Как белый теплоход от пристани

Я ехал им же...

Паники не было не потому, что все оказались примерно дисциплинированными и по-граждански сознательными. А потому, что ужас и шок, застывший, как холодец, в костном мозге, напрочь лишил способности хоть как-то проявлять инициативу. На мгновение, показавшееся нам длиннее атомной войны, реальность приобрела характер сонной нелепицы, и мы шли и, еле движимые от страха, ощупывали себя онемевшими руками...

О да, мы уцелели. Нам повезло – притом, что очутиться в этом поезде не сказать, чтоб удача. Среди кусков человеческого мяса, среди костей и крови, запёкшейся на стенах, на одеждах и наших обезумевших лицах, то облегчение, с которым мы убеждались в своей невредимости, кажется кощунственным теперь. Как могли мы в ту минуту думать только о себе? Да как мы?!.. Могли. В действительности единственное, что каждого из нас тогда волновало, это собственная шкура и собственные руки, которыми мы сможем обнять своих близких вечером того же дня. Мы остались живы, мы остались целы, но мы и не подозревали, что иной характер потерь, как процесс конфискации, уже вступил в силу с подписью детонатора на поясе смертника.

6-е февраля 2004-го года – день, когда оборвалась наша молодость; день, ставший мемориалом с фотографиями в памяти. Чёрно-белыми, точно из газеты. Такими теперь будут обложки наших семейных фотоальбомов, украшенные прежде яркими цветами...

Нас кое-как организовали и повели по тоннелю метро к выходу на платформу «Автозаводская», когда я краем глаза зацепил толстую тетрадь с пружинкой, застрявшую в кабелях и словно исторический факт возвысившуюся над домыслами и догадками архивариусов.

Она лежала одинокая, парадоксальная, вне всякого созвучия с происходящим – как будто мне её нарочно подбросили. Простенькая надпись: «Самородский Алексаша: то ли ещё было, есть и будет» – вот всё, что можно было разгадать на её обгоревшей корочке, пропитавшейся багрянцем. Содержимое, во всех смыслах попавшее в переплёт, сохранилось лучше. Но собрать его воедино, придать удобочитаемый вид, стоило немалых трудов и терпения. Это был стопроцентный черновик: со множеством помарок, вставок, текстовых перекрестий, взаимоисключающих суждений, а иногда и наивной, беспомощной брани – какой и должна быть живая жизнь, наверное... Да и края листов пообгорели изрядно.

Сергей Осмоловский.

2003, Февраль (1)

САМОРОДСКИЙ АЛЕКСАША: ТО ЛИ ЕЩЁ БЫЛО, ЕСТЬ И БУДЕТ

18 февраля

Я долго ждал чего-то нового в жизни. Какого-нибудь подходящего этапа, чтобы, как водится, махнуть на прощанье рукой, перечеркнуть прошедшее уверенным жестом, и начать жить заново, как с чистого листа. Но подходящие этапы всё не приходили, а если им и удавалось до меня доползти, то их тут же отбрасывало от меня, словно кариес от пластикового зуба, так что, в конце концов, я не придумал ничего лучше, чем начать дневник с нового года. Зря мы, что ли, каждый раз в ночь на 1-е января звеним то́стами, гремим пожеланиями и пузыримся под шампанское, газированное углекислотой? Авось именно оно, первое утро нового года, и станет для меня тем самым подспорьем, тем самым трамплином и волшебным пинком, что запустит мою задницу в космическое счастье, как ядро с бароном Мюнхгаузеном к Луне, и выведет на траекторию ровного и беззаботного полёта.

Так я думал ещё в декабре, 31-го. А накануне и тетрадочку эту купил, и настольную лампу поменял, и ручку выбрал с удобным корпусом и чернилами приятного мне, зелёного, цвета. Выспался. Голову помыл. Распелся, раздышался, растянул пальцами рот, как если бы весь день улыбался – словом, приготовился. Однако вот уж больше месяца прошло с последнего удара Курантов, а перо моё пролежало на белом листе, как неподъёмная гиря. Голова болталась, будто в тумане, чувства лихорадило, а эмоции вообще пахли мертвечиной. Вчера истекли сорок дней, как водитель новогоднего такси навсегда увёз от нас нашего Женьку...

