Какурэ кириситан

Кику идёт в дзиндзя

Меня зовут Изабель. Это имя — не моё настоящее. Не пытайтесь отыскать меня среди какурэ кириситан.
Я приняла его в память о верной Изабель, сожжённой на костре вместе со своим малолетним сыном в тысяча шестьсот тринадцатом году от Рождества Христова.
С тех пор прошло более пятидесяти лет, и ныне многие полагают, будто христианство в Японии исчезло без следа.

Но я свидетельствую: это не так.

«Как уже многие начали составлять повествования о совершенно известных между нами событиях, как передали нам то бывшие с самого начала очевидцами и служителями Слова, то рассудилось и мне, по тщательном исследовании всего сначала, по порядку описать тебе, достопочтенный Феофил, чтобы ты узнал твёрдое основание того учения, в котором был наставлен».

Слова апостола Луки горели в моём сердце все эти годы. Потому я и решилась записать известные мне события, связанные с японскими христианами, — не ради славы и не ради спора, но ради истины.

Я поведаю тебе, мой читатель, о никому не известных японцах: о простых рыбаках — Кику и Макото, Харуто и Нацуки, и о Тору; о людях самых разных сословий — и знатных, и простолюдинах, — которые, не щадя себя, сохранили нашу веру.

Начну я, пожалуй, с знаменательного тысяча шестьсот третьего года от Рождества Христова.

В тот год шестидесятилетний Токугава Иэясу получил от императора титул сэй-и тайсёгун — «великого сёгуна, покорителя варваров».
И в том же году на остров Хирадо прибыл первый японский падре из знатного рода Кимура, наречённый при крещении именем Себастьян…

Позади осталось короткое душное лето. Наступила долгожданная осень — ясная, светлая и немного грустная. Через месяц задуют с моря пронизывающие ветры, а следом придут настоящие холода, когда согреться можно будет лишь горячей водой в чане да небольшим очагом, у которого варится суп из рыбных голов, плавников и костей, с осени припасённых овощей.

В шестнадцатый день ноября Кику исполнилось одиннадцать лет. Она встала чуть свет, умылась и надела заранее приготовленную хлопковую одежду из Осаки, купленную в местной лавке: светло-коричневое кимоно с бордовым, цвета осенних клёнов, поясом юмаки.

У бабушки Хотару, ныне покойной, в тяжёлом корабельном сундуке с незапамятных времён хранились китайские шёлковые кимоно — редкие и очень ценные. Их привёз её сын, отец Кику и Макото, когда ещё служил матросом на португальском судне. Об этом внукам рассказывала бабушка.

Помимо кимоно, расшитых золотыми и серебряными нитями, Хотару хранила в изящных шкатулках веера искусной работы, пояса, бронзовые зеркала с удобными ручками и заколки для волос с разноцветными камнями, уложенными в серебряные гнёзда в виде диковинных цветов и птиц.

Но все эти сокровища было строго настрого запрещено кому-либо показывать. Простолюдинам не полагалось носить шёлк, укладывать волосы в сложные причёски и тем более украшать их дорогими заколками.

На самом дне сундука лежал острый серебряный кинжал с богато инкрустированной рукоятью. Вероятно, он изначально предназначался какой-то знатной даме и невесть каким образом оказался в бабушкиных вещах.

Десять лет назад мать Макото и Кику оставила детей свекрови, села в лодку и ушла вместе с другими лодками в море — навстречу большому португальскому кораблю, на котором находился её муж. Обратно ни она, ни отец не вернулись. Так рассказала детям бабушка.

Кику вздохнула.

Месяц назад, во время тайфуна, Хотару сильно простудилась, вытаскивая лодку на берег — единственную их кормилицу. После того как сын и невестка сгинули в море, бабушка вместе с внуками выходила на лов. Кику научилась долго и глубоко нырять, собирая со дна ракушки, небольших кальмаров, крабов и прочую морскую живность. А Макото удавалось добывать крупную рыбу, особенно ночью, когда на свет фонаря сплывались обитатели моря.

Но после той ночи бабушка так и не оправилась. Лодку они спасли, а Хотару слегла с жаром, по ночам долго и тяжело кашляла, а потом внезапно стихла, крепко заснула и больше не проснулась.

На сорок девятый день после смерти бабушки Кику собралась в дзиндзя. Макото отказался её сопровождать: он только что вернулся с ночной рыбалки и должен был отнести улов в лавку, затем постирать одежду, вымыться и лечь спать до следующей ночи. Брат был старше Кику на два года, прошедшим летом ему исполнилось тринадцать.

Задумавшись, Кику и не заметила, как вышла из дома и дошла до старых врат тории из некрашеного дерева. Проходя под ними, она по привычке слегка поклонилась и ускорила шаг по дорожке, посыпанной мелким гравием, ведущей к храму — столь древнему, что он был старше даже умершей Хотару, служившей здесь мико в юности.

