот пересох, язык словно прилип к нёбу,

в груди — пустота и страх.

Передо мной сидела молодая женщина. Тонкие черты лица, собранные волосы, строгий, но не холодный взгляд. Она внимательно смотрела на меня, не приближаясь слишком близко, давая пространство для осознания.

— Доброе утро, Евгения, — мягко сказала она — Меня зовут Добровольская Ангелина Валерьевна. Я из подразделения по делам несовершеннолетних. Всё в порядке. Вы в безопасности.

Я попыталась сесть. Простынь соскользнула с плеч. Комната казалось словно чужая —

бледные стены, тусклый свет, стул у стены, форма капитана мелькнула сбоку. Мне

хотелось спрятаться, исчезнуть, вернуться в тот сон, где всё ещё было по-другому.

— Я... что?.. — пробормотала я.

— Вы потеряли сознание, — пояснила женщина. — Это нормально. У вас шок. Сейчас

вам будет тяжело, но я помогу. Вы не одна, слышите?

Слова будто проходили мимо. Не доходили. Я только смотрела в пол, будто пытаясь

собрать по осколкам разбитую реальность.

Мама. Папа. Сон. Капитан. Стена. Стук в

дверь.Они ушли навсегда.

Когда сознание стало яснее, а её голос звучал уже чётко, как из настоящего мира, я

подняла глаза и спросила:

— Значит... теперь я... в детдом?

Комната замерла. Я почувствовала, как её взгляд стал тяжелее. Она хотела ответить, но

кто-то шагнул в комнату.

Я повернулась.

На пороге стоял мужчина. Лет тридцати трех, крепкий, уверенный. В нём было что-то

знакомое. Черты лица, глаза, особенно — глаза.

Мои.

Он подошёл ближе, и, улыбнувшись чуть неловко, но с теплотой, сказал:

— Ну, я тип ещё тот, но ... пока я жив, моя кровь не останется одна!

Он остановился, присел передо мной, посмотрел в упавшие плечи и дрожащие пальцы.

— Ну здравствуй, Евгения Александровна.

Он усмехнулся мягко.

— Или, если хочешь попроще... Привет, племяшка.

Я смотрела на него, не в силах говорить, словно в капкане — тело сотрясала дрожь, а

внутри всё кипело. Передо мной стоял незнакомец, говорящий, что он мой дядя.

Дядя?!

Но... родители всегда говорили — родни у нас нет. Никого, ни тёток, ни дядь, ни

двоюродных... ничего. Только мы — трое.

— Я... не понимаю, — прошептала я, не отрывая от него взгляда. — Кто ты, чёрт

возьми?..

Он наклонился ближе, мягко, как будто боялся напугать. Его голос был тёплым, почти

отеческим.

— Я — Дима. Твой дядя. Родной брат твоего отца. Поверь, я бы явился раньше, но...

было сложно. Долгая история. Сейчас не время.

Его глаза были полны какого-то неподдельного чувства.

— Послушай, красивая моя... я не знаю, что тебе говорили, и так уж получилось, что

меня прятали. Но я здесь. Я — рядом. И я не брошу тебя...

Но мои мысли были спутанны, сознание трещало по швам. Слова звучали, но не

укладывались. Я всё ещё была там — у двери, с капитаном, в комнате, где всё рухнуло.

— Погибли...? — прошептала я. — Мама... папа?.. Это сон?

Вдруг всё оборвалось.

— НЕТ! — заорала я, срываясь, как с цепи. — НЕТ! СУКА, ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?! КТО ВЫ ВСЕ, БЛЯДЬ?!

ГДЕ МОИ РОДИТЕЛИ?! ПОШЛИ НАХРЕН ВСЕ ИЗ МОЕЙ КВАРТИРЫ!!!

Я вскочила, как бешеная, начала отталкивать их, метаться, как раненый зверь. Пульс

бил в ушах, всё в комнате прыгало и качалось, слёзы душили, и страх превращался в

ярость.

— Док! Делай что-то! — рявкнул Дима.

Из соседней комнаты появились трое.

Кромешные шкафы в кожанках — будто бы

вышли из ночного кошмара спального района.

У каждого за плечами — не только

массивная спина, но и прошлое, от которого ржавеют ножи в подворотнях.Бритые,

серьёзные, у каждого — взгляд как у собаки, что нюхом чует беду.

