Как это было на самом деле

Самое опасное в мире

Однажды вечером в субботу мы с Холмсом задержались с отходом ко сну дольше обычного. Мне непременно надо было дочитать редкий труд по гнойной хирургии, взятый на два дня у коллеги под слово джентльмена. Поэтому я посвящал чтению каждую свободную секунду и довольно долго не обращал внимания на то, чем занимался Холмс.

Как оказалось, зря. Поворошив дрова в камине и вернувшись в кресло, я случайно глянул на Холмса — и с этой минуты начал краем глаза наблюдать за ним. Перед моим другом была разложена карта Англии, пришпиленная к обеденному столу множеством булавок. Точки на карте, из которых торчали булавки, он аккуратно, сверяясь по несколько раз с каким-то грязным листком, соединял пунктирными линиями. Рядом, на журнальном столике, стоял арифмометр и лежали стопками самые разнообразные журналы и книги: от математических трудов г-на Эйлера до модных брошюрок некой Блаватской.

За полчаса до наступления полночи Холмс отложил линейку и карандаш и устало, но довольно потянулся.

— Всё. Если в расчётах нет ошибки, дорогой Уотсон, то мне сейчас удалось совершить абсолютно невероятное. Я определил, где находится оккультный источник британского зла.

Менее всего я ожидал услышать такое заявление от Холмса, материалиста до мозга костей. Безмерно заинтригованный, я молча воззрился на него в ожидании пояснений. Однако он не спешил просвещать меня на сей счёт и, улыбнувшись краем рта, опять уставился на карту, покрытую синей чернильной паутиной. Ну что ж, если ему так хочется держать паузу — пусть его. За годы, проведённые в обществе Холмса, я в совершенстве овладел искусством изображать полнейшее отсутствие интереса. Поэтому я лишь пробормотал вежливо "Вот как?" и вновь уткнулся в книгу — действительно интересную, надо сказать.

К чести моего друга могу сказать, что за годы, проведённые в моём обществе, он в совершенстве овладел искусством не обращать внимания на показное отсутствие интереса (что иной раз немало меня задевало). Поэтому, когда я дочитал предпоследнюю главу и выглянул из-за книги, Холмс, напрочь игнорируя моё существование, уже заканчивал вырезать из карты многоугольник, образованный проведенными ранее линиями.

— Эта карта стоила восемь шиллингов, — заметил я небрежным тоном.

Холмс медленно нажал на ручки ножниц, и край большого бумажного лоскута мягко упал на стол, колыхнув пламя газового рожка. После этого Холмс положил ножницы рядом с письменными принадлежностями, повернулся ко мне и сказал непривычно мягко:

— Постарайтесь сегодня хорошо выспаться, милый Уотсон. Было бы просто замечательно, если бы завтра у вас была ясная голова и оказалось достаточно сил для... для, может быть, самого опасного предприятия за всё время нашего знакомства.

— Хорошо, я сделаю так, как вы говорите, — ответил я сдержанно, пожелал доброй ночи и направился в спальню. Когда я протянул руку к дверной ручке, снизу донёсся голос моего друга:

— Я всё расскажу завтра. Не хочется портить вам ночь.

Ни слова не говоря, я закрыл за собой дверь.

Против ожиданий, спалось мне действительно хорошо, и пробуждение этим утром состоялось довольно поздно. Когда я вышел из спальни, на полу гостиной уже желтел огромный солнечный прямоугольник. Накидки миссис Хадсон на вешалке у входа не было — судя по всему, наша хозяйка решила выполнить вчерашнее обещание и нанести визит соседке, вдове барона Мортигана. Впрочем, для воскресного утра это было в порядке вещей. А вот то, что обеденный стол, сервированный для завтрака, был придвинут к стене, было явлением из ряда вон выходящим — миссис Хадсон как истая приверженка тори отвела место каждой вещи в доме раз навсегда и всячески противилась даже самым малым изменениям существующего порядка. И уж совсем противоестественно выглядели стоящие на краю стола тарелка Холмса с остатками пищи и его чашка с недопитым чаем. С самого нашего знакомства совместная трапеза стала привычкой, затем освящённой годами традицией, и никогда один из нас не съедал свою порцию в одиночку, если второй находился дома.

Но самой большой неожиданностью для меня оказалось поведение Холмса. Одетый в серо-зелёные брезентовые брюки и короткую куртку с множеством карманов и китайским иероглифом во всю спину, он сидел прямо на полу, разложив на солнечном пятне давешний кусок карты, и устанавливал в углах бумажного многоугольника небольшие зеркальца на подставках. Рядом с ним лежал туго набитый ранец армейского образца.

— Проходите, Уотсон, я оставил вам половину телятины и два яйца, — сообщил Холмс, регулируя наклон зеркальца. — Чай, думаю, ещё не успел остыть, так что садитесь и ешьте, а я постараюсь ввести вас в курс дела.

Полагаю, вам известно, что я никогда не верил медиумам, астрологам, самозванным магам и другим шарлатанам, — начал он, между делом прикрепляя края карты к полу обойными гвоздями. — Однако факты на этот раз оказались неподвластны привычной логике, и чтобы связать их воедино, мне пришлось поступиться исходными предпосылками.

