Кагуцути-но ками

Пролог. Киямат

Безжалостные языки разрушения тонкой пеленой окутали встревоженную обитель и жаром поглотили крики смертных людей, утонувших в её слепящем свете. Чуждая этой цивилизации божественность одарила бессмертную землю разрухой и затяжной мольбой неверующих. На их землях чернильной мглой разрасталось проклятье, поражающее всякую человечность. Каждое задетое им существо должно быть помечено и обращено в прах, сотворенный из боли и самых порочных деяний без права на иной исход.

Звезды будут помнить, как пульсирующая безнадега наполняла легкие людей, как слезы застилали их жалеющие взгляды, а неизбежность смерти в одночасье примирила поданных этих владений с безмолвным гневом неба. Только сила жертвенной любви с каждой вспышкой мучительной кары, заставляла некоторых из заблудившихся в отчаянии людей делать все, чтобы спасти свою священную кровь от наказания.

Но их собственная кровь журчала под ногами алым морозом. Плоть раскалывалась на атомы, не обуздав природу проклятия, и с каждой попыткой намеренного побега в ошарашенных умах выстреливало осознанием, что это их неминуемый конец.

Скорбящие матери в последние минуты жались к непонимающим детям, оставляли во внемлющем воздухе суматошные слова раскаяния и самостоятельно обрывали фантомные нити жизни, чтобы чума не успела забрать не причастную душу их чада.

Где-то же в застенелых полях, куда еще не добралась смерть, в оборванных дорогих пеленках заливисто плакал ребенок, просивший тишины — его кожа через плотные ткани, словно льдом обдавала обгоревшие руки бегущего человека.

Смиренный камень под ногами беспокойно трескался и льнул к сухой подошве, мешая движению, но осунувшийся в испуге мужчина не останавливался, отдаляясь со своей кровью от мест заражения, хоть и чрево его уже бурлило и жарило, колючей дрожью пронзало позвоночник, а ослабевшее тело сковывало прозрачными замками и тянуло свинцовыми коленями к выжженной земле. Пальцы его ненарочно, но сильно стискивали тяжело дышащее тельце, не сопротивляющееся хватке, а в голове трепыхалась одержимость, рычащая и страдающая — родительская.

— Ты спасешься, спасешься… наша последняя надежда, — встрепенувшись, отрывисто лепетал мужчина, до рези кусая изжеванные губы и глядя на розоватое, припухшее лицо дочери.

Лесная дорога позади тяжелым воем въедалась в затылок, и только хриплый звук собственных озвученных мыслей и детское мямленье не давали потеряться в отчаянии.

На секунду лазурь блеснула из-под бледных век сонного ребенка, и отец безмолвно заплакал, обращаясь мимолетным взором к разразившемуся небу.

Там призрачные силуэты, оттененные заоблачным пожаром, словно смеясь и лелея свое величие, наблюдали свысока за стенаниями гаснущих созданий, некогда живущих под знаменем славного народа Лаван. Процветающая в тишине обитель резко обернулась пристанищем для разрушения, и взмах тяжелой косы, принадлежавшей каменной чуме, оборвал результат величественной истории, погребая это место глубоко под твердый грунт, в самую бездну.

Чудом сбежавший из эпицентра мужчина с притихшей девочкой вынужденно остановился и припал к страждущей земле на краю бесконечного обрыва, не имеющего переправы.

Больше некуда было бежать. Хрипящим кашлем и кошмарной болью, затемняющей ослабевший рассудок, должна вот-вот оборваться еще одна жизнь.

Взмолившийся к предкам лаванец припал лбом к ледяному камню и скрыл собой свое маленькое наследие, чей трепет сердца убаюкивал страх перед смертью. Свистящая пропасть не давала веры в наилучший исход, но её безмолвная сила подпитывала ослабевшую волю, давая шанс отцу проститься со своей дочерью.

Неподалеку от них сквозь плодородную вуаль пробивались корни животворящего древа, внимательно следящего за последним соединением двух несчастных душ. Иссякшая вольность заставила отца распластаться на одинокой земле и с исступлением прижать завернутый комочек ближе к распоротому болью сердцу.

— Ты мой ребенок и наше спасение. Выживи, прошу тебя, выживи, sunon.

Прохладная чернота волос ребенка упала на умирающую грудь отца, где одурелым набатом стучало сердце, заставляющее девочку оживленно мычать и маленькими ручками тыкаться в твердость костей и расслабленных мышц до самого последнего удара замирающей родной плоти.

Затем и все вокруг смолкло вместе с ней.

❂

Молодой унсур, посредник между властным небом и угнетенной землей, названный мессия для слабых и страждущих, был послан замести следы после великого падения цивилизации.

Терпеливый и понимающий нрав юного Кагуцути, отличающий его от многих других подопечных Дамнаторы, доверчиво отозвался в безликом сердце небес и получил благословение на безотлагательную миссию. Так как жалость ему была чужда, и вместо неё торжествовало доверие к справедливому воздаянию, выбор небесного народа был непоколебим. Он стал тем, кто должен довести дело до конца.

Свою роль Кагуцути принял с честью, скрестив свою пламенную кровь с клятвенным словом, и немедленно отправился в непреложный путь.

Неминуемая атмосфера истощения и болезни окутала посланного гостя, словно тяжелым шерстяным одеялом — тесным, но неотъемлемым, — когда он оказался на серых побитых улицах руинного города, утонувшего в гробовой тишине и поднявшейся пыли. С инцидента, вошедшего в историю как строго засекреченный, не прошло и пяти часов, но стойкий запах разложения и горечи разрастался по местности в безжалостно быстром темпе. Поэтому целью Кагуцути было приласкать встревоженное чрево минувшей цивилизации, заживить мучающие его раны и очистить владения от заражения.

В нетронутой равнине Лаван находилось величественное дерево, способное принять всю ношу незамоленных страданий этого места, но прежде, он должен был отпустить заложников, избежавших установленного правосудия. То были люди, изначально не принадлежавшие этому государству и защитившиеся от страшной кары благодаря давнему благословению Дамнаторы. Райский мутаген выживших впитывал вирус, не задевая их хозяев чудовищной трансформацией, но в конце концов, из-за прочной связи между зачумленной божественной силой и человеческой душой все людское естество поражала порча, обрекающая на медленную деградацию разума и тела, загнанного в парализующую ловушку.

Кагуцути был осведомлен об этом — его сердце безустанно билось и реагировало трепетом на каждый божественный всплеск, разносимый по округе. Как раз, где-то за каменной грудой на окраине города отозвался слабый фиолетовый отблеск, маленькими разрядами молнии пронизывающий воздух, словно тусклыми сигнальными фейерверками, привлекая внимание божества. Мутные дождевые лужи вокруг наэлектризовались, создавая неприступную преграду, но юноше были безвредны сумеречные удары неокрепшего тока, поэтому он немедленно направился в сторону света.