В тот момент я как раз садился за столик. Не за новогодний – за письменный. Подоткнув под попу мягкую подушку, чтоб слова выходили добрее, услышал звонок. Это был Женька. Он, оказалось, тоже надумал всё начать заново и, буквально прыгая в ту злополучную машину, открыл мне идею, которую дальше скрывать был не в силах. Это была одна из тех идей, что жизни людям спасает. Или, я бы сказал, не идея, а целый стратегический план, с помощью которого его забытый образ вернулся бы в сердце им любимой и почти единственной девушки Кати. Дело омрачалось только тем, что предыдущий аналогичный план его с треском провалился. Они расхлестались тогда трусами и бюстгальтером, как Новосельцев и Калугина на совещании по поводу цирка[1], но в этот раз он уверял, что «всё-всё будет иначе».
------------------------
[1] Финальная сцена из к/ф Э.Рязанова «Служебный роман», где два главных героя выясняли между собой любовные отношения при помощи оскорблений, плескания воды в лицо, лупцевания бумагой по щекам, переворачивания стульев и т.п. (прим. авт. – А.С)
------------------------

Он так захлёбывался от ожидания, он так дрожал от манивших успехами придумок, что в телефонную трубку мне было слышно, как восторженно горят его глаза. Галиматью он нёс, конечно, несусветную. «Мы созданы друг для друга» и прочее. Столько наивности о мире, лишённом в действительности розовых красок, я в последний раз слышал, когда произносил октябрятскую клятву, но...

— С такими романтическими слюнтяями, как вы, это может сработать, — заявил я авторитетно и значимо, как если бы благословил их.

И очень вовремя, надо сказать, благословил, ибо вишенкой на трёхъярусном торте всей комбинации было кольцо с бриллиантом и приглашение для Кати не куда-нибудь «на чашечку чая», а в загс. Честно признаюсь, тут даже я не устоял и поверил, что у него может получиться. Загс – это серьёзно. Шансы отвертеться у девушки, думаю, были ничтожно малы. Жаль только, что шансы у Женьки просто доехать оказались ещё меньше. Новогодняя иллюминация так благоволит беспечной езде...

А дальше были БББББ: больница, бескровные, безмолвные, бессонные, бль, ночи друзей. И неподвижные глаза Кати, вернувшейся к нему сразу, как только сам он до неё не добрался.

Женька умер не сразу. Первую неделю покоился в коме, а потом ещё трое суток мучился, пока отказывало сердце. Мы пытались пройти к нему – нас не пустили даже за стекло.

Когда три года назад мы получили известие о гибели Мишки из неправдоподобно далёкой Одессы – тоже было трудно. Но за пять лет мы так привыкли находиться без него, что после трагического дня в сущности ничего вокруг не изменилось. Это как если бы он был членом экипажа той самой «Колумбии»[2] – выглядит страшно, но прочувствовать нелегко. А тут... Женька умирал рядом, буквально в двух шагах, пронзая болью пропитанный тревогой, тягучий воздух больничных коридоров. Если я не мог быть вечером у его койки лично – звонил его отцу, и тот ледяным голосом Левитана передавал мне слова врачей, как сводки с передовой. А мы – Серёга, Максим, Андрейка и я – до раннего утра, будто тыловые крысы, делились между собой ничего незначащими прогнозами и воспоминаниями, вдруг обретшими для нас неутешительную слёзную горечь.

-------------
[2] 1 февраля 2003 произошла катастрофа американского космического шаттла «Колумбия», который взорвался при заходе на посадку; все семеро членов экипажа погибли. (А.С)
-------------

Тяжело невероятно. Этого не могло с ним произойти, не должно было случиться. Нет, не должно! Новый год же. И новое счастье. Всё должно быть у всех хорошо!.. Стоит лишь об этом подумать, как я ещё сильней захожусь от нашей беззащитности перед всей несправедливостью мира. Ведь справедливость – это не когда у соседей тоже протёк потолок, или когда в «Чёрную пятницу» в магазине на всех хватает холодильников. Не когда в конверте без адреса вы находите премию за прошедший квартал, или поровну делите детей после развода. Справедливость – это не когда вам что-то дарят, а когда у вас ничего не отнимают. Когда никто не штрафует вас за честное соблюдение правил и не лишает возможности спокойно продолжать делать то, что вы с таким трудом начинали.

Мы познакомились с Женькой ещё в институте. Он мне, помню, не понравился тогда. Мою протянутую руку он не пожал, а только шлёпнул по ней, словно безобразницу по попке. О нём я подумал: без цели и без смысла. (О да, я был философ!) Ни отношений, ни планов, ни забот, ни попыток выразить себя, ни мало-мальски определённых стремлений, ни каких бы то ни было отметок на шкале ценностей. Его интересы сводились к шмотью да развлекухам. Да, мы все тогда пижонили немного, все рубашку Chevignon старались на пупке завязать, но в отличие от нас его шик и блеск пригламуренной столичной обёртки не имел ни малейшего намёка на конфетку, которая могла бы в ней находиться.