Я расскажу вам, чем занимался в течение последнего месяца. Воскреснув после покушения полковника Морана, я поспешил наведаться к своему хорошему знакомому из центрального полицейского архива, чтобы узнать, как обстоят дела с преступностью после гибели Мориарти. На некоторое время лондонские злоумышленники действительно утихомирились — настолько, что полиция могла позволить себе уделить внимание сообщениям из глубинки. Исключительно из любопытства я взял первый попавшийся рапорт насчёт происшествия в деревушке Лоубороу в Беркшире и начал его бегло пролистывать. Однако содержание заинтересовало меня настолько, что я не успокоился, пока не изучил, хотя бы поверхностно, все дела из папки — очень объёмистой, кстати сказать. Неизвестный мне наблюдательный педант из полиции собрал внушительную коллекцию случаев непонятного появления одинакового типа преступников в разных районах Англии.

Третья сила

— Потоцкая? Это из каких же Потоцких будете? — Кутузов потёр глаз и прищурился. — Чем-то вы на Франца-Петра Осиповича похожи, на нонешнего предводителя киевского дворянства. И малоросский акцент в вашей речи весьма заметен. Дочь?

— Это неважно, светлейший князь, — девушка сделала лёгкий реверанс и чуть заметно улыбнулась. Попугай на её плече качнулся и переступил с ноги на ногу. — Имена не играют роли. Называйте меня просто Лилия.

— Как скажете, сударыня, — хмыкнул Кутузов, кутаясь в плед. — Тогда уж и меня зовите по имени-отчеству. Ну-с, чем обязан такому приятному визиту?

— Извините за столь раннее посещение, Михаил Илларионович, но приди я позже — не смогла бы пробиться к вам, сами понимаете. А разговор у меня достаточно серьёзный. И пусть вас не вводит в обман моя внешность.

Девушка сняла попугая с плеча, взяла с блюда на столе небольшой ломтик яблока и поднесла его к клюву птицы. В следующий момент ломтик исчез, а попугай сделал глотательное движение и взъерошил перья. Кутузов вздрогнул. Внутри, где-то в области живота, возник и начал быстро набирать силу неприятный холодок. В хорошенькой девушке с тонкими чертами лица и короткими, всего лишь до плеч, светлыми волосами старый вояка сразу почуял нечто странное и чужеродное, и чем дальше, тем это ощущение усиливалось.

— Что за птица такая? Она вправду целиком заглотила?

— Это мой любимец. — Девушка нежно поцеловала попугая в клюв и потянулась за вторым куском. — Не бойтесь Ричи. Пока я рядом, вам нечего опасаться.

— Уж не пытаетесь ли вы устрашить меня домашней птичкой, мадемуазель? — скривился Кутузов, незаметно отстраняясь. Генерал не удивился бы, если со следующей долькой яблока Лилия сама расправилась бы подобным образом.

Тем не менее, ладонь гостьи подплыла к птице, попугай на мгновение замер, и второй ломтик яблока растворился в воздухе так же мгновенно, неуловимо для глаза. Ричи высунул длинный красный язык, медленно провёл им сначала по нижней челюсти, затем по верхней, глуховато рыкнул и внимательно уставился на главнокомандующего. Кутузов невольно подумал о пистолете, лежащем в походном сундуке, и тут же устыдился малодушных мыслей.

— Фу-у, Ри-ичи! — укоризненно пропела девушка, поглаживая пальцем нахохленный затылок птицы. — Плохой мальчик. Мы же в гости пришли. По важному делу.

— Слуша... — голос генерала на мгновение сорвался; Кутузов прочистил горло, выпрямил спину и посмотрел в глаза гостье, изо всех сил пытаясь придать взгляду твёрдость и бесстрашие. — Слушаю вас... Лилия.

— Прежде всего, Михаил Илларионович, давайте определимся с ситуацией. — Девушка посадила попугая на плечо, и тот сразу начал пощипывать её ушко. — Ни для кого не секрет, что положение наших войск... хм... оставляет желать лучшего. Ричи, может, хватит? Прекрати. Так вот: если дела на фронтах будут и дальше складываться так же невыгодно для российской армии, то поражение неминуемо. Вам необходим...

— Извините за резкость, сударыня, но позвольте вас уведомить, что я имею некоторое отношение к командованию этой самой российской армией и о делах на фронтах знаю не понаслышке, — язвительно прервал её главнокомандующий. Даже нутряной холод на некоторое время ушёл вглубь, уступив место сдержанному гневу. — Если вы посетили меня в такой ранний час только для того, чтобы изложить свои взгляды на ход войны, то со всем уважением к вам вынужден сообщить, что у меня были несколько иные планы насчёт сегодняшнего утра. Хватит с меня этой сумасбродной гусар... впрочем, неважно.

— Не горячитесь, Михаил Илларионович, — примирительно подняла руки Лилия. Попугай изо всех сил вцепился когтями в плечо, чтобы не соскользнуть, но девушка даже бровью не повела. — Я всего лишь хотела сказать, что вам нужен союзник.

— У вас имеется союзник? — насмешливо приподнял бровь Кутузов. — Летучий отряд благородных девиц? Батальон киевских гувернанток? Или этот чижик на вашем плечике?

— И он тоже, — невозмутимо кивнула девушка. — Господин Кутузов, через несколько дней французы возьмут Москву.

— Замолчи, девчонка! — взревел генерал, откидывая плед в сторону.

— Я вас предупреждала: не обманывайтесь моей внешностью, — повысила голос Лилия. Попугай наклонился вперёд и яростно зашипел.

— Тишка! — громко позвал Кутузов. — Выведи отсюда эту барышню!