Кику всегда шла по правой стороне дороги, а бабушка — слева, чуть отставая. И теперь девочке почудилось, будто позади слышны шаркающие шаги. Она быстро обернулась — никого. Лишь ноябрьский ветер закружил по дороге сухие листья. А может, это был ками, спешащий к храму по центру тропы? Потому-то и нельзя было преграждать ему путь: паломники всегда держались краю.

По обе стороны дороги, словно стража из самураев, стояли старые кряжистые деревья. Под ними лежал толстый слой пожухлых листьев, которых никто не трогал; лишь изредка служители сгребали их обратно, если те засыпали дорожку.

Не спеша Кику дошла до тэмидзуя и совершила омовение: зачерпнула ковшом воду, омыла левую и правую руки, прополоскала рот водой с левой ладони, затем сполоснула ковш, подняв его так, чтобы вода стекла по ручке, и положила на место.

После этого девочка направилась к хайдэну — главному павильону святилища, обнесённому дощатым заборчиком итагаки. Она прошла между двумя каменными комаину, позеленевшими от времени. Один из них добродушно щерился клыкастой пастью, другой сидел сердитый, с насупленными бровями и раздутыми ноздрями.

Комаину и ворота тории встречались лишь в синтоистских храмах — этим они отличались от буддийских.

Близнецы

Кику по натоптанной тропинке спустилась с холма к морю, туда, где раскинулась рыбацкая деревня. В лицо дул промозглый ветер, и она, кутаясь в одежду, быстро семенила соломенными сандалиями по сырой земле. Тёмные низкие облака наперегонки тянулись к побережью, и уже начинал накрапывать мелкий холодный дождь.

Показались соломенные крыши домов, а в самом низу, на краю холма, — их дом с черепичной крышей, деревянный, подаренный дедушке за военные заслуги.

Войдя в деревню, Кику столкнулась с потоком сельчан, возвращавшихся из «храма южных варваров» — церкви, основанной ещё полвека назад португальскими священниками. Тогда их принял даймё Мацуура Таганобу, которому в ту пору было чуть более двадцати лет.

Кику удивилась: людей возвращалось необычно много. Церковь находилась примерно в часе ходьбы от рыбацкого поселения.

В толпе она заметила соседей-близнецов — Харуто и Нацуки. Подростки сразу устремились к ней.

— Кику, привет! — радостно воскликнул Харуто. Он всегда был приветлив, улыбчив и явно питал к ней симпатию. Девочка ответила лёгким поклоном — они были ровесниками. Дождь усиливался, и все трое укрылись под кряжистой старой сосной.

— Ну, что нового? — спросила Кику.

— Ты не представляешь! — Харуто был заметно взволнован. — Сегодня мессу вёл японский падре!

— Но ведь все падре — гадзины, — удивилась Кику. Хотя её нога ни разу не ступала на территорию «храма южных варваров», все новости оттуда быстро разносились по деревне.

— Этот — японец, — настаивал Харуто. — Он из самурайского рода Кимура. Того самого, которому господин Мацуура Таганобу велел приютить португальских падре. Их дом первым принял новую веру.

На Хирадо все знали эту историю: как «южный варвар» Франциск Ксавье впервые прибыл на остров со своей свитой, в которой был и японец-переводчик Ядзиро, и как даймё повелел своему вассалу Кимуре принять заморских гостей.

— Ты должна увидеть падре Кимуру, — горячо продолжал Харуто. — Он так умно говорит, так вежлив со всеми — и с знатными, и с крестьянами. Он очень добр, Кику!

Уже год семья близнецов по воскресеньям ходила в церковь. Но каждый раз, когда Харуто начинал звать туда Кику, внутри у неё поднимался протест. Девочка упрямо отвечала, что останется верна синто — религии своих предков и, прежде всего, бабушки Хотару.

Дождь полил сильнее, и старая сосна больше не могла сдерживать струи воды. Дом Кику находился ближе, чем дом близнецов, и подростки перебежали под навес черепичной крыши.

Нацуки всё это время молчал, словно отсутствуя мыслями. С рождения он жил в своём особом мире, где происходили события, ведомые лишь ему одному. Иногда он становился беспокойным и убегал из дома, и тогда вся деревня искала его — в лесу или на берегу моря. Нацуки рассказывал удивительные, неправдоподобные истории, а порой предсказывал будущие бедствия: штормы, наводнения, землетрясения. Некоторые из его слов сбывались, и в деревне его побаивались. Он мог обличить нечестного человека, указать на вора или, напротив, поведать о чьей-то тайной добродетели.