Один, которого звали, как позже я узнала, Док, сделал шаг вперёд. Я пыталась вырваться, но меня аккуратно, но крепко схватили двое. Дима подбежал, подержал меня за плечи, смотрел мне в глаза.

— Тихо, тихо, тише, родная... — прошептал он.

— Всё хорошо... Я здесь... ты не

одна, слышишь? Ты больше никогда не будешь одна. Я за тебя порву этот грёбаный

мир.

Я почувствовала укол. Мгновенный укол в руку. Жжение... слабость... ноги стали ватными.

— Н-нет... — выдохнула я, падая прямо в его руки. Он подхватил меня, крепко

прижал.

— Моя девочка... моя родная. Отдыхай. Всё под контролем.

Его голос был мягкий, почти колыбельный, и в нём звучало что-то настоящее, даже сквозь этот кошмар.

Сквозь туман в голове я едва расслышала голос одного из парней — с насмешкой:

— Да, Дёготь, тут тест ДНК не нужен. Вы ж вылитые. Безумие — оно, брат, семейное.

И тут Дима взорвался.

— А ну, пасть, суки, ЗАКРЫЛИ ВСЕ! — заорал он с хрипом. — С ней — на "вы" и

только шёпотом. Кто её хоть пальцем тронет — пойдёт вниз с моста, как утренний

мусор. Я вас предупреждал. Это моя кровь. Поняли?!

Комната замерла. Перед тем как я окончательно провалилась в темноту, я услышала, как кто-то шепчет:

— Вроде псих... а говорит от души...

Глава 4. Знакомство с новой семьёй, или Женя Добро пожаловать в новую реальность.

Я очнулась уже вечером. За окном сгущались сумерки, в комнате царила тишина,

мягкая и вязкая, как туман.

Сначала я не могла понять — где я, кто я, и всё ли это было на самом деле. Казалось, я всё ещё где-то между сном и явью. Но затем — резкая

вспышка воспоминаний. Родители. Крик. Люди в кожанках. Укол. Дима...

Я села с трудом. Голова гудела, мышцы были ватными. Всё внутри протестовало

против движения, но я заставила себя встать.

Двигалась медленно, держась за стены,

как слепая. Каждый шаг отдавался тяжестью в груди. Я шла, будто под водой, сквозь

густую реальность, возвращающуюся со скрипом.

И вдруг — звук с кухни. Металлический — будто что-то упало. Я вздрогнула, сердце в

груди резко сжалось.

Осторожно подошла к дверному проёму и заглянула внутрь.

Дима стоял у плиты. Спиной ко мне, в черных трениках с вытянутыми коленками и

белой майке, пожелтевшей на швах. Он пытался одной рукой держать сковороду, а

другой — курил сигарету, которая медленно догорала в его пальцах. В воздухе висел

запах масла, табака и чего-то почти домашнего... почти.

Блинчик соскользнул со сковороды прямо на пол. Он уставился на него, закатил глаза,

вскинул голову к потолку, выпустил струю дыма и процедил сдержанно, но с

ощутимой досадой:

— Сукааа...

Я не сдержалась — тихонько хихикнула,

придерживаясь за косяк двери. Он обернулся,

чуть вздрогнув, но увидев меня, с облегчением выдохнул.

— Ну, ты чего — хочешь напугать насмерть? — сказал он, затушив сигарету в

подставке под кружку. — Еле живая утром была.

— Ага, зато ты живой, — фыркнула я. — И, как я вижу, ещё и кулинар мирового

уровня. Прям шеф-повар из Парижа. Блинчик на пол — это фирменный стиль, да?

Он усмехнулся, почесал затылок.

— Ну а чё ты хочешь? Я тебя блинчиками встречаю, понимаешь. А они — эти, блины

— не слушаются.

Он бросил тряпку на плиту и повернулся ко мне. Взгляд у него был уже спокойный,

почти тёплый.

— Присаживайся, хочешь воды?

Я кивнула, села за стол. Он поставил передо мной простую

советскую стеклянную кружку с водой, сел напротив, нервно теребя пальцами

зажигалку. Несколько раз хотел начать разговор — и замолкал.

— Знаешь... — начал он, — я не собирался вот так. Без подготовки, без нормального

разговора...

