Калёное железо с оттенком вишни

Интерлюдия I

— На прошлом сеансе вы затруднились описать свою проблему. Как дела с этим обстоят сейчас?

В кабинете психоаналитика удобные кресла. Они не скрипят, когда на них садишься, а тканевая обшивка имеет приятный рельеф, который, намеренно затягивая с ответом, можно поглаживать подушечкой указательного пальца. Само сидение жёсткое, будто негласно призывающее оставаться сосредоточенным, но в спинке полно поролона, в котором утопают плечи. Ламберт из-за своих очков смотрит пристально, не моргая; руки, лежащие на его коленях, держат блокнот с ручкой — какое клише! — но не спешат записывать что-либо. Кэролайн приходится поёрзать, поправить разрез на юбке, который и без того находится на нужном месте, взглянуть в широкое окно, за которым над Нью-Йорком собираются дождевые тучи. Она всеми способами мечтает оттянуть момент, где ей придётся подбирать слова. Если бы она могла подобрать слова — то, наверное, справилась бы с внесением определённости в свою жизнь без посторонней помощи.

— Можете не отвечать, если это вызывает затруднения.

— Нет, я… — Кэролайн делает глубокий вдох, поджимает накрашенные бледно-розовой помадой губы и вроде как сомневается, хотя сказать точно нельзя, — я просто пытаюсь выделить основную проблему. Полагаю, больше всего меня беспокоит утрата определённости. Некое раздвоение. Семья вырастила меня человеком, который не привык сомневаться в принятых решениях, даже если они несколько спорны с моральной точки зрения. Однако сейчас я сомневаюсь во всём: в том, кто я; в том, что делаю; верно ли поступаю и не сводится ли всё, что я делаю, к тому, чтобы трусливо убежать от проблем.

Она остаётся довольна — сказанное довольно точно описывает все нюансы внутренних противоречий и акцентирует внимание на первостепенно важном. Всё легко можно списать на кризис среднего возраста (и, может быть, он тоже приложил свою руку), но Кэролайн уверена, что основную роль в спутанности её существования сыграло совершенно иное.

Ламберт делает пометку на полях блокнота, судя по движению руки — это две параллельные линии, снизу подведённые изогнутой горизонтальной. Остаётся обвести в круг, и будет смайлик. Странный подход к психоанализу, если он в самом деле нарисовал костяк рожицы из интернета, после того, как выслушал целый трактат о потере внутреннего единства. Кэролайн допускает, что накручивает себя на ровном месте, а потому старается не думать об этом, усилием воли фокусируясь на беседе.

— Есть ли что-то, с чем можно связать такой эффект? Вы заметили «переходный момент»? То, после чего «раздваивание» стало возможным?

— Всё началось с человека, — моментально отзывается она, потому что сомневаться тут уж точно не приходится. Поспешный ответ, впрочем, звучит как-то преувеличенно, и приходится искать одобрения: — Разве не всё всегда начинается с человека?

На руке Ламберта крупные часы, приобретённые однозначно за внушительную сумму, и когда в кабинете становится достаточно тихо, как сейчас, можно различить, как стрелки меняют своё положение с выразительными щелчками. Кэролайн невольно бросает взгляд на своё запястье, где фитнес-браслет привычно твердит о лёгкой аритмии и напоминает, что до конца сеанса остались добрые час двадцать. Почти вечность. Крамольную мысль встать и уйти приходится отвергнуть, что только добавляет совершенно необоснованной нервозности, которая не ускользает от внимания профессионала. Ламберт оставляет блокнот на коленях и, сцепив пальцы в замок, смотрит изучающе, почти просвечивает насквозь.

— Расскажите о нём, — просит он в такой типичной, до скрипа зубов мягкой манере психоаналитиков, что даже становится неловко — Кэролайн достаточно хорошо знакома с этими трюками, чтобы так легко вестись на них. Не такой уж она удобный пациент, как предполагалось вначале.

Говорить «о нём» на самом деле не столь сложно, витиеватых метафор у Кэролайн заготовлено вагон и маленькая тележка, но она всё равно приходит в подобие ступора, теряется почти как школьница у доски, которая честно-честно учила, но немного переволновалась и теперь собирается нести какую-нибудь отсебятину.