Лилия растянула губы в улыбке, подошла к двери и толкнула её рукой.

Денщик Тихон сидел на табурете у стола, глядел в стену и механически шаркал наваксенной щёткой по сапогу.

— Тишка! — заорал Кутузов, багровея.

— Он не слышит вас, генерал, — заметила Лилия, прикрывая дверь. — И не услышит до тех пор, пока я этого не захочу. Как и любой другой ваш солдат.

— Ведьма... — одними губами прошептал побледневший старик.

— Ах, сударь мой Михаил Илларионович, — с грустью покачала головой гостья, — как же все любят упрощать непонятное, низводить его до рутинного уровня... Почему сразу "ведьма"? Да уймитесь вы, говорю же — я пришла заключить союз.

— Союз с нечистой силой? — выдавил Кутузов, тяжело дыша.

Вместо ответа Лилия подошла к старику, отодвинула ворот рубахи и осторожно сжала в руке золотой крестик, подвешенный на простой серый шнурок.

Филателист

— Душу?! — дьявол усмехнулся и в очередной раз затянулся сигарой. — При чём тут душа? Юноша, мой вам совет на будущее: обязательно читайте бумаги, которые подписываете. Хотя бы бегло.

Прыщавый подросток схватил верхний лист из пачки, лежащей на столе, и начал суетливо бегать глазами по строкам. Руки его тряслись.

— Сами бы подумали: ну зачем мне ваша душа? — пожал плечами дьявол и аккуратно стряхнул пепел в карман смокинга. — Вы что, гений? Титан мысли? Творческий человек? Сколько новых, интересных идей за восемнадцать лет вашей жизни породила вот эта нечёсанная грязная голова? Что мне делать с вашей душой? Копыта полировать? Так мои копыта, прошу прощения за горькую правду, и без того сияют ярче, чем она.

— Так... э-э... — растерялся парень, — мучить ведь. На сковородке.

Дьявол глумливо хрюкнул и посмотрел на юношу так, что тот со сконфуженным видом втянул голову в плечи.

— Ну почему все люди такие идиоты? — риторически вопросил дьявол и возвёл очи к небу. — Ты в раннем детстве марки собирал ведь? Собирал. И что, ты раскрашивал их фломастерами, пририсовывал усы, вырезал из них ножницами силуэты? Не вырезал? Даже из самых потёртых, дешёвых и невзрачных? А с чего это я должен портить свою собственность? Ты считаешь, что я глупее тебя? Нет, настоящая, блистательная душа в отличном состоянии — это уникальная драгоценность, я с таких буквально пылинки сдуваю. Но и второй сорт, как у тебя, тоже идёт в дело. Полная серия однотипных душ — это тебе не хухры и даже не мухры. Мне только за блок фэнов "Блэк Саббат", — дьявол со значением потыкал пальцем вверх, — знаешь что коллега предлагал? А ты говоришь — на сковородку...

Подросток нервно сглотнул и протянул дьяволу страницу контракта.

— А моё тело вам зачем?

Дьявол взял лист, рассеянно взглянул на него, почесал когтем у основания рога и отложил сигару.

— Ну, честно говоря, этот коллекционерский инстинкт уже заколебал. Надоело бегать за редкими экземплярами, уговаривать, тратить время, силы, средства... И всё ради чего? Чтобы на очередном чаепитии показать коллеге язык и воскликнуть "А у меня коллекция лучше!"? Так мы оба уже не в том возрасте. Несерьёзно это всё как-то. Хотелось бы пожить в собственное удовольствие. А в вопросах удовольствий, поверь, я понимаю гораздо больше тебя. Твоё тело познает самые изощрённые наслаждения, и я буду это всё переживать вместе с ним. И не только с ним — таких сенсоров у меня по всему миру миллионы. Долой собирательство, да здравствует гедонизм!

Посмотрев на выражение лица парня, дьявол хлопнул его по плечу.

— Да не расстраивайся ты так! Ты ведь тоже будешь ощущать все приятные моменты, и так же остро, как и я!

— А куда же тогда моя душа денется после смерти? — осевшим голосом спросил юноша.

— Не знаю, — отмахнулся дьявол, — это её проблемы. Короче, готовься, чел. Начинаем отрываться по полной...

Вампир

И опять всё происходит неожиданно для меня. Аспидно-чёрный кокон небытия быстро покрывается сетью разрезов. Светлые росчерки полосуют его невидимой бритвой, беззвучно сливаются в прорехи, через которые смутно проглядывает окружающий мир. Зрение всегда формируется первым. Очередь за слухом.

Равновесие милосердно: осязание, а значит, и способность ощущать боль, приходит ко мне в последнюю очередь. Не до конца воплощённое тело ноет, однако я намеренно медлю со сгущением — с этим всегда успеется.

Внизу — холодная мостовая переулка. Цепляясь за карниз туманными выростами, перетекаю на соседнюю улицу и долго ползу в полутьме ярдах в четырёх от земли, подолгу задерживаясь на каждом перекрёстке. Покамест безрезультатно — чутьё молчит. Чтобы оставаться незамеченным, стараюсь держаться у стен домов. Прямо подо мной проскакивает запоздалый прохожий — однородная тусклая тень. На секунду замираю и даю ему исчезнуть за углом.

