Как я вышла замуж за тролля (и не пожалела)

Глава первая, в которой мост оказывается занят

Моя мать всегда говорила: не ходи через Старый Мост после полуночи. Не потому что тролли — мать была прагматичной женщиной и не верила в сказки. Просто мост ветхий, и в темноте можно подвернуть лодыжку.

Я подвернула лодыжку.

И упала прямо на тролля.

Не «на тролля» в смысле «в лапы злобного чудовища» — буквально на него, на мокрый каменистый мост, где он сидел, свернувшись калачиком, и спал. Или делал вид, что спит. С троллями никогда нельзя было знать наверняка, что я и доказала, приземлившись ему на живот с полным корзином грибов и громким восклицанием, которое мать назвала бы «неприличным для девушки хорошей семьи».

Троль открыл один глаз. Жёлтый, с вертикальной щелью, как у кошки, только размером с мою ладонь.

«Три обола, — сказал он спокойно. — Или ответь на загадку.»

«Что?»

«Традиция. Ты на мосту. Я троль. Три обола или загадка.» Он зевнул, обнажив зубы, которые можно было бы использовать как лопаты. «Я предпочитаю оболы. Загадки требуют внимания, а я в ночную смену.»

Я сидела на его животе. Он был тёплым, неожиданно тёплым, как бочка с солёной рыбой под июльским солнцем. И твёрдым. Не «мускулистым геройским» твёрдым, а «я буквально камень» твёрдым.

«Я не знала, что троли существуют, — сказала я, потому что мозг отключился, а рот продолжал работать. — Мать говорила, что это метафора. Для мостовых сборщиков. Коррумпированных.»

«Мы существуем. — Он посмотрел на меня снизу вверх, что было сложно, учитывая, что я сидела на нём. — Ты сидишь на доказательстве. Три обола, пожалуйста. Или загадка. Но если загадка — я могу уснуть посреди, и тогда придётся ждать утра.»

Я нашла в кармане три обола. Мелочь для хлеба, который я не купила, потому что увидела грибы.

«Вот.»

Он взял монеты пальцем размером с мою кисть, рассмотрел на свет луны, кивнул.

«Проходи.»

«Я не могу. Лодыжка.»

Троль вздохнул. Это звучало как камнепад.

«Традиция не покрывает травмы. Традиция — про проход. Ты прошла. Упала. Это...» Он помолчал, морщась. «...пост-проход.»

«Вы можете помочь мне дойти до деревни?»

«Я на ночную смену.»

«Я заплачу.»

«Чем?»

Я посмотрела на корзину. На грибы — белые, подосиновики, лисички, которые я собирала с рассвета, чтобы продать в городе за двойную цену.

«Еда, — сказала я. — Вы едите?»

Троль посмотрел на грибы так, как смотрят на религиозное откровение.

«Я ем. Но не это. Это...» Он сглотнул, и я услышала, как у него в горле что-то перемалывается. Камни, наверное. Или надежды. «Это дорого. Для оболов.»

«Для помощи — нет.»

Он встал. Я скатилась, ударилась лодыжкой о мост, вскрикнула. Он поймал меня — одной рукой, под локоть, как ребёнка, хотя я была взрослой женщиной, двадцать четыре года, незамужем, что мать называла «катастрофой демографической».

«Ты лёгкая, — сказал он, удивлённо. — Для человека.»

«Вы тяжёлый. Для моста.»

Он засмеялся. Это звучало как мельница, перемалывающая гравий.

«Я Брун. — Он показал на табличку у начала моста, которую я не заметила в темноте: «Мост Бруна. Сборщик: Брун. Жалобы принимаются в письменном виде.» — Мост мой. Наследство. Дед построил, отец содержал, я...» Он помолчал. «...собираю.»

«Марена, — сказала я. — Грибница. Наследство тоже. Мать собирала, бабка собирала, я...» Я подумала о городе, о двойной цене, о том, как я ненавижу грибы, их запах, их липкость, необходимость вставать в четыре утра. «...собираю. Пока.»

Брун кивнул, как будто понял что-то важное. Потом поднял меня — целиком, одним движением, как мешок с мукой — и понёс через мост, к деревне, к свету окон, к моей жизни, которая уже никогда не будет прежней.