Он пожал плечами.

— Всё как-то через жопу вышло. Ты была в шоке. Я — в растерянности. Парни... ну,

они такие, свои.

Он покосился на меня.

— Я просто хотел, чтобы ты знала — ты не одна. Серьёзно. Это не временно, не "на

подержать". Если ты позволишь — я буду рядом. Всегда.

Я опустила глаза. Мыслей было слишком много. Одновременно хотелось и сбежать, и

остаться, и кричать, и молчать. Всё это было чересчур.

— Может... — сказал он, немного неуверенно, — давай выйдем? Посидим где-то? Не

здесь, не в этой тишине. Хочешь в ресторан? Я знаю одно место. Там играет музыка...

нормальная. Можно спокойно поговорить. Без кухонной драмы и блинчиков на полу.

Я медленно подняла глаза. Он смотрел на меня не как чужой, не как "дядя", который

вынырнул из ниоткуда, а как человек, который старается — как может. Неумело.

Грубо. Но старается.

— Хорошо, — ответила я тихо. — Только... чтоб без сюрпризов, ладно?

Он кивнул.

— Честное слово. Только ужин и разговор. А дальше — как ты скажешь, Красивая моя.

И в его голосе впервые за всё это время прозвучала не уличная грубость, не бравада, а

то, чего мне так не хватало сейчас — тепло.

Родное тепло.

В ресторане «Бригантина» было, как всегда, пафосно. Хрустальные люстры свисали с

лепного потолка, зеркала на стенах отражали огни и чужие разговоры, а между

столиков медленно ходили официанты в белоснежных рубашках и тёмных жилетах. Из

колонок негромко звучал саксофон — глухо, с ленцой, как будто сам вечер устал жить.

В уютном углу, почти в тени, за круглым столиком сидели двое. Двое — родных и в то

же время абсолютно чужих людей.

Женя оглядывала зал с осторожностью зверя, брошенного в незнакомую клетку. Она

здесь впервые, но её взгляд то и дело возвращался к мужчине напротив. Дима. Её

«новообретённый» дядя. Единственная ниточка, что ещё связывала её с этим миром.

Он спокойно, почти по-деловому делал заказ официанту, небрежно пролистав меню.

Женя украдкой рассматривала его. Высокий, широкоплечий, с прямой спиной и руками, в которых ощущалась сила. На вид — не больше тридцати, хотя она знала: ему тридцать три.

Тёмно-карие глаза блестели даже в полумраке зала, в них было что-то дикое — опасное, но притягательное. На его скуластом лице — еле заметные шрамы и ссадины. Следы жизни, в которую она до вчерашнего дня и заглянуть бы не осмелилась.

И, как бы странно это ни звучало, — они были похожи. Как две капли воды. Один и

тот же прищур, тот же изгиб бровей, та же тень боли в уголках рта. Если бы не возраст,

его можно было бы принять за её старшего брата. Из раздумий её вывел его голос. Тихий, немного сдавленный.

— Жек... — он накрыл её ладонь своей, грубой, мозолистой. — Я понимаю, тебе

сейчас чертовски тяжело. Но ты должна поесть. Хоть немного. Надо набираться сил...

- Он сглотнул. — Завтра... Завтра похороны родителей.

Женя вздрогнула. Слово «похороны» будто резануло по живому.

— Похороны?.. Кто?.. Как?.. — голос дрожал.

— Не волнуйся, — Дима осторожно убрал ладонь, как будто боялся сломать её. — Я

Глава 5. Через последний порог.

Они шли по улице, молча, рядом, но будто бы по разным дорогам.

Слов больше не было. После всего сказанного в «Бригантине» воздух между ними стал вязким, как дым дешёвых сигарет, или пролитый на стол вино...

Женя брела с опущенной головой.Каждый шаг гремел в ушах, будто удары молотка по

гробовой доске.

В голове крутилось только одно: "Папа знал, и всё равно пошёл до конца. Мама знала

— и молчала, чтобы не сломать его."

Дима шёл немного впереди, тяжело, будто нес что-то на плечах.

Может, вину. Может, память.

Они поднялись по лестнице, без слов, без взглядов.

В квартире было темно и тихо. Как

в морге. Женя машинально разулась, скинула пальто на крючок, и прошла в комнату

родителей.Там пахло ими. Её миром.