Серое двухэтажное здание. На табличке у входа надпись: "London City Municipal Hospital". Лондон. Не видел его со времён Альфреда Великого. Когда-то чистый воздух города на Темзе превратился в серую больную муть. Испарения от грязных луж и нечистот клубятся в ней ядовитыми облачками. Две огромные крысы, спрятавшись за больничным крыльцом, что-то грызут. Одна из них резко оборачивается, чтобы оскалиться на бредущего мимо пса, но тот не обращает на неё внимания и вяло плетётся дальше. Шерсть животного слиплась в неряшливые космы, мутные глаза слезятся. Непроизвольно движусь к нему, но вовремя останавливаюсь. С трудом заставляю себя переключиться на другую цель. Вот она. Второй этаж, четвёртое окно. Просачиваюсь через приоткрытые ставни и заканчиваю воплощение. В крохотной комнатке нет ничего, кроме двух коек и ветхого стула. Одна кровать пуста, на другой мечется во сне и тихо постанывает полная краснолицая женщина, по виду — типичная кухарка. Эта — моя. Хотя, похоже, сама того не знает: срок явно небольшой. Но отчётливое мелькание синеватых искорок под кожей напрочь исключает ошибку. Во рту уже ощущается знакомый зуд, и я наклоняюсь к шее притихшей женщины...

* * *

Под конец ночи я возвращаюсь на то место, откуда начал свой путь, опускаю отяжелевшее тело прямо на мостовую и жду. Через некоторое время солнечные лучи пробивают пелену тумана и падают на меня.

Равновесие милосердно: осязание уходит в первую очередь, и я уже не чувствую, как вместе с моей плотью корчатся и тают частицы чумы, непомерно расплодившиеся в людской крови. Безразличная бездна мироздания всё примет в себя и переварит без остатка. Баланс на этом участке опять выровнен, и надобности во мне больше нет. Из-за горизонта уже показался краешек солнца; чёрное мельтешение затягивает окружающий мир паутиной, и бытие в который раз исторгает меня прямо в объятия Великого Хаоса.

До встречи.

Отчёт о практике

Бурклы досточтимого бульда Злобстера, самого беспощадного преподавателя Демиурситета, нехорошо расширившись, пробежали по рядам студентов. Пронзительное лазерное пятнышко, хорошо известное нескольким поколениям отпетых лентяев, оставляло на своём пути выцветшие, сморщенные и стёкшие в ужасе на пол тела.

— Так. Что-то вас после практики многовато осталось, зачем нам столько? — наконец просипел старый потент. — Ладно, будем фильтровать. Жвалик, булькай сюда.

Синий от смертной тоски студент перелился в углубление у кафедрального аквариума и покрылся мелкой рябью.

— Давай сюда отчёт, — потребовал Злобстер, цыкнув хряпсами.

Перелив содержимое пузыря в демонстрационную реторту, бульд направил на неё спектральную подсветку и задумчиво уставился на экранное сплетение кривых цветастых линий.

— Нет, Жвалик, тебя отчислять не будем. Ты слишком ценный кадр, — протянул преподаватель, закончив читать данные.

Ошеломлённый студент робко приподнял третий буркл и с недоверием уставился на Злобстера.

— Ты будешь одним из лучших экспонатов нашего Музея Некомпетентности. Я лично сдеру с тебя оболочку и наполню её эластолем. А потом в начале каждого учебного года буду водить к этому чучелу всех новеньких глоботрясов. В назидание.

Затрепетавший было буркл обречённо поник и позеленел.

— С такой задачей мог справиться даже желтохряпсый малёк! Чтобы на ней срезаться, надо действительно обладать незаурядным талантом, — от возмущения у потента урчало в хоботке. — Не задание — мечта! Создать планету, населить её управляемыми особями и руководить через посланников, пока руководимые не достигнут самодостаточной степени благосостояния. И что же мы глызим в результате? — риторически вопросил Злобстер.

Студент булькнул что-то невнятное и умолк.

— Для начала этот умелец сотворил таких управляемых особей, что пришлось вооружать посланников рогами и острыми вилами вместо положенных по заданию нимбов и оливковых ветвей, чтобы руководимые не сожрали их на месте. Разумеется, это всё равно не помогло, и, завидев огромных зубастых тварей, бедняги с визгом закопались под землю, причём так глубоко, что наш герой до сих пор не смог их оттуда достать. А потом, когда первые посланники оправились от испуга, они из мести принялись ему пакостить на каждом шагу. И я их понимаю! — грозно сверкнул бурклами потент.

Жвалик сдулся уже наполовину и продолжал вянуть на глазах. То здесь, то там раздавались сдавленные похрюкивания — на занятиях Злобстера скучать не приходилось.

— Управлять напрямую строго запрещается правилами задания, — продолжал бульд, — поэтому положение у этого, с позволения сказать, учащегося было критическим. Но ему повезло: лабораторный флафф налакался холерьянки и в экстазе обрушил на лабораторный стол шкафчик, где хранились заготовки для планет, одна из которых угодила прямо в середину проекта Жвалика. Гибель динозавров произошла не по вине студента, поэтому руководство миродрома в виде исключения опять разрешило нашему счастливчику заняться творчеством. На этот раз, чтобы не повторить старую ошибку, он сделал новую: запрограммировал существа с чисто символической жизненной силой и вложил в них крайнюю впечатлительность. Новые создания оказались настолько чувствительными, что когда перед их глазами в золотом сиянии возник парящий в воздухе пробный ангел в белоснежной обёртке, все дружно свалились в обморок. Пришлось пойти на коррекцию облика посланника, после чего дело вроде бы начало идти на лад. По крайней мере, так показалось этому аморфному шалопаю; он решил, что дальше всё образуется само собой, и отправился с приятелями хлебать пифф. Излишне говорить, что управляемые особи с минимальной жизнеспособностью тут же вымерли от отсутствия гармонии в окружающей среде.