2003, Февраль (2)

19 февраля

Записки начались не так, как я хотел – тяжеловато. Между тем я человек, как ни удивительно, весёлый, люблю посмеяться и стараюсь это делать регулярно раз в неделю. Но стои́т настроение в горле, как засор в сливной трубе, и собственные шуточки в рот не пропускает – приходится довольствоваться шутками других.

Вчера в «Ведомостях»:

«Государственная медицина должна стать лучше и дешевле. Подтолкнёт её к этому смена принципа финансирования и суровый контролёр – Пенсионный фонд России».

По статистике, у меня есть ещё шесть дней, чтобы расхохотаться. Жду...

26 февраля

Статистика не подтвердилась. Вынужден пробивать засор анекдотом:

«Поручик Ржевский рассказывает офицерам:

— Вчера был на похоронах в знатной семье. Выносят покойника. Заиграла музыка. Все в оцепенении, а я ничего – даму пригласил!..»

Перечитал его дважды.

Трижды.

Норму шуток придётся менять на «раз в месяц»...

27 февраля

Дабы немного облегчить тяготы работы над собой, одолжил у Иры книгу. Зарисовки Фаины Раневской о собственной жизни. После Женьки и вышеупомянутой Иры она единственная, с кем мне так вселенски хорошо. Когда сквозь бетонные стены времён ты ощущаешь с человеком единство переживаний и чувствуешь с ним прочную соединённость мысли, тогда «хорошо» становится вашим общим достоянием – неопределённым, как воздух.

Тётя Фая – дама уникальная. Она умеет такое, из-за чего тебе становится мучительно стыдно. Стыдно быть бескультурным, ограниченным, угрюмым; стыдно гордиться тем, что ты самодостаточен и ни в ком не нуждаешься, потому что на самом деле просто одинок. Она дразнит, тревожит, радует, наставляет, ужасно смешит, знакомит с актёрами старинных подмостков. В общем, отвлекает и от Ржевского, и от его танцев, и от похорон. Я окунаюсь в её строки, погружаюсь в её мир и встречаю там людей эпохи Красоты, Ума, Просвещённости, Отзывчивости, Честности, Любви.

Похоже, люди в ту эпоху были, что дети. Они жили так, словно эти ценности – вечны. Но, постойте, ведь и я жил точно так же когда-то! Лет до двенадцати, когда впервые узнал о правилах дворовой войны. С тех пор я всё больше убеждаюсь, что «вечные ценности» никому не нужны. Они потому и вечны, что никто и никогда по ним не сверялся, никто себя по ним не равнял, иначе их давно поменяли б на естественную тягу человека к моральному уродству. Их всегда держали только для гимнов, лозунгов и романтических вздохов. Что сказать... Жаль, чёрт побери, что эпоха взрослых детей осталась только на страницах воспоминаний...

2003, Март (1)

1 марта

В творчестве только гармония есть. Почти цитата. Из песни. В ней тихим, ослабленным авитаминозом голосом Людмилы Сенчиной поётся про музыку, про День рожденья, проходящий без гостей, про дождь, про уныние и душевный холод – про всё вокруг какое-то не такое, какое-то кривое и ложное. В общем, обо мне песня. С той лишь разницей, что из своего любимого рабочего кабинета, где так уютно журчит вода по сантехническим трубам, я позволяю себе смотреть на ситуацию чуточку шире. Гармонию я нахожу не в одной только музыке, а в любом занятии, хотя бы малость более продуктивном, чем проливание слёз, и более питательном, нежели воздух, спёртый стонами о тлене бытия. Главное – найти такое занятие. И тогда оно подействует на тебя непременно; приведёт к согласию твой внутренний разлад и заполнит тебя не как избирательную урну, а как дар Вселенной, который неповторим.

И я задумался, во что же мне такое броситься бы с головой, чем же таким интересным заняться, чтобы Вселенной там не пришлось краснеть за меня? Уж не офисными буднями, конечно. Это было бы плевком Вселенной в лицо, если бы своё появление на свет я оправдывал белым воротничком и отчётами о проделанной работе. А чем тогда? Наверно, и не воспитанием детей. Их нет пока, равно как и предпосылок, чтоб они появились, а появятся, то рано или поздно бросят своего старика у разбитого, точно корыто, осознания скомканной, как грязные пелёнки, молодости. Увы, не годится. Но, может, клубы, в таком случае, выпивка и танцы? Это, миль пардон, вовсе никакое не занятие – это лишь иллюзия занятий. В дурмане ночного веселья, в ритме неудержимых па хмельных плясовых тебе лишь кажется, что жизнь полна событий, что она кипит, бурлит, как море, плещется и омывает тебя волнами удовольствий. Да, она тебе нравится. Но ровно до того момента, когда ты найдёшь себя неизвестно где, неясно как, в невнятном состоянии в постели с каким-то пидорасом.