— Мам... — выдохнула она. — Пап... - И опустилась на пол.

Дима не зашёл. Просто притворил дверь и сел в кухне. Курил у открытого окна.Пепел

падал на подоконник, как серый снег. Он не плакал. Плакать — значит признать

слабость. А он мог быть кем угодно — но не слабым. Не сейчас.

Утро похорон. В квартире стояла гробовая тишина. Такое ощущение, будто даже время

решило затаиться, не дышать. Свет падал сквозь грязноватое окно на старый ковёр, на

котором Женя сидела, свернувшись, в халате своей мамы. Он был ей велик — как вся

новая реальность.

С кухни доносился запах кофе. Настоящего — горького, крепкого, сваренного по-

людски.

— Собирайся, Жек. — голос был мягкий, как редкое прощение. — Уже почти семь.

Она подняла голову. Глаза были опухшими, но внутри уже не было слёз. Плакать —

значит поверить, что это правда. А она пока не могла.

— Я нашёл чёрное пальто. Небось твоё. На нём пуговица шатается, но сойдёт. И

перчатки. Твои. Кожаные. Тёплые. Мамка заботилась.

Женя не ответила. Просто прошла мимо него в ванную. Умылась ледяной водой.

Посмотрела в зеркало — и не узнала лицо. Губы белые. Щёки ввалились. Волосы —

спутанные. Там стояла не она. Там стояла сирота.

На кладбище туман стелился по земле, как забытая молитва. Чёрные силуэты людей.

Мягкий хруст снега под ногами. Хоронили под музыку. Без попа. Без долгих речей.

Как в 90-е — просто, по-человечески. Два гроба. Два...

Женя стояла рядом с Димой, и держала в руке мамин платок. Она ни на кого не

смотрела. Да и никто не подходил. Каждый понимал: есть боль, к которой нельзя

прикасаться.

Потом подошёл мужик с автобазы. В фуражке, с помятым лицом.

— Я... я с Александром работал, — пробормотал он. — Он... он был человек честный.

У нас таких не осталось.

Женя просто кивнула. Ни слёз, ни слов. Только в глазах — сталь. И в этом взгляде

Дима узнал Сашу. Того самого, непоколебимого. И понял: вот оно. Пошло по крови.

Когда гроб опускали, Женя дрожала. Земля падала с глухим стуком, как набат.

— Прости, папа, — прошептала она. — Прости, мам.Я не успела сказать главное.

Дима положил руку ей на плечо.

— Они знали. Ты была для них — весь мир. Теперь твоя очередь. Прожить так, чтобы

они там радовались, и были счастливы за тебя.

На обратной дороге они тоже молчали. Только ветер стучал по стёклам чёрной

«Волги».

Дом уже не казался домом. Теперь это была база. Старт. Граница между прошлым и

тем, что будет дальше.

Женя зашла в комнату, будто сквозь вату — медленно, тяжело, не раздеваясь. Пальто

свисало с плеча, как крыло подбитой птицы.

Она опустилась на диван и, едва

коснувшись головой подушки, провалилась в сон — резкий, беззвучный, как обморок.

Никаких снов, только темнота. Тело отключилось от переизбытка всего — страха,

усталости, слов, которые так и не были сказаны. Стресс, как туман за окном, плотно

застилал внутри всё — и разум, и сердце.

Проснулась Женя уже поздним вечером.В квартире по-прежнему пахло мамиными

духами и папиным лосьоном после бритья. Комната казалась музейной витриной: всё

стояло так, будто они вот-вот вернутся.

Она села на подоконник, прижав колени к груди, смотрела на окна соседнего

дома. За ними жили обычные люди, и там горел тёплый свет, где никто не умер, никто

не плакал.

Дима зашёл в комнату и поставил рядом с ней чашку чая. Присел на край стула. Он

больше не курил. Просто молча жевал зубочистку и смотрел на неё, как смотрят на

обломки после пожара: живое — только потому, что не сгорело полностью.

— Что теперь? — тихо спросила она. — Завтра что?

Он помолчал. Потом выдохнул:

— Уезжаем. Ко мне. В Зеленодольск.

— Зеленодольск... — Женя медленно повторила, будто пробовала вкус слова. — Там,

где вы выросли?