На месте Жвалика слабо колыхалась блеклая лужа. Сверху плавал одинокий, боязливо подёргивающийся буркл.

— Ну что ты на меня глызишь, недозрелый? — устало поинтересовался бульд. — Вот объясни: что ты теперь будешь делать с целой планетой, населённой одними ангелами? Которые уже не помнят, кто они и в чём смысл их существования, и ужасно страдают от этого...

Случай на практике

Щупальца инструктора практической магии Тулку едва шевелились. Гигантская кальмарша, излюбленное воплощение преподавательницы Демиурситета, лениво возлежала на каменном ложе в своей подводной пещере у берегов Мартиники и наслаждалась звуками глубины. В отличие от многих своих коллег, Тулку никогда не нервничала попусту и воспринимала одинаково невозмутимо как приятные стороны жизни, так и огорчения. Среди студентов о ней ходили самые невероятные легенды: если верить слухам, то её ревность чуть не стоила жизни Андромеде, вспыхнувшее чувство к Ясону едва не сорвало экспедицию на "Арго" (тогда близорукая Тулку, засевшая в узком проливе, хватала с палубы кого ни попадя, но её избранника среди пойманных не оказалось), и якобы даже сам Геракл в своё время позорно бежал от любвеобильной профессорши — ночью, при свете факела, оставив ей на память меч и колчан со стрелами. Впрочем, Тулку никогда не подтверждала правдивости этих баек. Но и не опровергала, откровенно наслаждаясь благоговением студенческой аудитории.

— Госпожа профессор! — тоненький голос, донесшийся от ворот подводного портала, заставил её очнуться.

Глаз на конце щупальца медленно раскрылся, расположенный под ним рот зевнул.

— А, это вы, дорогуша... — пробурчала Тулку и изящно потёрла правую переносицу.

— Госпожа профессор, беда! — юная русалка Умбриэль всхлипнула и вытерла слезу.

— Ну-ну, не преувеличивайте. — Тулку протянула русалочке чистую мягкую губку. — Насколько мне помнится, лично вам вообще повезло с практикой — генераторы случайных заданий попались дряхлые и практически лишённые воображения. Не представляю, как вы, отличница, могли попасть впросак с этими двумя развалинами. Рассказывайте.

— Я проектировала над волнами изображение рыбы, — начала девушка, — и общалась с подчинённым субъектом. Он передавал задания от главенствующего субъекта, я выполнила их все, хорошо выполнила, можете спросить у господина ассистента, он проверял. А потом у меня был небольшой перерыв, я решила почитать книжку и не заметила, как подчинённый субъект опять пришёл на берег. Подошёл к воде и говорит, мол, хочет моя субъект...

— Госпожа студентка, учитесь изъясняться на нормальном языке, — прервала её преподавательница, брезгливо скривившись. — Кто хочет?

— Ну, жена его. Старуха. Ей захотелось быть владычицей морскою, и он мне об этом сказал вслух...

— И?..

Русалочка покаянно опустила голову.

— И я немножко зачиталась, поэтому не услышала, что именно он просит.

— Ну-ну?..

— И нечаянно махнула хвостом. Это завершающий этап одного заклинания. Вот отсюда.

Умбриэль покопалась в ранце и извлекла из него небольшой томик в волосатой шевелящейся обложке.

— Где вы это взяли, деточка?! — забирая книгу у студентки, Тулку от волнения даже пожелтела.

— В прошлом году я проходила в Атлантике практику по абиссологии, мы тогда изучали донные разломы. Ребята с нашего курса решили устроить пикник, а я случайно отстала от компании и решила отправиться им наперерез. Дорога кое-где проходила через трещины в дне. В одной из них эта книга и застряла.

Профессор свела вместе два щупальца, ил пришёл в движение, укладываясь на дно красивыми горками, и вскоре перед Умбриэль протянулась точная копия донного хребта.

— Здесь? — ткнула преподавательница веточкой коралла.

— Вроде бы да.

— Всё ясно. Эта стерва была бы очень довольна результатом... — пробормотала про себя Тулку, ловко подцепляя когтем очередную страничку.

— Что? — непонимающе взглянула Умбриэль и тут же сникла под суровым взглядом профессора.

— Милочка, вам повезло найти ни больше ни меньше как записную книжку Тиамат. Счастье, что у вас пока нет необходимых навыков пользования этим раритетом. И ещё большее счастье, что она не попала в... что в неё не запустила щупальца свежеиспеченная морская владычица. Универсальный мах, который старая ведьма здесь описывает, в своё время чуть не сокрушил самого Мардука. Если бы тот сам не был таким докой по части магии и не прикрылся заранее подготовленным щитом, то не устоял бы. Очень предусмотрительный был боец. А красавчик какой, м-м... — средний глаз Тулку мечтательно закатился и прикрылся пушистым веком.

Несколько минут царило молчание. Затем русалочка робко кашлянула.

— И что было дальше? — мурлыкнула Тулку, не раскрывая глаз.

