Как у меня ничего не получилось

Как у меня ничего не получилось

КАК У МЕНЯ НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧИЛОСЬ
История одной весны и одного письма, которая написана в ночь с 10 на 11 марта 2026

I

Ну, а вообще никто и не обещал, что получится. Хотя так хотелось, точнее так все было просто и буднично-привычно, так все многократно уже было совершено (пусть и в других обстоятельствах — но все же!), что никакие предвестники неудачи не могли нарушить то бодро-весеннее настроение, с которым я, уже давно немолодой походкой, бодрясь и вкусно вдыхая мартовский талый воздух, шагнул на асфальтовую дорожку, которая уже успела освободиться от тесного ледяного панциря и преждевременно (кругом ведь сугробы и можно было бы их постесняться) томно грелась под такими нежными и долгожданными теплыми лучами.

Была однозначная весна.

И что же могло случиться, чтобы простая казенная оказия — отправка заказного письма — такое простое действие, освоенное человечеством уже пару тысяч лет, такая немудреная процедура вызвала у меня коллапс весны, ее безоговорочную капитуляцию и вышвыривание из меня моего легкомысленного настроения.

II

Черноасфальтная дорожка, немного кривобоко проложенная с расчетом на наклон, по которому поверхностный сток — если ему бывает пора случиться — журчал в низину, а оттуда уже в каскад прудов и запруд, превративших когда-то узкое русло городской Москвы в шикарную заводь близ Царицинских покоев, эта черная гать, вела меня мимо чугунных оков школьной ограды прямиком к замызганному крыльцу и неплотно закрывающейся двери присутственного места.

Белым-по-синему, большими буквами, основательно и аляповато «П» — «О» — «Ч» — «Т» — авито (но нет)...

III

Дверь, повинуясь слабому нажатию, отворилась внутрь, и я шагнул из живой, дышащей влаги прямо в выхолощенное нутро казенного дома, где весна не имела права голоса и разбивалась о порог, как волна о бетонный пирс.

Зал ожидания встречал официальным холодом. По центру, ровными, безупречными рядами стояли металлические стулья — тяжелые, неудобные, прикрученные к полу намертво, словно опасались, что они сами собой решат сбежать или хоть немного сдвинуться навстречу посетителю. Это была мебель, лишенная воли, прикованная к бетону ради порядка, который важнее человека.

Стены вокруг были бледными, истертыми временем, словно это помещение устало еще в прошлом веке и с тех пор лишь формально исполняло свою функцию. Но больше всего угнетал свет: под потолком, невзирая на яркое, слепящее солнце, которое лилось сквозь окна, горели люминесцентные лампы, излучая свой формальный, мертвенно-белый свет и гудя тихой, почти неслышимой дрожью. Они создавали атмосферу стерильной пустоты, где не было души — была лишь исправно работающая схема, где даже свет включался не по нужде, а по инструкции.

IV

Тыкая пальцем по экрану киоска, который назначал порядок доступа посетителей к двум работающим стойкам, невозможно было не обратить внимание на бесчисленные опции, открывающиеся перед визитером: отправка писем, бандеролей, посылок, заказных писем, курьерская доставка, отправления через Авито, получение через Авито, Wildberries, Ozon — и это только на первом экране терминала.

Но как я ни старался нажать на неработающую стрелку, которая должна была меня перекинуть на следующую страницу меню услуг (даже не берусь фантазировать, что там еще может быть: прокат роликовых коньков? гадание по картам Таро? массаж ступней ног?), мне так и не удалось разобраться в этом неожиданно большом списке.

Не глядя я ткнул пальцем не знаю куда и вздрогнул от слишком быстро появившейся надписи: номер вашей очереди О220 — запомните его!

Я напрягся. Еще не успев вступить во взаимодействие с клерками почтового ведомства, я уже почувствовал, что должен как минимум не забыть номер, а потом наверное многое еще что.

Должен.

V

Очередь двигалась умеренно медленно, словно вязла в невидимой смоле казенного времени. Третье окошко, которое я эмпирически распознал как свое, оказалось надолго занято чернокожим студентом. Совсем рядом общага строительного вуза, там много цветной молодежи, и глядя на него, нельзя было не подумать о том, как его слишком часто встречают по одежке.

Но наперекор стереотипам парень говорил на вполне беглом русском с таким волшебным французским акцентом, который растопил бронебойную защиту женщины в третьем окошке, и она позвала к себе на помощь другую, более начальственную — и обе млели каждый раз, когда он обращался к ним madam — и никак иначе.

Выцветший экран дешевого телевизора моргнул. Моя О220 передвинулась наверх, но ни одна стойка не освободилась. Потом еще моргнула. И еще.

— Посетитель с номером О220 приглашается к стойке номер два, — металлически сообщила почта.

Голос был без интонации, но в нем звенело распоряжение. У стойки номер два замешкался более пожилой мужчина. Он никак не мог справиться со свежевыкупленной коробкой: артросные руки ему явно мешали, пальцы не слушались, сгибались с трудом. Сотрудница смотрела на него с раздражением (не француз!). Не предложила помощи, не отвела глаз, а наоборот нетерпеливо намекала, что его время вышло. Как бы терминально это ни звучало — для нее это было не про жизнь, а про регламент, но взгляд читался иначе: ты медленный, ты лишний, твой срок истек.

Подошел я.

VI

Сотрудница подняла глаза — быстро, механически, как сканер.

— Заказное письмо, — сказал я, протягивая конверт.

Она посмотрела на конверт, потом на меня, потом на часы. И в этом взгляде не было ни раздражения, ни усталости — была пустота. Та самая, что висела под потолком вместе с люминесцентной лампой.