— Там, где всё начиналось. Где был дом, дерево, дедовский сарай. Где Саня впервые

вмазал пацану за Лильку, а я впервые порвал дневник из-за «двойки» по математике.

Женя слабо улыбнулась — впервые за весь день.

— А что со школой? Мне остался последний год...Выпускной...

— Переведу тебя. Я уже звонил. Там нормальная школа. Учителя — старой закалки.

Выпустят. Сдам документы.

— А ты...Ты будешь рядом?

Он посмотрел на неё серьёзно. Очень серьёзно.Голос у него был ровный, уверенный — тот самый, каким старший брат говорит младшему, когда тому страшно:

— Всегда. Пока дышу — я с тобой.

Ночь прошла, как в тумане. Сна не было, только закрытые глаза и тяжесть внутри.А

утром — началось.

Собирать — значит отпускать.

Глава 6. В дороге с памятью.

В дороге было тихо.Старая кассета в магнитофоне крутилась — "Кино", "Наутилус Помпилиус" .

— Хочешь покурить? — спросил он, не отрываясь от дороги.

— Да.

Дима молча вытянул руку с пачкой сигарет, не отрывая взгляда от дороги. Женя взяла

одну — движения чёткие, как будто давно выученные.

Открыла окно — и внутрь сразу ворвался холодный воздух, как ледяной шёпот ночи.

Снаружи — белая мгла, фары резали туман, как лезвия.

Она закурила. Огонёк затеплился у её губ, едва

тронул пальцы мягким светом. Дым

потянуло в щель окна, скрутившись тонкой струйкой и тут же растворившись во

мраке.

Женя смотрела вперёд, но будто сквозь всё — сквозь стекло, туман, саму ночь. Курила

молча, не спеша, как будто этим дымом пыталась вытянуть из себя всё, что рвало

внутри.

Дима краем глаза наблюдал — не мешал, не

спрашивал. Просто ехал, будто знал:

сейчас лучше просто быть рядом.

— А я вот — бросаю.

— Удивлена, — заметила она.

— Всё меняется, Жек.Даже такие, как я.

Она ехала в новый дом. Не потому, что забыла

старый — а потому, что у живых нет

другого выхода, кроме как жить дальше.

Машина мчалась по зимнему шоссе, рассекая морозный воздух. Небо было темно-

синее, с инеем по краям, словно сам Господь рисовал его старой кистью. Снег лежал

вдоль обочины, укутывая мир в холодную тишину.

Только фары выхватывали ленты дороги, на которую падали редкие, одинокие

снежинки, и казалось, будто они застывают в воздухе, не решаясь упасть.

Город остался позади. С его похоронным гулом, шумными автобусами, дворами, где

когда-то звучал детский смех. Теперь была только дорога — и ветер, что стонал сквозь

щели в дверях.

Женя сидела, завернувшись в отцовскую

куртку. Пальцы мёрзли, но она не говорила.

Просто смотрела в окно, где отражались белые поля и редкие ели. Рядом — Дима.

В чёрной шапке, с кольцом пара от дыхания. Его лицо резал свет от встречных

фар.

— Дима... — голос её прозвучал в тишине, как крик в снежной пустыне.

Он повернул к ней глаза, но не ответил. Ждал.

— Почему ты называешь меня «Красивая»?

Он ничего не сказал. Машина мягко

затормозила. Съехали на проселок, укрытый

плотным снегом.

Он заглушил мотор. Осталась только тишина — глухая, зимняя, бесконечная. И скрип снега под шинами.

— Только папа так меня называл, — Женя отвернулась к окну. —

Даже мама — никогда. Только он. Это было... только наше. А ты... ты же не был с

нами. Ты не мог знать.

Дима глубоко вдохнул. Словно воздух резал грудь изнутри.

— Я видел. Один раз.

Он снял перчатки, положил руки на колени.

Медленно, будто каждое движение

отзывалось в костях.

— Тебе было два года. Я приехал в город... втихую. Не хотел, чтоб Саша знал. Он...

он меня ненавидел тогда уже, как чуму. Но я должен был увидеть вас еще. Хоть раз.

Женя повернулась к нему, не дыша.

— Я стоял за оградой, у старой липы, знаешь? Возле двора. Там качели были, синие,

покоцанные. Саша гулял с тобой. Ты была в вязаной шапке с помпоном и красной

куртке, закутана по горло, только щёки алели от мороза. Ты прыгала по снегу, след в

след, а потом вдруг сорвала что-то — маленький подснежник или веточку, не знаю.

И — с этим звонким, кристальным смехом — побежала к нему.

Он присел, раскрыл руки, и ты влетела к нему прямо в грудь.

Он поднял тебя на руки, прижал к себе... и сказал: "Смотри, какая ты у меня Красивая.

Даже с лопнувшими варежками и в соплях — самая настоящая."

Дима замолчал. Женя тоже. Только снег за окном медленно кружился, ложась на

стекло.

— Я стоял в тени. Как же мне тогда хотелось прижаться к Сане, обнять его, познакомиться с племяшкой.

Но понимал: я чужой. Даже ветер знал — мне туда нельзя.

А ты — сияла, как солнце над этой снежной площадкой. Маленькая. Но уже — их всё.

Он отвернулся. Глянул в сторону, будто хотел убежать от того дня.

— Я тогда прошептал это вслух. Красивая. Просто чтобы это не потерялось. И с тех

пор, каждый раз, когда Лиля писала, когда я получал фото, я снова говорил это. Тихо.

Чтобы помнить, что ты — была. Что ты есть.

Женя сжала руки в кулаки.

— И ты называл меня так, всё это время... в мыслях?

Он кивнул. Медленно.

— Потому что ты — не просто племянница. Ты —то, что у меня осталось, то что

осталось от них. И если тебя назвать иначе... это будто бы я предал и Сашу, и Лилю.

Она смотрела в окно. Снежинки танцевали на стекле, словно маленькие души.

— Спасибо, — сказала она, едва слышно. — За то, что хранил. Меня. Память. Его

слова.

— Я и дальше буду. Чтобы не случилось, чтобы ты не натворила — я буду рядом.

Машина завелась. Колёса хрустнули по снегу. Фары вновь рассекли зимнюю тьму.

И Женя, не в силах бороться с усталостью,положила голову на стекло и уснула,

не с тревогой, а с тёплым ощущением, что рядом есть кто-то, кто помнит

каждую её зиму с двух лет.

На рассвете город встретил их белёсым морозным светом и влажной сизой пеленой

дыма над крышами. Зима в этом городе была тяжёлой, как похмелье после сильного

удара.

Женя проснулась только тогда, когда машина резко притормозила. Снег скрипнул под

шинами, и голос Димы мягко, почти нежно разрезал сон:

— Красивая, приехали.

Глава 7. Кто за тобой стоит?!

Возле подъезда уже ждали двое.

Курили. Молчали. Настороженно смотрели.

Первый — высокий, сухой, в длинной дублёнке, с прищуром волка и татуировкой

«Русь» на костяшках.

Второй — широкий в плечах, с бычьей шеей и тяжёлым подбородком, в вязаной

шапке, натянутой почти до бровей. У обоих был такой характерный силуэт,

что Жене даже не пришлось его угадывать.

— О, Дёготь вернулся! — протянул первый с хриплой улыбкой.

— Здорова, брат. — второй пожал Диме руку так, будто проверял кости на прочность.

— Ну и кто у нас тут, а?

— Это Женя. Моя племянница. С ней теперь аккуратно, ясно? — сказал Дима,

выпрямившись в полный рост.

— А мы шо, дети? — ухмыльнулся тонкий, и, кивая Жене, добавил: — Каглай.

— А я Буйвол, малышка. Мы тебя до хаты дотащим, не ссы, — голос у него был

низкий, как прогревшийся мотор.

— Не «малышка», а Женя.

— Понял, Дёготь, без базара.

Они закинули сумки на плечо и молча пошли вверх по лестнице. В подъезде пахло

сыростью, пеплом и чем-то вечно недосказанным. В квартире, в которой теперь

должна была начаться новая жизнь, было тепло.

Дверь скрипнула, и Женя замерла.

Пол — натёртая доска, поверх — ковёр с восточным узором. На стенах — чёрно-белые

фото в рамочках: братва, тени прошлого. Огромный кожаный диван, старая «Тошиба»

в углу, акустика, и сервант с хрусталём, коньяками и кучей неоткрытых пачек сигарет. На полке — пепельница в форме черепа.

Над ней — картина с волком в лесу. И никакой женщины. Только мужской дух и след времени.