— Какое влияние вы ему предписываете? — Ламберт считает, что если станет задавать наводящие вопросы, то ей проще будет сладить с мыслями и начать наконец говорить. Он прав.

— Это мой пациент, — говорит Кэролайн тоном достаточно твёрдым для человека, что ещё секунду назад испытывал смятение. В том, как быстро становится формальным её голос, прослеживается привычная, свойственная ей уверенность в собственных словах. — Бывший пациент. Семейный человек, которого занесло далековато от дома с потерей памяти. Мы вместе собирали фрагменты его жизни, и чем больше он вспоминал, тем сложнее мне было. Я чувствовала вину, когда была вынуждена из раза в раз принимать сложные решения, довольствуясь лишь крупицами истины.

— О каких конкретно решениях идёт речь?

— О решениях препятствовать. Обесценивать вернувшиеся воспоминания, — Кэролайн пожимает плечами, вместе с неопределённостью выражая некую отрешённость от предмета разговора, но потом зачем-то оправдывается: — Я тогда считала это верным.

По непривычной для глаз эмоции, отобразившейся на лице психоаналитика, Кэролайн предполагает, что он озадачен — в последнее время её жизнь превратилась в сплошной клубок сложностей, и такое впечатление, что он затягивает всех окружающих, без разбора.

— А сейчас не считаете?

Она мается с ответом, будто никак не может убедить себя озвучить его.

— Нет? — произносит Кэролайн. Звучит почему-то вопросительно, приходится сдаться. — Не знаю, это сложно. Если хотите знать, я поступила бы так снова, но это снова было бы ошибкой.

— Почему вы делали это? — Ламберт явно в замешательстве, хотя неплохо держит себя в руках и не позволяет излишнему любопытству проскользнуть в голос. — Вы знали его до всего этого? Хотели оградить от травмирующих событий?

Наводящие вопросы прекрасно срабатывают и в этот раз — Ламберт в своих предположениях далёк от истины, но однозначно глубоко профессионален и не зря требует кругленькую сумму за сеансы.

I.I Конец — часть пути и другого начала

Не только счастливых концов не существует, концов вообще не существует.
Нил Гейман, «Американские Боги»

Взрывы, чужие стоны, лязг металла, стук собственного аритмично колотящегося сердца — всё это тонет в вакууме, каком-то плотном желе, вате. Звуки выключаются, словно кто-то щёлкнул кнопкой на пульте. Мир покачивается, то подходя ближе, то отступая в полумрак, но в противовес этому перед глазами всё цветное и играет болезненными отблесками на сетчатке.

Камни Бесконечности въедаются не только в костюм, но и в самого Тони — мощная, сокрушительная энергия обжигает кожу, просачивается сквозь неё, бежит по нервам, разносясь по телу кучей радиоактивных сфер. Он вмещает в себя триллиона два водородных бомб, зловредно тикающих, собирающихся разорваться в любой момент. Мысли путаются. Для Тони нет ни «до», ни «после», есть только «сейчас» и «никогда» — две одинаково смертельные крайности. Нет сомнений, нет страха. Только готовность: готовность покончить с этим и готовность победить любой ценой. Цена, если уж на то пошло, не так высока.

— А я, так… Просто Железный человек, — выплёвывает Старк. Пальцы едва поддаются, когда он сводит их вместе и щёлкает.

Он щёлкает с ненавистью. Это единственная живая эмоция, которая пробивается сквозь вакуум и не может быть заглушена даже россыпью цветных камней Бесконечности. Таноса он ненавидит всем нутром, тут не может идти речи об уважении своего соперника, отсутствии личных мотивов и прочей ереси, которую принято подразумевать обычно. Уничтожить Таноса, развеять его в пыль, покончить с этим синим громилой, живущим одним чёртовым геноцидом — самый личный и самый тяжёлый бой, в который Старку приходилось вступать. Тем приятнее выйти из него победителем.

Вакуум медленно отступает, но вокруг — тишина. Не абсолютная, но всё равно давит на уши. Кажется, весь мир затихарился, наблюдая. Даже бой встал. Даже ветер шелестит тише, а горящие обломки базы Мстителей перестали потрескивать и плеваться огнём.

Жаль. Тони хотелось бы услышать хоть чей-нибудь крик ликования напоследок.