Отшельнический подвиг? Медитативное уединение в далёкой пу́стыни ради эзотерических тайн? Для этого я слишком слаб. Война? Уехать куда-нибудь в горячую точку и закопать своё здоровье или сразу целую жизнь в неплодородную землицу государства, чтобы те, кто оказался поумней, остались бы жить, как черви в кишке, в собственной зоне комфорта? Для этого я слишком слаб тоже.

Так как же почувствовать себя по-настоящему? Что сделать? Пролистать ещё один мимолётный романчик? Или развлечь себя остросюжетным приключением «с интимом»? Надоело. Использовать женщин, употреблять их природную слабость, как яичницу с беконом, и пользоваться, точно проездным билетом, их страхом одиночества – надоело, устал. Женщина создана из тончайших, нежных нитей. Ими она привязывается ко всему, с чем оказывается рядом. Включая тебя, мужичонку. Проходит час или два, случайная встреча в её голове уже становится вовсе неслучайной, и она, сверив в уме ваши с ней гороскопы, убедившись в хорошем сочетании имён, начинает загадывать, что ты появился не на час или два, а вообще. И она уже мысленно готовит тебе завтрак. А до завтрака мысленно бежит для тебя в магазин, чтобы купить скорей «чего-нибудь мужского» – бекона, например, к яичнице – потому что в её холодильнике только обезжиренный йогурт и увядшее пирожное «для погрустить». И пусть ваша ночь с ней беспощадно коротка, и пусть она старается казаться распутной – знай, она уже потянулась к тебе теми ниточками света, что свились гнёздышком в её сердце ещё в те времена, когда маленькая девочка, закутавшись в тюль, воображала себя невестой. И она до последнего момента, до хлопка дверью не верит, что ты, с которым так сошлись гороскопы, оставишь её так же просто, как и все, кто приходил и не оставался. У меня уже башка звенит от этих хлопков. И ещё один, мне чуется, разорвётся внутри моей головы настоящей гранатой.

Вот и получается, что человеку с синдромом внутренних противоречий остаётся гармонизировать лишь в уединении с самим собой. Это не значит – запустить руки в трусы и наяривать. Это значит, творчеством заняться. Созданием чего-то доброго и вечного. Самовыражением на уровне бога. И от гербария до икебаны, от лепки снежинок из соплей до художественного свиста – столько вариантов предлагает неуёмная выдумка; как выбрать тот, что именно с тобой срастётся?

В детстве я много рисовал. Карандашами. Очень любил космические корабли, но получались всё время домики с трубой и родители с руками из жопы. Даже выигрывал с этим на конкурсах фломастеры и леденцы. То есть, подавал какие-то надежды. Но закончились мои художества в учебнике английского языка. Подстрекаемый разнузданной фантазией подростка я к иллюстрациям добавил там такого, что на отпечатанных джентльменов и леди вдруг стало неприлично смотреть. За это я был награждён уже не леденцами, а славой юного маньяка и вызовом родителей в школу, которые тем же вечером очень доходчиво мне дали понять, из какого места у них растут такие тяжёлые руки.

Потом были народные танцы. Пластичные или резкие движения телом – в зависимости от музыкального аккомпанемента. Спустя лет десять этих движений, тело осознало, что так оно двигаться больше не хочет, а хочет уже полежать.

Оно остановилось, осмотрелось и влюбилось. Безответно. И в разбитом сердце стали рождаться стихи. Поэт страдал, оплакивал свою судьбину, терзал бумагу рифмами «всегда-никогда», купал в слезах чернильные строчки, но великой поэмы о жизни, которая, как известно, полное говно, так и не кончил, потому что благополучно влюбился опять, и всё опять стало вокруг «голубым и зелёным».

На радостях я начал петь. То есть, я и раньше пел, но, как правило, не выходя из туалета, а тут меня разрывало на всю округу из открытого настежь окна. Стало понятно, что важнейшим из искусств для нас является песня и без песни дальше никак. Настала пора овладеть музыкальным инструментом – и я овладел: научился бацать на губной гармошке. Хотел сколотить на этом фундаменте феерический поп-рок-метал-джазовый бэнд, и идею даже поддержали, но репертуар малолетних рецидивистов не очень лёг на мои носогубные трели, а другого вечно пьяный дворовый гитарист Алик не знал, и дело как-то не пошло.