— Вот, — сказал Дима, — располагайся. Холодильник битком. Всё, что здесь есть —

твоё. Хата твоя. Ты тут дома.

— Спасибо... — Женя прошептала, едва справившись с комом в горле.

— Вечером заеду. Надо будет познакомить тебя с пацанами.

— С какими пацанами?

— С моими. Со Вкладышами. Мы тебе не чужие теперь. А значит — никто к тебе не

подойдёт, не скажет лишнего.

— А ты... Ты надолго?

— Пару дел надо закрыть. По району. Я быстро. Ты пока разложись, осмотрись. Дверь

— на щеколду.

В этот момент Каглай вышел из кухни, вытирая руки о штанину.

— Слышь, Каглай, Брава как вёл себя, пока я был на выезде?

Буйвол, ещё не донеся последнюю сумку, повернулся:

— Да всё ровно. Малой нашёл себя. Говорит немного, но делает как надо. Не

шкерится. И уважают. Ты бы видел, как он со старшими — на выдохе. Вес есть, брат.

— Леха бы им гордился, — добавил Каглай, — честно. Его кровь, сто пудов. Достойная замена.

Дима кивнул, не скрывая дрожи в уголке губ.

Ушли молча. Без прощаний. Только

взгляд Буйвола задержался на Жене чуть дольше обычного. Там было уважение, или,

может, предупреждение.

Когда дверь за ними захлопнулась, Женя осталась одна.

Она сняла пальто, скинула зимние сапожки, прошла по комнате. Рука скользнула по

подлокотнику дивана, по телевизору, по деревянной раме окна. Из кухни доносился

тихий гул старого холодильника, рядом на столе — целая гора продуктов, как будто

Дима попросил своих скупить полмагазина.

Раскладывая вещи, она открыла ящик комода. Внутри — идеально сложенные белые

футболки. Мятая бумага, старая записка, и... фотография. Трое: Саня, Лиля, и Дима —

подросток с глазами волка. Таких, как он, не забывают. Таких или боятся, или идут за

ними.

Женя тяжело села на край кровати и выдохнула.

В этой квартире всё говорило о времени, которое переживало людей, не щадило

никого, но почему-то оставило ей шанс.

Шанс на новую жизнь. Или новый путь в чужой, опасной, но своей стае.

Каждый свитер, каждый блокнот с полустёртыми записями — словно реликвии из прошлой жизни.

Комнату наполнял лёгкий аромат стирального порошка, и какой-то знакомый запах мужских духов, который чувствовался в воздухе, будто призрак её отца.

Квартира была старой, но ухоженной. Всё в ней говорило о том, что хозяин не привык

к беспорядку — строгие линии, вычищенный до блеска унитаз, в шкафу носки по

цвету. Но всё это — на фоне запаха табака, дешёвого коньяка и старых новостей.

Женя машинально открывала ящики — в одном она нашла старые карты, в другом —

серебряную цепочку и железный армейский жетон.

Задумавшись, она села на край кровати... как вдруг — резкий звонок в дверь. Резкий,

короткий, уверенный.

— Кто это ещё? — прошептала Женя, замирая.

Она подошла к двери и открыла ее. За дверью стоял он. Парень, лет двадцати трёх, может

чуть больше.

Высокий, мускулистый, в чёрной куртке с поднятым воротником. Губа разбита, скулы

ссадины, под глазом лёгкая гематома. Но, несмотря на это, он был красив.

Невыносимо. До хрипоты.

И его ярко-зелёные глаза прожигали насквозь, так что у Жени внутри будто щёлкнул

рубильник.

Пока она смотрела, забыв про всё, он нагло толкнул дверь плечом и, не дожидаясь

приглашения, вошёл.

— Опа... — протянул он с наглой ухмылкой, окидывая её взглядом. — Вот это да. Не

думал, что Дёготь начал тащиться по малолеткам.

Женя аж отшатнулась. Волна холода прошла по позвоночнику. Её пронзило, будто

окатили ледяной водой.

— Ты кто, блядь, вообще такой?! — резко отреагировала она.

— Э... — он сделал шаг ближе. — Ты чё, киса,

пасть не закрыла?

— Не киса я тебе.

— Без разницы. Слышь, а где он? Я знаю, он вернулся.