Во многом из-за Нацуки его семья и начала ходить в церковь. Однажды, когда мальчик снова пропал, его нашли в пустующем «храме южных варваров». Он плакал, вырывался и твердил, что церковь — его настоящий дом.

— Эй, что это вы мокнете во дворе? Заходите! — раздался голос Макото. Он только что проснулся и был голоден. — Кику, приготовь рыбу, я её уже почистил.

Подростки вошли в дом, оставив обувь на каменном полу гэнкана. Поднявшись на деревянный настил, они оказались в коридоре с раздвижными дверями по обе стороны. Мальчики прошли в гостевую комнату, а Кику побежала на кухню к очагу.

Она обжарила рыбу на огне с двух сторон. Головы и плавники Макото сложил в котёл, залив водой: получится наваристый суп с овощами — горячий, ароматный, как раз для холодного осеннего вечера.

Когда Кику внесла в гостевую комнату тарелки с вчерашним холодным рисом и рыбой, она застала громкий спор между братом и Харуто. Нацуки же обрадовался угощению. Он обожал сырую, только что выловленную рыбу, хотя мать строго запрещала ему есть её, пугая червями в животе. Но Нацуки всё равно подкарауливал Макото после рыбалки, выпрашивал рыбину и тут же, ещё живую, разрывал её и жадно ел.

Нацуки помог Кику накрыть стол, аккуратно раскладывая тарелки и палочки.

Спор, как всегда, касался религии. Макото с детства тяготел к буддизму, особенно к школе Нитирэн, и бесконечно повторял за учителем слова сутры Лотоса:
«Наму-мё-хо-рэн-гэ-кё».

Буддистом мог стать любой, принявший учение Будды. Но синто оставалось сокровенным — только для японцев. Потому Кику гордилась своей принадлежностью к нему. Как говорила бабушка Хотару, мико можно лишь родиться. И так же, как гадзин не может стать японцем, он не может проникнуться синто. Духи не примут чужака. Синто — это кровь и душа, и лишь истинный японец способен войти в этот заповедный мир.

Потому ни Кику, ни Макото и слышать не хотели о походе в храм южных варваров, где прежде служил падре-гадзин в длинной коричневой сутане с металлическим крестом-распятием.

Кику поморщилась. Что за варварская вера — носить на груди изображение казнённого человека? Уж лучше повторять сутру Лотоса, приводя душу в гармонию с собой, с предками и с природой Японии.

Между тем спор накалялся. Подростки, забыв о приличиях, готовы были сцепиться не только словами.

— Ты не видел падре Кимуру! — почти кричал Харуто, краснея. — А говоришь, что он предал веру предков. Он родился христианином, был крещён младенцем. С двенадцати лет служил в храме, учился в семинарии, ездил в Макао, когда сёгун Тоётоми Хидэёси издал первый указ против христиан. Он ничего не предавал!

— Он японец, а не гадзин, — возражал Макото. — Но наша вера — буддизм и синто. Христианство — вера гадзинов. Они хотят покорить Японию, как покорили другие земли.

— Мы имеем право быть христианами так же, как буддистами и синтоистами!

— Будь кем хочешь. А меня ты не заманишь.

Падре Кимура

Ровно через неделю, в воскресенье, двадцать третьего ноября тысяча шестьсот третьего года от Рождества Христова по григорианскому календарю, ранним утром близнецы, как и обещали, подошли к дому Макото и Кику.

Они надели лучшие свои одежды, тщательно выстиранные и высушенные матерью. Влажные после утреннего мытья волосы мальчиков были аккуратно зачёсаны назад и завязаны в «хвост».

Накануне Кику основательно прибралась во дворе: вымела всю опавшую листву и вырвала каждую жухлую травинку. После череды осенних дождей земля оставалась мокрой и скользкой. Девочка заставила брата помочь ей прочистить канавки вокруг дома и повесить новые бумажные светильники у входа. Старые фонари повредил последний внезапный тайфун.

С наступлением темноты в домах на несколько часов обязательно зажигали огни — таково было распоряжение деревенского главы, за соблюдением которого строго следил старейшина, пожилой японец, наблюдавший за пятью домами — так называемым пятидворьем, на которые была поделена не только их рыбацкая деревня, но и вся Япония.

Кику всегда поражалась, откуда берутся сорняки и почему так трудно выращивать полезные растения — лук, ароматные травы, рис и чай, тогда как сорные травы растут сами по себе и быстро захватывают всё пространство.

Бабушка Хотару говорила, что сорняки — это дурные мысли, слова и поступки, которые приходится постоянно искоренять, а хорошие — нужно взращивать, как полезные растения. Всё в человеке и природе взаимосвязано, надо лишь уметь это увидеть.