Ему совсем, совсем не больно, но силы покидают так же быстро, как льётся из пробитого бензобака топливо — тебе кажется, что всё ещё можно ехать, что до ближайшего города можно дотянуть, но через мгновение ты глохнешь посреди дороги. Глохнешь и больше не заводишься. Сердце толкается в рёбра неровно, совсем не ритмично, болезненно. Захлёбывается кровью. Остатки ядерных бомб не герметичны, сила камней выбирает мишенью внутренние органы, плавит их каждый по чуть-чуть, жжётся в голове. Жжётся сильно, до зуда, до свербения в затылке, будто туда вкручивается дрель. Тело тяжёлое, как из свинца. Стоять невозможно. Тони садится, облокачиваясь спиной об обломок, но не чувствует этого.

Хочется закрыть глаза, но веки тяжёлые и не поддаются. Взгляд фокусируется из ряда вон плохо. Доподлинно Старк видит лишь кровавое зарево остановившейся битвы, разрезавшее тёмное небо всполохами, и долговязый юношеский силуэт, сливающийся в одну большую красно-синюю точку.

— Мистер Старк… — знакомый голос срывается, сквозит горечью грядущей утраты. — Мы победили.

Победили.

Слово набатом отдаётся в голове у Тони, прокатывается от висков к затылку и обратно, ударяясь под лобную кость. Он уже не в том состоянии, чтобы полностью осознать масштаб того, насколько это хорошо; но это слово само по себе, без контекста, сладкое, будто арахис в карамели.

По-бе-да.

Звучит приятно. Тони пытается улыбнуться, даже не подозревая, что уголки его губ не поднимаются ни на миллиметр. Только потом как-то резко и болезненно доходит, что срывающийся от эмоций голос — голос Паучка. Неведомым для разума образом Старк знает, что Паркер — это ещё одна его победа, и во рту становится ещё слаще. Будто каждая буква этого слова плавится на языке как сахарная пудра, перебивая собой терпкий тягучий металлический привкус крови.

А потом место Питера занимает Пеппер. Тони всё так же не может увидеть её из-за марева перед глазами, но и без того чувствует каждую эмоцию на лице любимой женщины. Влажные глаза распахнуты — широко, ошеломлённо; она явно понимает, чем всё обернётся. Дрожащим, больно уж тихим голосом просит Пятницу провести сканирование. Услышав неутешительный ответ шмыгает носом и наверняка совсем коротко кивает головой, поджимая губы и зажмуриваясь, чтобы не расплакаться. Тони и сам где-то на грани. Если бы кто-нибудь раньше сказал, что он окажется таким сентиментальным тюфяком, то Старк ни за что бы в это не поверил. Но жизнь играет с ним в особые игры, что-то между «монополией» и отпетым садо-мазо.

Видит бог — или кто там всем заведует, — Тони любит Пеппер неимоверно. Любит эту строгую прекрасную женщину, в чью жизнь он приносит только плохое, только сумбур и слёзы, а она терпит всё это и в ответ отдаёт ему свой свет, свою любовь и поддержку, без которой мир бы не имел того Железного человека, которым Старк стал рядом с ней. Прощаться — вернее, осознавать прощание, — невыносимо. Тони хочет так о многом сказать, высказать сожаления и напутствия, мельчайшие, вплоть до того, в какую школу отправить Морган, когда она подрастёт, но он, в точности как та машина с пробитым бензобаком, глохнет на ходу. Слова не то, чтобы застревают в горле — они буксуют уже в голове, не складываются, отпрыгивают друг от друга и теряются в спутанности угасающего сознания.

В последние свои секунды не такой уж железный, как оказалось, человек думает о своей дочери. Лучистая улыбка Морган и ямочки на её розовых щеках встают перед внутренним взором ярким пятном. Воспоминание согревает душу, но всё же горчит очередной порцией сожалений — Тони жаль, что он не увидит её наряд на выпускной бал; что не сможет отгонять от неё навязчивых кавалеров и что не принесёт ей ведёрко мороженого, когда один из них всё же доберётся до сердца его малышки и попытается наворотить там дел. Старк хотел бы принимать активное участие в жизни дочери, быть для неё тем, к кому она всегда смогла бы прийти как с мелкими, так и с крупными проблемами, но… Всё это уже часть другой, недостижимой истории.