— Как только я махнула хвостом, — дрожащим голосом продолжила Умбриэль, — то почти сразу ощутила давление чужой магии. Я тут же поспешила на глубину к её источнику, он был совсем рядом, за подножием скалы. Когда я выглянула из-за выступа, то увидела главенст... старуху на золотом троне, вертящую в руках большую корону. Она некоторое время присматривалась, скребла самоцветы ногтем, но потом всё-таки решилась нацепить... И с того самого момента, как корона оказалась у неё на голове, старуха стала меняться: начала раздуваться во все стороны, из тела поползли шипастые щупальца, и в ней... в ней теперь чувствовалась невероятная мощь. Я испугалась и бросилась к порталу, старуха меня увидела, заревела "Вернись, раба!" и погналась за мной. Перед самым порталом она попыталась зацепить меня энергетической петлёй, но я увернулась.

— Да, вам повезло, что она ещё не успела освоиться со своими возможностями, — заметила профессор, по-прежнему жмуря средний глаз.

Минуты перед Рождеством

Провести рождественскую ночь в степи — это плохая мысль. Сильный ветер, пытающийся расширить ледяным лезвием глаза-щелочки; скрытые метровыми сугробами ямы, по которым осмелится пройти не каждый чёрт; скучная снежная простыня от одного горизонта до другого, накрытая тёмно-серым одеялом неба... Лучше провести рождественскую ночь дома, за праздничным столом, наслаждаясь праздничной едой, обществом родных и близких и пением трудолюбивых сверчков.

Так что рождественскую степь обычно никто не видит.

А зря.

Самый терпеливый из сумасшедших, отважившихся на подобное, был бы вознаграждён необычайным зрелищем. За несколько минут до наступления Рождества ветер стихает, над скоплениями сурочьих нор возникают ярко-синие пузыри искривлённого времени, на их поверхности искрятся пылинки мгновений, моментов и совсем уж крохотных частичек времени, для которых ещё нет необходимости изобретать название. Каждый сурок выбирается из своей норы и вытягивается в столбик прямо у входа, стараясь не пропустить сообщение от эльфов — помощников Рождественского Деда. Как только Дед покидает очередной гостеприимный дом, оставляя после себя пустую рюмку, полупустую тарелку и груду подарков, эльф посылает мысль очередному сурку, и тот начинает прилежно высвистывать особую щекотальную мелодию. Время ёжится, хихикает, расслаивается на отдельные потоки, уклоняется в стороны, завивается петлями. Сани Рождественского Деда ныряют в одну из таких петель и, не потратив ни секунды волшебной ночи, мчатся к дымовой трубе очередного гостеприимного дома. Утомлённый заклинанием времени сурок исчезает в тёмном проёме норы, спеша подкрепить силы осенними запасами, а очередь тут же переходит к другому, отдохнувшему толстяку.

Но никто этого не видит.

Рождественскую ночь обычно проводят дома. Под пение на редкость трудолюбивых сверчков.

Впрочем, их тоже никто не видит.

А зря.

За несколько минут до наступления Рождества укромные щели и закутки, служащие укрытием для маленьких певцов, подёргиваются ярко-синей пеленой криволинейного времени. Получив мысленное послание от мышонка в зелёной шапочке, очередной сверчок заводит свою щекотальную песню, и сани Рождественского Крыса, запряжённые землеройками, ныряют в подвальную отдушину — туда, где уже накрыта мешковина, где кучками сложены огрызки картошки и морковки, где нестерпимо сладко пахнет отложенная к Рождеству корочка сала, где серая семейка сидит и терпеливо ждёт старого Крыса — под ритмичное шуршание лапок крохотных трудолюбивых паучков...

Успешная вылазка

Вот чего я никак не ожидал, так это встретить среди этих дикарей колдуна третьей ступени: свет души такой же сильный, как и у моего наставника, только среди голубых волн мелькают бирюзовые прожилки. Невысокий, кряжистый. Кожаная накидка с бронзовыми бляхами, на каждой имя одной из сил.

* * *

Я откинул полог и втащил уснувших часовых внутрь. В тёмной глубине шатра была видна лишь толстая колонна занавеси вокруг постели. Надо было мне, дураку, сразу обратить внимание на неестественную тишину, но шатёр ведь был царский, и покой властелина могли оберегать со всем тщанием.

Как оказалось, покой действительно оберегали на редкость добросовестно. Только я отвёл край занавеси, чтобы наметить удар, как по углам вспыхнуло несколько тусклых светильников, пространство замельтешило чёрными бликами от лезвий и наконечников и смяло меня мощными вонючими телами, появившимися буквально из ниоткуда. Невероятным усилием я высвободил правую руку и толчком перелил в неё часть силы, однако чья-то лапища оборвала жест на середине, передавила жилу маны и ободрала голубую дымку с моей кисти. Боль была дикой, но как-то удалось сдержаться и не заорать.

Рука тем временем скатала ману в небольшой комок и небрежно уронила его в жаровню, стоявшую у пустой (пустой?!) постели. Над углями полыхнуло, через миг ровный жёлтый свет залил всё вокруг.

Пламя, разбавленное магическим жаром, согревало и холодило одновременно. Меня прижимали к земле три грузных здоровяка в куртках из бычьей кожи, так что дышалось с трудом. Остальные вражеские солдаты, числом около десятка, наставили мечи — настороженно, но без видимой боязни. Заросшее смуглое лицо склонилось надо мной, тяжелая рука легла на лоб.

— Оставьте его, — бросил колдун, поднимаясь на ноги. — Это всего лишь мальчишка.

Обездвижившие меня воины на удивление проворно вскочили и смешались с остальными. Я тоже встал, болезненно кривясь (помяли всё-таки довольно сильно).