Людям следует трудиться постоянно: стоит начать лениться — и всё зарастёт сорняками. Грязь, говорила бабушка, прилипает сама, а смывать её — наша обязанность. Кику старалась изо всех сил быть чистоплотной, уверенная, что бабушка продолжает наблюдать за ней из каменного жертвенника в углу двора, где стоял погребальный сосуд с её прахом.

Кику и Макото вышли из дома навстречу близнецам. Девочка впервые надела короткое кимоно-касадэ коричневого цвета в светлую полоску. Хлопковая ткань была плотной, но мягкой и приятно прилегала к телу. Ноги согревали свободные штаны-хакама, а маленькие загорелые ступни украшали недавно купленные на рынке сандалии-варадзи, плетёные из рисовой соломы.

Такие же сандалии были и у Макото. Сестра заранее приготовила для него чистую одежду: мужские косодэ и хакама и шерстяную накидку-хаори, доставшуюся от отца.

Хотя день выдался редкостно безветренным и солнечным, Кику повязала на шею бабушкин хлопковый дзукин и спрятала под него свои тёмные, собранные в хвост волосы.

Дорога к церкви пролегала сквозь опустевшие рисовые поля и небольшие бамбуковые рощицы. Справа под безоблачным небом синели воды залива, а слева вздымались высокие холмы, покрытые соснами и кипарисами, по которым осень прошлась жёлто-красной кистью гинкго и клёнов.

Сначала дорога сбегала вниз от их деревни, затем плавно поднималась вверх, и на самой вершине холма они увидели вдали церковный крест, укреплённый на черепичной крыше большого двухэтажного дома, некогда принадлежавшего самурайскому клану.

Дом возвышался на соседнем холме и был окружён другими постройками. Со всех сторон к нему тянулись тропинки, по которым люди, словно муравьи, карабкались вверх. С другой стороны к церкви вела широкая дорога, по которой можно было ехать верхом и перевозить грузы, но до неё нужно было ещё добраться.

Подростки наперегонки побежали вниз по склону, а затем вверх — к церкви.

Бежать было необычайно легко. Прозрачный осенний воздух, согретый солнцем, наполнял грудь радостью, и Кику, захлёбываясь смехом, мчалась следом за мальчишками, соревновавшимися в быстроте ног.

Кику была маленького роста даже для низкорослых японцев. Макото дразнил её, говоря, что она похожа на птенца перепёлки: тонкая шея, руки и ноги — словно палочки для риса. Кику злилась. Ей хотелось иметь овальное лицо с гладкой белой кожей, а не впалые щёки, торчащие скулы и кожу, потемневшую от солнца и морской воды. Её уши упрямо торчали, сколько ни прячь их волосами, а нос — маленький и неблагородный — вместо того чтобы изящно закругляться, задорно задирался вверх.

И что только нашёл в ней Харуто — и его мать Эми-сан, мечтавшая видеть Кику своей невесткой?

Эми-сан дружила с матерью Кику и Макото и после исчезновения их родителей помогала бабушке Хотару присматривать за детьми, часто забирая их к себе, пока та выходила в море и продавала рыбу на рынке.

Когда подростки поднялись на холм, месса уже началась. Большой дом был полон людей. Богато одетые господа и простые крестьяне одинаково снимали обувь у входа, и вскоре весь двор оказался уставлен сандалиями и гэта.

Прихожане, преклонив колени, осеняли себя крестным знамением, затем босиком или в носках входили в церковь, толпясь у входа — внутрь попасть было уже невозможно.

Слева от входа стояла каменная чаша с водой, в которой люди смачивали кончики пальцев правой руки перед тем, как перекреститься.

Войдя, Кику вытянула шею, стараясь хоть что-то разглядеть. Изнутри доносилось пение мальчиков на незнакомом языке, сопровождаемое красивой музыкой.

Вдруг кто-то мягко подтолкнул её вперёд. Женские руки подхватили девочку и передали дальше, и так — от одной к другой, пока Кику не оказалась рядом со знатной госпожой в голубом шёлковом кимоно с золотыми узорами. Лицо дамы скрывала вуаль, из-под которой на девочку смотрели блестящие, печальные глаза.

Кику хотела низко поклониться — она никогда не видела столь богатой госпожи так близко. Ей стало невыносимо неловко, но дама развернула её за плечи и поставила чуть впереди себя, так что Кику смогла увидеть происходящее в храме.

В центре стоял высокий стол, покрытый белыми тканями. Над ним возвышалось большое деревянное изваяние — крест, к которому были прибиты руки и ноги Иисуса Христа. Харуто объяснил по дороге, что это называется распятием.

На столе горели свечи — по три с каждой стороны, лежала раскрытая священная книга и стоял ещё какой-то предмет, скрытый фигурой священника, обращённого лицом к кресту.