Просто я ещё не знала.

Глава вторая, в которой выясняется, что троли тоже имеют проблемы с родителями

Я вернулась через неделю.

Не специально. Просто грибы росли на той стороне реки, и Старый Мост был ближе, чем Брод Пастухов, который требовал снимать сапоги и рисковать удавиться водорослями.

Брун сидел на том же месте, в той же позе — калачиком, скамейкой, неподвижным валуном. Только глаза были открыты с самого начала.

«Три обола, — сказал он, прежде чем я ступила на мост. — Или ответь на загадку.»

«Я плачу, — сказала я, подходя ближе. — Но у меня вопрос.»

«Вопросы — отдельная услуга. Пять оболов.»

«Это...»

«Или загадка.»

Я посмотрела на него. Он был меньше, чем я помнила — или я привыкла. Ростом с двух мужчин, если сложить их друг на друга. Шириной с телегу. Серо-коричневый, с прожилками зелёного мха там, где у людей были бы веснушки. И запах — земляной, речной, как камни после дождя.

«Почему вы здесь? — спросила я. — Ночная смена. Каждую ночь?»

«Традиция.»

«Традиция — это ответ, а не причина.»

Брун моргнул. Медленно, как будто веки весили по тонне.

«Ты задавала много вопросов прошлый раз. Я не ответил. Ты всё равно заплатила.»

«Я была благодарна.»

«А сейчас?»

«Сейчас я любопытна.»

Он встал. Растянулся, хрустнул в нескольких местах — не костями, чем-то другим, минеральным — и указал на место рядом с собой.

«Сиди. Лодыжка?»

«Зажила.»

«Тогда сиди. Вопросы — долго. Я расскажу, ты заплатишь. Но не оболами.»

«Чем?»

«Расскажешь тоже. Про грибы. Про то, почему ты ненавидишь их.»

Я села. Мост был тёплый — от него, от его тепла, которое пропитывало камни годами.

«Как вы знаете, что я ненавижу грибы?»

«Ты сказала. «Собираю. Пока.» — Он повторил мой интонации с точностью, которая была либо тролльей особенностью, либо личным талантом. — Я знаю «пока». Я говорил «пока» пятьдесят лет.»

«Сколько вам лет?»

«Для тролля — молодой. Для моста — вечность. — Он сел рядом, и мост содрогнулся, но выдержал. Конечно выдержал. Он был его. — Мой дед построил мост. Мой отец собирал с него. Я должен был...»

«Учиться? Путешествовать? Найти свою скалу?»

«Найти свою скалу, — он повторил, и в его голосе что-то изменилось. — Ты знаешь про троллей.»

«Я читала. После... после первой встречи. В бабкиных книгах.»

«Бабкиных?»

«Она собирала сказки. Для детей, которых у неё не было. Кроме матери. Которая ненавидела сказки.»

Брун кивнул. «Моя мать ненавидела мосты. Она — скальная. Живёт в горах, спит зимой, просыпается, когда сходит лавина. Красиво. Свободно.» Он посмотрел на реку, на мутную воду, отражающую облака. «Мост — это тюрьма. Камень, но не свободный. Стоящий, но не растущий. Я должен был найти свою скалу, стать настоящим. Вместо этого...»

«Вместо этого?»

«Отец сломался. Не метафорически — буквально. Тролль, который стоит на мосту триста лет, в одном месте, в одной позе... камень растрескивается. Он стал щебнем. Мелким. По ветру разнесло.»

Я молчала.

«Мать сказала: оставь мост. Приходи в горы. Найди свою скалу. Но дед построил. Отец содержал. И если я уйду...»

«Мост останется без тролля.»

«Мост останется без смысла. — Он повернулся ко мне, и в жёлтых глазах было что-то, что я видела в своём отражении: усталость от выбора, который не был выбором. — Ты понимаешь?»

Я понимала. Мать, которая хотела внучат. Грибы, которые ненавидела. «Пока», которое длилось годами, потому что уходить — предать, остаться — предать себя.

«Я принесу еду, — сказала я. — Не грибы. Настоящую.»

«Ты платишь за вопросы, которые я не задал.»

«Я плачу за разговор. Они редки.»