Колдун подошёл, тычком в грудь бросил меня на ворох шкур и, что-то нашёптывая, связал ноги у лодыжек тонкой верёвкой. Затем выпрямился и взял меня за руку.

— Как тебя зовут?

Лгать и запираться не было смысла — он и так явно жалел меня, используя прикосновение вместо обычного заклинания боли, на котором рано или поздно ломаются все без исключения.

— Гай Муций.

— Ты собирался убить царя?

— Да.

— Достаточно умён, чтобы говорить правду... Это хорошо. Писца в соседнем шатре ты убил?

— Это всё-таки был писец?

— Да. Говорил я глупцу, что богатые наряды его когда-нибудь погубят. А как ты понял, что это не тот человек?

— Я увидел, чем он занимался перед смертью. Царь не стал бы писать сам.

— Ты действительно умный и, очевидно, способный мальчик, — негромко произнёс колдун. — Но умеешь пока очень мало. Почему — ты? Почему не старшие?

— А больше некому, — тоскливо признался я. — Старших у нас было трое: Максимилла и Альбий погибли в стычке с гамфасантами три года назад, через месяц после того, как я к ним пришёл, а наставника в прошлом году покалечило в драке с мантикорой, он теперь только и может, что молодых обучать. Я был лучшим учеником...

Колдун не сказал ни слова, вздохнул и вышел из шатра, жестом приказав воинам следовать за ним.

Я подождал немного, затем уселся поудобнее и задумался. Развязать наговорённый узел, разумеется, не получится. Надеяться на милость этрусков — даже не смешно. Освободиться своими силами я смогу только после гибели колдуна. Но справиться с ним — скорее этруски выберут меня царём вместо Порсены.

Хотя...

* * *

Дети, говорил наставник на одном из уроков. Самое дорогое для человека — это жизнь, непоправима лишь её утрата, остальное исправить можно. Заклятиям, о которых я начну вам сегодня рассказывать, обычно не обучают таких желторотых юнцов, как вы; слишком дорого они обходятся. Однако времени для повышения ступени нет. Храни вас Юпитер, чтобы огненный вызов демона так никогда и не пришлось применить, но если когда-либо вам будет противостоять мастер — надо дать вам хоть какой-то шанс выжить.

* * *

Жаровня как раз рядом, огонь уже поглотил достаточно маны — пусть и против моего желания, это неважно. Надеюсь, киммерийский демон, о котором наставник рассказывал на последних занятиях по этой теме, будет достаточно хорош — всё равно более сильного вызывать не обучили, — и моего врага ждёт очень неприятная неожиданность.

Впрочем, вряд ли мне сейчас будет приятнее.

Я закрыл глаза и дотронулся до огня правой рукой.

Укус. Ещё укус. Пламя вцепилось в руку и не отпускает. Кровь проступает сквозь поры и сразу же свёртывается, комки прикипают к трещащей коже, мясо оплывает и стягивается вокруг кости.

Часть маны уходит на снятие боли, но полностью избавиться от неё не получается. Хотя заклинание читать могу, иногда даже удаётся разжать зубы.

В шатёр заглянул мальчишка-конюх — очевидно, любопытствуя, отчего так несёт горелым. При взгляде на мою руку, лежащую на углях, его передёрнуло, а затем стошнило — уже снаружи.

Натурщик

— Ты мне хоть что хоч г'вори, я всё равно знаю, что ты чёрт. — Первый перевёл на Второго мутные глаза и погрозил пальцем. Тот ничего не сказал и презрительно отвернулся.

— Но ты х'роший чёрт, — примирительно махнул рукой Первый и долил себе вина. — Жаль, тебе п'ртрет низзя сделать — с церковью будут сложн'сти. Хоч', кого-н'ть с тебя нарисую? Да хоть с... соседку, живёт тут одна нед'леко, мне её муж всё время в клиенты набивается.

— М-м?

— Панима'шь, для искусства что ты, что эта дама — всё едино. Главное — идея. Смог изобр'зить идею — мастер. Не смог — фальшивка. Жалкий п'дражатель. На самом деле неважно, что именно ты рису'шь и что у тебя за модель. Вот ты видел мою "Голову Медузы"?

— Ф.

— П'чему? А мне нр... нравится. Оч' харошая голова. Ладно, эт' еррунда. Я её рисовал по памяти с какого-то изд... издольщика в трактире, у которого его собутыльник р'злил целую кружку пива. Ох, как он метелил своего дружка, о! Столько злобы и яр'сти я ни у одного наёмника не видел — настоящая Медуза б'жала бы в страхе.

— У...

— Поверь мне. Для Иоанна Крестителя и Вакха — наоборот, женщ'на позир'вала, причём одна и та же. А уж с кого я горностая малевал, э-э... До сих пор стыдно. Ну не см'три так, я же не виноват, что горностаи по Милану толпами тогда не бегали, я п'нятья не имел, как они выглядят. Да и щас не имею. Но не в этом же дело, друг! Ты не с'мневайся: вы с соседкой — как две капли этого вот ч-чудесного вина, спррр... спррависся!

* * *

Через четыре часа портрет был готов. Крепко прижимая к себе пустые кувшины, Первый уткнулся лицом в лежащую на столе палитру. Во сне он улыбался светло и умиротворённо. Второй облизал усы, не спеша подошёл к мольберту, взглянул на картину, задумчиво улыбнулся, оглянулся на Первого, помахал на прощание хвостом и медленно растаял в воздухе. Последней, как всегда, исчезла улыбка.

Наследство

Из приоткрытого окна спальни слышались ругательства конюха, приглушённые и опасливые: хозяин замка Кло-Люсе запретил шуметь под окнами умирающего. Впрочем, звуки, доносящиеся со двора, скорее радовали мастера — они позволяли ему ощутить привязанность к этому свету. Увы, недолгую: силы ото дня ко дню покидали тело Леонардо. В последние дни служанка кормила его с ложки и выносила за ним судно.

Отругав шустрого поварёнка, забравшегося в стойло к хозяйскому жеребцу, конюх наконец угомонился. Да Винчи взглядом отослал служанку из спальни и позволил тяжёлым векам опуститься.

— Лео...

Он вздрогнул и открыл глаза. На полу у кровати, скрестив ноги, сидела Лисса и с тревогой всматривалась ему в лицо.

— Привет, сестричка, — хрипло произнёс он. — Я уже и отвык от твоей красоты... Отлично выглядишь.

— Ты всё-таки решил умереть? Зачем?!

Он улыбнулся краешком губ и слегка двинул плечом.

— Так получилось.

— Но это же глупо! — шепнула Лисса. В уголке глаза девушки блестела слезинка. — Ты ведь мог жить вечно! Зачем ты заслонил её от времени?

— Она заслуживает вечной жизни больше меня.

— Она всего лишь портрет! — воскликнула Лисса. — Обычный портрет-времяотвод! Любой из нашей семьи нарисовал сотни таких картин, а Бэзил — и вовсе тысячи. Они для того и предназначены, чтобы стареть вместо нас!

— Бэзил — глупец, — обронил посуровевший Леонардо. — Он играет с огнём и сам этого не понимает. Я ему много раз говорил, что нельзя изготавливать времяотводы для других, это слишком опасно, но он меня не слушает.

Художник немного помолчал и добавил.

— Это хорошо, что я ухожу прежде него. Бэзил раньше любого из нас осознал истинную силу искусства и помог ей найти воплощение. Он больше всех нужен этому миру. Я не хотел его пережить, и, слава Богу, моё желание сбылось.

— Ну почему мои братья такие идиоты? — Лисса, не удержавшись, всхлипнула, но тут же резким жестом вытерла слёзы и стукнула кулачком по кровати. — Один возомнил себя новым мессией и спасает всех подряд, другой готов умереть ради куска холста и нескольких пятен краски... Неужели унылая рожа этой толстухи стоит твоей жизни? Твоего опыта, твоих знаний, накопленных столетиями? Они были бы гораздо полезнее этому миру, чем любое изображение.

— Ну, ну, не надо ругаться, — хмыкнул Леонардо. — Ничего она не унылая, девочка просто ощущает мой близкий уход. А насчёт твоих слов... Лисса, ты всё равно меня не убедишь. Я устал таиться от людей...

— Наконец-то Великий Леонардо, автор половины чудес современного мира, устал таиться, — язвительно вставила Лисса. — Теперь уж точно никто не заподозрит в нём гения и сокровищницу знаний.

— Не ёрничай, ты прекрасно знаешь, сколько мы храним в себе. Даже если взять только знания атлантов... Но я не думаю, что они принесли бы благо человечеству.

Леонардо с усилием приподнялся на локте.

— Моя девочка стоит всей остальной сокровищницы, она — единственное, что стоит завещать. Она расскажет им то, что не смог рассказать я. Она будет воздействовать не на жизнь человека, а на самого человека. До остального люди и без нас со временем додума...

Он осёкся и побледнел. Подхватившаяся Лисса помогла ему улечься, поправила одеяло и затем долго смотрела на неподвижное тело Леонардо, на его слабо вздымающуюся грудь, пока на лестнице не послышались шаги служанки. Вздохнув, Лисса поцеловала брата в лоб, сложила пальцы особым образом, коснулась ими висков и растаяла в воздухе.

* * *

В комнате царил утренний полумрак. Салаи с трудом поднялся по лестнице, с тайной завистью вспоминая своего учителя: Леонардо отличался особой устойчивостью к крепким напиткам и после любой пьяной ночи сохранял ясную голову.

Ступив на последнюю ступеньку, Салаи сделал ещё два шага и остановился перед подаренным портретом. Джоконда всегда смотрела на него с лёгким упрёком, и он всякий раз ощущал лёгкий укол совести и, как ни странно, смущался, даже обещал бросить вести разгульную жизнь и наконец вплотную заняться живописью. Однако сегодня ему показалось, что женщина смотрит сквозь него, куда-то вдаль, а в уголке рта глаз художника разглядел еле заметную благодарную улыбку.

"Странно, вроде бы она не улыбалась... — подумал он. Тяжёлые от вина мысли едва ворочались в голове — словно булыжники в горной речке. — Или улыбалась? И вообще, улыбка ли это? Допился — даже такого не помню... Нет, на этот раз точно хватит. Хватит убивать жизнь. Сегодня же пойду посватаюсь к Бьянке".

Художник взял со стола кувшин с холодной водой, наклонился над тазом для умывания и начал лить воду тонкой струйкой себе на затылок.

Невидимая Лисса отняла палец от виска Салаи, и поток бессвязных мыслей мгновенно иссяк. Девушка задумчиво поглядела на портрет со знакомыми до боли чертами лица и начала неслышно спускаться по ступенькам.