Госпожа Менсия

В Сочельник Кику решила прийти в церковь пораньше, чтобы занять место ближе к алтарю. Первые ряды всегда доставались знатным христианам-самураям с семьями, но из-за маленького роста девочка могла встать неподалёку от детей, которых христиане охотно пропускали вперёд.

Проснувшись чуть свет, она положила брату чистую одежду, приготовленную с вечера, а сама, приведя себя в порядок, выскользнула за дверь и побежала к церкви.

Было ещё совсем рано, когда Кику, запыхавшись, поднялась на холм. Прихожан не было. Лишь молодые люди, служившие при храме, убирали двор длинными метлами и с удивлением поглядывали на девочку. Смутившись, она поклонилась им, затем подошла к входу, опустилась на колени и перекрестилась, подражая христианам.

Юноши с интересом наблюдали за ней. Тогда Кику с достоинством поднялась, оставила сандалии во дворе и босиком вошла в храм.

Большое помещение было пусто. Пол, где обычно стояли прихожане, был устлан татами, а алтарная часть возвышалась на деревянном помосте. Потолок и стены тоже были деревянными. В храме горели свечи, и воздух казался живым, слегка колышущимся.

Кику неслышно, на цыпочках, подошла к распятию, возвышавшемуся над алтарём — длинным столом, покрытым белыми скатертями. Она вглядывалась в лицо Иисуса Христа, в колючий венец на Его голове, в гвозди, пронзившие руки и ноги…

Вдруг у входа послышался шелест одежд. Кику испуганно обернулась и увидела, как в храм входит богато одетая знатная дама. От смущения девочка заметалась и не нашла ничего лучше, как спрятаться за алтарь. Она ничком прижалась к холодному деревянному полу.

Кику слышала, как шуршат по татами шёлковые полы кимоно. Женщина подошла к распятию и горячо зашептала молитву на латыни. Кику знала лишь её название — «Аве Мария» — и то, что она обращена к Деве Марии, Матери Иисуса Христа. Об этом, как и о многом другом, рассказывал ей Харуто.

Едва дама закончила молитву, как раздался голос падре Кимуры, приветствовавший её. Кику готова была провалиться сквозь землю. Что угодно она бы отдала, лишь бы выбраться отсюда. И зачем только она пришла так рано?

Кимура жил в келье на втором этаже, куда вела крутая деревянная лестница с бамбуковыми перилами. Обычно он молился до начала мессы и спускался вниз, когда храм уже наполнялся людьми.

После приветствий Себастьян Кимура сказал, что получил накануне вечером послание от госпожи Менсии и готов выслушать её.

Госпожа Менсия… Кику затаила дыхание. Это была та самая непокорная супруга даймё Мацууры Хисанобу, которая, оставив сына и дочь, ушла в своё родовое поместье. Эта история наделала немало шума на Хирадо. Госпожа Менсия была христианкой от рождения и отказалась присутствовать на буддийских похоронах деда своего мужа — Мацууры Таганобу, заявив, что христианка не ступит на землю языческого храма.

В замке тогда разгорелся страшный скандал. Разгневанный Мацуура Сиганобу приказал всем, кто не явится на погребальную церемонию, немедленно покинуть его владения. Госпожа Менсия, не колеблясь, ушла и увела с собой около шестисот христиан, среди которых были и две знатные самурайские семьи. В ярости Сиганобу велел разрушить христианские церкви в своих землях.

И вот теперь эта бесстрашная женщина стоит у алтаря рядом с Себастьяном Кимурой. Оба — из знатных христианских родов: она — дочь даймё Омуры Сумитады, он — внук уверовавшего самурая Антонио Кимуры.

Кику сжалась ещё сильнее, боясь быть обнаруженной.

— Слава Иисусу Христу, — тихо прозвучал голос госпожи Менсии совсем рядом, по другую сторону алтарного стола.

— Во веки веков. Аминь.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа…

Кику слушала, затаив дыхание. Исповедь текла тихо, словно тяжёлый и светлый поток. Она слышала, как госпожа Менсия признаётся в грехах, как просит прощения, как говорит о своей гордости, гневе, слабости — и голос её дрожал.

Когда Кимура говорил об отпущении грехов, в храме стояла такая тишина, что Кику слышала собственное дыхание.

— Идите с миром, госпожа Менсия. Но вы писали, что у вас есть важные новости.

Дама поведала о смерти мужа, о его отречении, о детях, лишённых веры. Кику слышала каждое слово, и сердце её сжималось. Она не понимала до конца, но чувствовала — здесь говорят о чём-то страшном и святом одновременно.

— Я не боюсь смерти, падре, — сказала госпожа Менсия. — Моё сердце разрывается лишь о детях.

Кимура говорил о мечe, разделяющем семьи, о Матери Божией, о вере, проходящей через боль. Его голос был тих, но твёрд.

Когда госпожа Менсия ушла, Кику услышала, как шуршат её одежды.

— Девочка, встань и иди сюда, — неожиданно сказал падре. — Я знаю, что ты здесь. Юноши рассказали мне о тебе.

Кику поднялась, обошла алтарь и, низко опустив голову, подошла.

— Как твоё имя?

— Кику.

— Ты не должна никому рассказывать о том, что услышала. Обещаешь?

Она кивнула, глотая слёзы.

— Не плачь. Я не сержусь. Но тайна исповеди священна.

— Я не скажу, — прошептала Кику.

Она подняла глаза. Падре улыбался, и глаза его были добрыми. Кику неловко улыбнулась в ответ.

— Иисус любит тебя, дитя. Не запрещайте детям приходить ко Мне, сказал Он, ибо им принадлежит Царство Небесное.

— Я постараюсь, — тихо ответила Кику.

— Вот и хорошо. Забудь всё услышанное. Пусть Господь благословит тебя.

Кику поклонилась и отступила от алтаря. Храм уже наполнялся людьми. Она встала справа, возле мальчиков хора.

Отсюда Кику увидела госпожу Менсию — знатную даму под вуалью. Та узнала девочку и приветственно кивнула. Наверняка она улыбалась.

Кику улыбнулась в ответ, словно они были знакомы давно.

После услышанной исповеди сердце Кику наполнилось к госпоже Менсии одновременно состраданием и восхищением. Эта женщина была верна Иисусу Христу так же, как самурай верен своему господину — до самой смерти.

Тору

Девочка проснулась с рассветом, словно кто-то толкнул её. Перед мысленным взором мгновенно пронеслась рождественская ночь: шествие вокруг церкви, радостный говор прихожан, вознесённый над головами крест и множество зажжённых фонарей. И сонм голосов, поднимающихся к небесам, славящих Господа Иисуса Христа и Деву Марию.

Кику выбралась из-под одеяла и сразу побежала умываться. Она не давала себе отчёта, почему её так влекло в церковь. Ноги, казалось, сами несли её туда, и если бы это было возможно, она бы находилась в церкви всё время. Там была какая-то другая жизнь, непохожая на ту, в которой она родилась и к которой привыкла. Но эта жизнь была настоящей — или, как говорил падре Кимура, вечной, не заканчивающейся со смертью человеческой, а продолжающейся в Небесном Царстве.

Возможно, Нацуки был прав, когда провозгласил, что Бог есть любовь, потому что это слово лучше всего описывало то чувство, которое влекло девочку в храм. Когда она находилась там, словно погружалась в светлое облако, сотканное из сияния Божьей любви. По-другому она не могла объяснить своё состояние.

В этот раз Кику, наскоро одевшись, растолкала крепко спавших подростков и велела им тотчас собираться на утреннюю мессу, а сама, запахнувшись в стёганую китайскую куртку, доставшуюся от покойной матери, и замотав шею в шерстяной дзукин, как на крыльях понеслась по натоптанной дороге в церковь.

Солнце озолотило вершины холмов, покрытые инеем, и они искрились так, что приходилось щуриться. Утренний белый туман клубился в низинах между холмами, и от этой красоты захватывало дух. Кику сбегала с холма и поднималась наверх, точно птица, словно у неё выросли крылья вместо рук. Она сама не заметила, как перед ней показался храм с крестом на крыше.

Отовсюду к нему поднимались прихожане по тропинкам. Девочка перевела дыхание и неторопливо влилась в толпу христиан.

В храме было людно и по-особенному торжественно. С тех пор как на Хирадо прибыл Себастьян Кимура, остров ожил. О церкви заговорили, и люди стекались со всех концов, чтобы увидеть первого японского священника. Знатный род Кимуры был хорошо известен, а его слова и облик излучали внутреннюю силу, внушавшую доверие. Его убеждённость в истинности веры давала слушавшим уверенность: он действительно знал, о чём говорил.

Все передние ряды были переполнены. Знатные и простолюдины смешались, и никого это не смущало. Сегодня в храме царила особая атмосфера единения с Господом и друг с другом. Кику хотелось плакать — почему-то слёзы всегда подступали к глазам. Из-за своего маленького роста она не видела падре, слышала лишь его голос. Когда Кимура входил в помещение, что-то там сразу менялось, словно вместе с ним появлялась невидимая сила. Люди умолкали, и в наступившей тишине звучал только его призыв к молитве и покаянию.

На этот раз справа от Кику оказался незнакомый простолюдин — по одежде путешественник. Он был худ и высок, волосы давно не стриглись и были собраны в пучок на затылке. На вид ему было не более двадцати лет. Одежда была поношенной: штаны и грубая рыбацкая куртка, перепоясанная холщовой бечёвкой. Он был бос, оставив свои сандалии у выхода, как и остальные прихожане.

Парень казался полностью погружённым в себя, словно буддийский монах на медитации. Глаза его были устремлены в одну точку, он не крестился и не говорил «аминь», просто стоял неподвижно.

Кику забеспокоилась. Возможно, ему нужна помощь? Она осмотрелась, но ни брата, ни близнецов поблизости не было — вероятно, они находились где-то на задних рядах или даже во дворе, так как пришли позже неё.

Когда первая часть мессы закончилась и некрещённые прихожане стали выходить из храма во двор, парень остался стоять на месте. Кику смотрела на него с тревогой, потом перевела взгляд на падре, который также обратил внимание на странного юношу. Себастьян Кимура подошёл к нему и спросил имя. Парень молчал. Падре велел ему отвечать, но тот только сжал губы. Тогда Кимура взял его за челюсть и строго произнёс:

— Именем Иисуса Христа, отпусти его, нечистый дух!

И тотчас юноша сказал:

— Тору, моё имя Тору.

По вискам его стекал пот, хотя в храме не было жарко.

— Дай мне то, что принёс сюда, — твёрдо сказал Кимура. Тору, нехотя, вынул из рукава тускло блеснувшие звёздочки и передал падре.

— Это всё? — уточнил он.

Тору достал из-под полы куртки маленький тонкий нож и отдал Кимуре.

— Всё? — вновь спросил падре.

Юноша кивнул.

— Иисус любит тебя, — сказал Кимура. — Он ждал, когда ты придёшь, и сегодня этот день настал. Кику, отведи Тору на кухню, пусть поест.

Себастьян Кимура вернулся к алтарю, а Кику потянула за рукав парня.

— Идём со мной.

Он беспрекословно последовал за ней из храма. Обувшись, они направились в надворный домик, где готовили пищу. К домику примыкал длинный стол под соломенным навесом. Было прохладно, но от разогретых дровяных плит веяло приятным теплом. Бабушка-кухарка подала им большие плошки с рисом и рыбой, квашеными овощами и горячий суп с водорослями.

После благодарности молодые люди отнесли тарелки на стол. Некрещённые прихожане, выйдя из храма, толпились с едой вокруг стола, а некоторые обедали стоя поодаль. Всем наливали горячий чай, который можно было пить сколько угодно.

Тору не проронил ни слова, машинально отправляя еду в рот палочками. Кику обратила внимание на его пальцы: они были гладкими, аккуратно закруглёнными, скорее как у монаха или музыканта, а не простого рыбака или крестьянина.

«Кто же ты, Тору?» — озадаченно подумала Кику, но не осмелилась спросить.

— Так вот ты где! — раздался голос Харуто. — Суп сегодня очень вкусный, и рыба тоже. Мы поели уже. Макато искал тебя, почему задержалась в храме?

Харуто встретился взглядом с Тору и поклонился. Тору ответил лёгким поклоном, он был старше.

— Это Тору, — представила его Кику. — Он впервые в церкви.

К ним подошёл церковный служитель Сота, невысокий, проворный и неизменно приветливый. С лица его не сходила улыбка, и в ответ тоже хотелось улыбнуться.

Дзукин для Тору

В последнее воскресенье декабря Кику проснулась затемно. Обычно она долго нежилась под одеялом, раздумывая о грядущем дне и планируя дела по порядку: нагреть воду, привести себя в порядок, надеть чистую одежду. Потом — приготовить еду для себя и брата, разбудить его и заставить умыться и переодеться в чистое. Затем следовали обычные домашние заботы: стирка, уборка дома и, главное, придомовой территории, потому что по ухоженности двора люди судили о чистоплотности хозяев, а это у жителей деревни было в особом почёте.

Кику высунула нос из-под одеяла. Было холодно, но она заставила себя встать и убрать ещё тёплую постель в нишу с раздвижными дверцами — осиирэ.

Наскоро справившись с делами, она растолкала брата.

— Скорее вставай, сегодня воскресная месса!

Не дожидаясь, пока Макото соберётся и пойдёт к близнецам, Кику первой выскользнула из дома и поспешила в церковь.

Ей было всё равно, что о ней подумают. Она ничего не могла поделать с тем, что влекло её туда. Просыпаясь воскресным утром, она первым делом бежала в церковь. Кику просто не могла усидеть дома, дожидаясь, пока проснётся Макото и зайдут за ними близнецы. Ожидание казалось ей утомительным. К тому же по дороге в церковь она могла размышлять, предаваться мечтам — и никто не мешал.

Раньше ей нравилось представлять себя знатной дамой или женой воина, как бабушка Хотару. Или воображать себя онна-бугэйся — женщиной-самураем, сражающейся за своего сюзерена и в конце совершающей ради него ритуальное самоубийство — дзигай. Иногда она мечтала о том, что однажды отыщет крупные драгоценные жемчужины, стоящие целое состояние и высоко ценимые в знатных домах столицы. Кику нравилось воображать себя в богатых одеждах, как в «Повести о Гэндзи». Она могла бы писать книги, рисовать картины, сочинять стихи при дворе…

Но теперь все прежние мечты словно испарились. Кику жила реальной жизнью, которая оказалась лучше любых грёз, и не желала ничего сильнее, чем оказаться в церкви и окунуться в море Божьей любви.

И ещё её мысли занимал этот пришелец — Тору. Кто он такой и откуда взялся в церкви?

С моря дул сильный ветер, неся с собой множество мелких колючих льдинок. Кику надела отцовский тёмно-синий дзукин, в котором тот рыбачил зимой. Она обернула его вокруг шеи, нахлобучив заднюю часть на голову и прикрыв другой половиной лицо.

Было пасмурно. Солнце только начинало свой путь по небу, прячась за низкими тёмными тучами, и воздух был наполнен моросящим снегом.

После невольно подслушанной исповеди госпожи Менсии Кику задумалась о том, чтобы и ей стать христианкой. И не только потому, что госпожа Менсия поразила её своей верностью и стойкостью, но и потому, что девочка чувствовала: она уже никогда не сможет вернуться к прежней жизни и снова стать той Кику, что по привычке ходила в синтоистский храм и слушала разговоры о буддизме, которые вёл её брат с друзьями.

Да и сам Макото изменился — он всё больше интересовался христианством, его историей, учением, устройством церкви и служений. Кику же воспринимала всё сердцем. Ей достаточно было прийти в храм, услышать музыку и проповедь падре, обращённую к пастве на родном языке.

Себастьян Кимура имел обыкновение молиться сначала на латыни, а затем повторять молитву по-японски — для простых людей, чтобы они понимали, о чём молятся. В эти минуты Кику испытывала неизъяснимую радость, какой не знала прежде: в её сердце изливалась любовь из неведомого источника. Именно из-за этой любви она и захотела стать христианкой. Решение это росло и крепло с каждым посещением мессы.

Добравшись до храма, девочка увидела братьев, счищавших плотный ночной снег со двора. Они ловко орудовали длинными соломенными мётлами и перешучивались. Кику отыскала взглядом Тору. Он держался в стороне, сосредоточенно смахивая залежалый снег с обочины, собирая его в небольшие кучи, которые затем относили за территорию церкви. Было видно, что эта работа для него привычна.

Кику не могла понять, что именно так притягивает её в Тору, но и другие поглядывали на него с интересом, тогда как сам он был погружён лишь в свои мысли.

Парень молча выполнял всю рутинную работу при церкви: подметал двор, тщательно вытирал столы, сервировал их, затем убирал грязную посуду и относил её в кухню, где прихожанки мыли в нагретой в чане воде глиняные и деревянные миски и палочки, раскладывая всё сушиться.

Сегодня на голове Тору красовалась крестьянская соломенная шляпа — сугэтаса, с широких полей которой снежинки срывались прямо за ворот хантэна.

Кику не сводила с него глаз, словно внутри парня скрывался магнит, притягивающий внимание.

— Доброе утро, Кику, — раздался за спиной голос падре.

Она тотчас обернулась.

— Доброе утро, Кимура-сан, — ответила она с поклоном.

— Ты приходишь в церковь раньше других, — заметил он. — Тебе нравится бывать здесь?

— Да, очень нравится, — Кику смутилась, затем решительно подняла взгляд. — Падре, я хочу стать христианкой.

Она сама испугалась своей решимости, словно эти слова произнёс кто-то внутри неё.

Кимура не удивился. Он внимательно посмотрел на неё и, наклонившись, прошептал:

— Ты знаешь историю Марии из Хирадо, которую муж предал казни за то, что она отказалась перестать поклоняться кресту?

— Да, — Кику кивнула. Эту историю знали все на острове. — Но после её казни христиан стало только больше.

— А ты знаешь об указе великого сёгуна Тоётоми Хидэёси против христиан?

Кику снова кивнула.

— После него в столице казнили христиан, и многие священники пострадали.

— Ты слышала исповедь госпожи Менсии, — ещё тише сказал Кимура. — Любой, кто захочет стать христианином, может подвергнуться ещё худшей участи.

— Я знаю, — стараясь говорить твёрдо, ответила Кику.

— И всё равно хочешь стать христианкой?

Девочка низко поклонилась.

— Почему? — спросил падре.

Глаза Кику наполнились слезами. Боясь, что он увидит её слабость, она, не поднимая головы, ответила: