Камеристка

1.Падчерица.

– Мирандолина! Мирандолина!

Противный визгливый голос мачехи ввинчивался в уши.

Я со вздохом закрыла книгу, спрятала ее под матрас, пригладила волосы. Вроде все нормально. Воротник свежий, скромное платье горчичного цвета, перешитое из маминого, локти аккуратно заштопаны, приличный и скучный вид.

Если мачеха зовет полным именем, значит, в доме гости. Так-то она меня Мирой зовет. Вообще-то, имя дурацкое. Но так меня бабушка назвала. Она меня любила.

Я помню теплые руки, помню запах сдобы и самые вкусные на свете пирожки с рисом и яйцом. Жалко, что она так рано умерла. Она мне рассказывала, как я поеду на свой первый бал в шестнадцать, и у меня будет куча женихов. И платье сошьем светло-розовое, с морозной вышивкой серебряной нитью. И не меньше пяти туго накрахмаленных подъюбников, чтоб юбка стояла колоколом, а талия казалась тоненькой, как у осы.

Не будет у меня бала, и платья тоже не будет, потому что бабушки не стало. Отец совсем одурел и растерялся, оставшись один, и быстренько женился, «чтоб у девочки была мать». А у него вычищенный кафтан, мягкая постель и сытный ужин. «Злые мачехи бывают только в сказках», – сказал он тогда. Лучше бы он экономку нанял, раз не мог справиться с домашним хозяйством!

Мачеха действительно навела порядок. Полы блестели, на коврах не было ни соринки, а ее дочь приветливо улыбалась. Рута всегда улыбалась, даже когда бросила дорогую вазу об пол, чтоб обвинить меня. Когда портила платья своей матери и пачкала свежевымытые полы.

«Это детская ревность, дорогой, не волнуйся, обычное дело», – сказала мачеха отцу. – «Девочка жестока, лжива, мстительна, неуживчива и своенравна».

Меня никуда больше не брали, я же не умею себя вести, в гостях могу выкинуть что-то непотребное, опозорить семью. Поэтому Рута ходила по гостям, на детские праздники и пикники, а я сидела дома. Мачеха вела дом железной рукой, а меня гоняла в хвост и гриву.

Рута играла в куклы, я чистила овощи. Рута вышивала, я следила за стиркой и варкой мыла. Рута шла гулять, я мыла посуду.

Затем сестрица отправилась в Кэльмет, в монастырский пансион, не абы какой, а самый лучший, получать хорошее образование, а меня снова оставили дома. Помогать мачехе вести хозяйство.

У Руты будут связи с благородными семьями через новых подруг, знатный и богатый муж, а на меня стоит ли тратить время и силы? Даже если приданое выделять на двух девочек, кто захочет жениться на такой, как я? Лучше уж сосредоточиться на судьбе той дочери, которая послужит хорошим вложением в будущее, обеспечит спокойную старость родителям. А Мирандолина будет служить экономкой у сестры. Мое будущее было определено четко и бескомпромиссно.

Нет, я не жалуюсь. Я очень многому научилась у мачехи, это правда. Вести экономно хозяйство, накрывать на стол, готовить, шить, вязать, разбираться в продуктах, тканях, пряже, коврах и хрустале. Знала цены на рынке и в лавках, научилась торговаться.

Но когда я попросила отправить меня в пансион, как Руту, папа отказал. Пансионы слишком дороги. Школа при храме, там меня научат писать, читать и считать, больше мне не потребуется. А главное, чему там учат – смирению и покорности, которых мне не хватает.

Покорности во мне было ни на грош, просто пришлось научиться молчать.

Молчать, натирая щеткой полы, молчать, счищая воск и сало с подсвечников, молчать, вываривая в щелоке простыни и белье. А если я пыталась протестовать, мачеха запирала меня в кладовке. Очень гуманно! Пальцем ведь не тронула.

Папа даже головы не повернул от газеты, когда я пожаловалась в первый раз. Тогда я поняла, что он никогда меня не любил. Либо безгранично верит мачехе. А может и то, и другое вместе. Вмешиваться он не будет.

Так и тянулись месяцы, складываясь в годы.

Руте шили шелковые и атласные платья, мне бумазейные и шерстяные. Ей жемчуг, мне бисер. Жизнь несправедлива, я к этому привыкла.

Когда сводная сестра вернулась из пансиона, я ее просто не узнала. Изящная бабочка в роскошном наряде, с тонкими кистями, отполированными ноготками. Мне же захотелось свои руки спрятать под фартук. Руки служанки, огрубевшие, с коротко обрезанными ногтями, с множеством мелких шрамиков от порезов и ожогов.

И жениха Руте нашли просто удивительного: настоящего графа, с титулом, замком, обширными землями. Правда, он был старше ее на двадцать пять лет, но это мелочи. Зато графиней будет.

У меня не то, что жениха, парня не было. Мачеха за попытки кокетства, любой взгляд в сторону мужчины оставила бы меня на неделю в кладовой, без хлеба.

Обидно было. Мне хотелось нравиться, ощутить мужское внимание, как и всем девочкам, но было не на кого даже внимание обратить. Я помнила, что мы дворяне, а какое у меня было общество? Возчики, поставщики, лавочники, работники и слуги. Ни один из них не мог приехать на белом… да на каком угодно, коне, и увезти меня в неведомые дали. Не ровня. Бабушка всегда подчеркивала, что лучшие браки между ровней. Дети мне не простят, если я стану женой простолюдина. А папенька выгонит из дома.

Скитаться по дорогам мне хотелось намного меньше, чем трудиться в теплом уютном доме. Мачеха слуг хорошо кормила, гарантированная миска густой горячей похлебки после трудового дня заставила меня не совершить глупостей. Убежать-то я могла, и даже без труда, я входила и выходила из дома совершенно свободно в любое время. Только далеко ли?

В нашем городке все знают, что я благородная. На работу не возьмут, отец рассердится. А после настоятеля храма, бургомистра и городского казначея, он четвертое лицо города. Баронский титул старший сын унаследовал, а папа младшим сыном был. Зато выгодно женился на моей маме, дочери богатого купца. Вот и вышла я беститульной дворянкой. Могу только компаньонкой к знатной даме пойти, а где у нас знатные дамы? В пансион или школу для девочек даже воспитательницей не возьмут, не говоря же об учительнице, свидетельства об обучении не имеется.

В самом лучшем случае, если меня все-таки возьмут на работу, ведь проблемы начнутся! Просто по причине того, что молодость и миловидность – востребованный товар. Я отлично видела, как вылетают встрепанные служанки из кабинета отца, пряча в карманы пару монеток. Кто там будет смотреть на мое сословие? Не хотелось опускаться до такого. Да и мачеха живо вернет меня домой. Я ведь двух-трех служанок заменяю, а жалованье мне не платят. Нет такой должности в штате, как падчерица.

2.

Патер Корелли обмакнул печенье в вишневый взвар и откусил половинку.

– Ну, это же просто, дитя мое, – снисходительно сказал он. – Судя по обмолвкам твоих родственниц… Что есть у тебя такого ценного?

– Ничего, патер, вы же знаете. Бабушкина брошка?

Серебряная, с мелким речным жемчугом. Единственное мое украшение, которое я прятала за планкой плинтуса. Цена ей динер в базарный день, но Рута сломала бы просто из желания сделать пакость. Там же я хранила узелок с мелочью. Походы на рынок и по лавкам приносили монетку-другую. Много я утаить не могла, мачеха не хуже меня знала цены, и сдачу пересчитывала внимательно, но я торговалась, как дракон за сокровище, за каждый медный сентеф.

– То, что нельзя купить, – прищурился патер.

– Э-э… честь? – удивилась я. Рута не девица? Мне такое и в голову не могло придти. То-то мачеха была так зла на нее вчера.

– Уверен в этом. Граф вернет ее с позором, если это обнаружится. Свадьба, пьяный мужчина, темнота и вот искомое пятно на простыне. Все довольны и счастливы.

– Кроме меня.

– А твое счастье в их планы и не входит. Надеюсь, ты не настолько наивна?

– Это же подлость! – я вскочила и нервно зашагала по комнатке патера. – Подмена!

– О, подложить одну сестру вместо другой ради громкого титула – это не подлость, а стратегия, – хмыкнул патер. – Ее бы одобрила любая мать, любящая свою дочь.

– И что же мне делать? Мачеха уже сундуки укладывает, свадьба через три дня! Даже мне сшили два новых платья. Я не смогу не поехать в замок графа.

Патер задумчиво погладил бородку.

– И они что-то говорили насчет клятвы на алтаре. Зачем это?

– О как! Да, твоя мачеха не мелочится. Клятва на алтаре предназначена для того, чтоб ты их не выдала, не могла навредить или ослушаться. Есть и другие детали, зависит от слов клятвы. Она ложится удавкой на шею и если ты предаешь, она задушит тебя.

Я машинально обхватила горло ладонью. Как страшно! Стать фактически рабыней злобной дряни! Не сомневаюсь, участь моя будет незавидной! А жизнь – недолгой.

– Как этому противостоять?

– Противостоять… – патер подергал бородку. – Можно противостоять. Если ты уже связана клятвой верности. Последующая просто соскользнет с тебя. Либо изменить кровь зельем. Либо патер, закрепляющий клятву, будет на твоей стороне, и прочтет то, что тебе не навредит.

– Мачеха ходит к патеру Августу. Он суров и непреклонен.

– Наш настоятель сегодня уехал в столицу, у него дядя умер, – подмигнул патер Корелли.

– Патер! – я опустилась на колени и молитвенно сложила руки.

Патер погладил меня по голове.

– Не проси, дитя, пресекать несправедливость мой пастырский долг. Думаю, леди Тессера придет в храм послезавтра. Я приму ваши клятвы.

Я поцеловала морщинистую руку патера и прижалась к ней щекой. Как много он для меня сделал! Трогательный момент нарушило хлопанье дверей и топот многих ног.

Влетел послушник с вытаращенными глазами, в перекрученном подряснике. Видно его кто-то тряс за грудки.

– Патер, там! – крикнул он, указывая на дверь.

Я поспешила встать, патер тоже поднялся из кресла.

– Разбойники? Демоны? Сам король? – спокойно уточнил патер Корелли.

– Не то и не другое! – отозвался звучный голос.

В комнату вступил мужчина в охотничьем костюме. Черный кожаный колет, кожаные штаны, высокие сапоги, высокая шапочка с отворотами и фазаньим пером. На поясе шпага и кинжал. Никакого блеска или показной роскоши, но кожа мягкая, как атлас. Такую даже мой отец не носит, слишком дорого.

– Чем могу служить? – Осведомился патер.

– Простите, что помешал вашей беседе. Кто это милое дитя? – Серые глаза моментально пробежались по мне с головы до ног.

– Мирандолина Тессера, прихожанка нашего храма.

– Дочь барона Тессера? – быстро спросил мужчина.

– Его младшего брата. Дочь лорда Джонатана Тессера.

– Не вижу ни обручального кольца, ни брачного браслета. Ей явно больше шестнадцати. Чудесно! Неслыханная удача! Леди, видит бог, я давно влюблен в вас и мечтаю стать вашим мужем. Немедленно. Патер, обвенчайте нас!

– Но вы меня впервые видите! – Воскликнула я в полном замешательстве.

– Да кого это волнует? – Мужчина схватил меня за руку, не грубо, но крепко. Видно опасался, что я с визгом убегу.

– Лорд, не стоит шутить и смущать покой невинной души, – нахмурился патер.

– Невинной?! Да ради такого сокровища стоило загонять коня! – Ухмыльнулся мужчина. Затем подцепил патера за локоток, отвел к окну и что-то ему показал, вытянув из-за воротника цепочку. Они пошептались совсем недолго.

Патер выглядел потрясенным. Вытер вспотевшее лицо белым платком.

– Идемте, дети, – коротко распорядился патер. – Маттео! Чаши, кинжал, свечи!

– Но, патер… – промямлила я, пытаясь выдернуть свою руку из крепкой хватки незнакомца.

Мужчина наклонился ко мне.

– Я вам не нравлюсь? – Спросил он, приподнимая мой подбородок кончиками пальцев. – Скажите честно!

В его блестящих глазах я увидела свое отражение. Невероятно смущенной и растерянной девушки. Резко дернулась, обрывая зрительный контакт.

– Внешние достоинства не говорят о вашем характере, доброте или уме, – тихо сказала, краснея. – Вы щедро одарены природой, но я вас не знаю, поэтому не могу стать ни невестой, ни женой.

Мужчина был красив. Высокий лоб, брови с изгибом, высокие скулы, серые глаза, прямой нос, губы, как у статуи. Русые волосы с рыжеватым отливом завивались в крупные кольца. Волосы длинные. Несомненно, дворянин, простолюдины стриглись коротко. Крошечные золотистые веснушки на носу и щеках ничуть не портили его. Да и фигура была хороша. Рост, разворот плеч, длинные ровные ноги, так красиво обтянутые узкими штанами. И руки у него сильные, сухие и горячие. Вот только воняет ужасно конским потом. Ну так понятно, лошади животные красивые, но не розами пахнут, совсем не розами.

Глава 3.

Рута в свадебном наряде напоминала пирожное со взбитыми сливками, с розочками из крема. Держалась на ногах она вполне уверенно, а волнение невесте только к лицу.

С утра орала на всех, как здоровая, во всяком случае. Берте дала пощечину за то, что та уронила щипцы для завивки, забраковала чулки, хрустальный флакон с цветочной эссенцией швырнула в стену, а щетку для волос закинула под кровать. Теперь в будуаре крепко пахло сиренью, мы все пропитались этим запахом. Удалось все же вывести ее из дома и усадить в карету вовремя, при мачехе Рута не посмела буйствовать.

Я тоже выглядела неплохо, в новом нарядном платье цвета пыльной розы. Хотя Рута сморщила нос, сказала: «Серость»! Ну, что поделать, насыщенных тонов мне природа не отпустила, яркое платье растворило бы меня окончательно. Мне предстояло участвовать в церемонии, держать подушечку с кольцами.

Патер Август, возвратившийся накануне из столицы, граф с папенькой уже ждали нас у храмового престола со свечами и жертвенной чашей.

Мачеха крепко поддерживала Руту под руку, я шла следом за ними. Вспоминала свою свадьбу и старалась не улыбаться. Воображала, что иду с высоким красавцем Рафаэлем под звездчатыми нервюрами[1] самого главного столичного собора.

Вчера мы с мачехой приходили в храм для принесения клятвы, и патер Корелли не позволил себе даже лишнего взгляда. Раскрыл Священную книгу, возжег курения, помахал руками, призывая храмовую магию. Ею все священники обладают, кто полные обеты дал. Чтоб прозревали в мятущихся душах и могли духовную помощь оказать. Некоторые и телесные болезни лечить могли, но очень немногие.

Я волновалась, вдруг не получится? И я останусь привязана к Руте вечным служением? Но патер смотрел открыто и уверенно, а я зажмурилась, произнося положенные слова.

– Принимаю, – ответила мачеха.

– Свидетельствую, – подтвердил патер и захлопнул книгу.

Я машинально потерла шею. Этот жест успокоил мачеху, она довольно кивнула.

Патер Август обвел графа с молодой женой вокруг престола, дал им отпить по глотку вина из золотой чаши, сияющей драгоценными камнями, и провозгласил их мужем и женой. Графское кольцо с рубином скользнуло на пальчик Руты. Граф отвернул край покрова невесты и запечатлел поцелуй на бледных губах жены. Кажется, Рута передернулась от отвращения.

Папенька сиял, мачеха светилась от счастья. О более почетном браке не стоило и мечтать. Тесть и теща самого графа Левенгро!

– Поздравляю госпожу графиню Левенгро, – поклонился бургомистр.

На Руту обрушился шквал поздравлений от гостей. Я стояла в полушаге от нее. Рута обвела храм беспомощным взглядом и закатила глаза. Еле подхватить успела. На вид феечка, а весит, как бревно! Я тут же выхватила нюхательные соли из кармана и поднесла к лицу Руты.

– Не вздумай блевать, – прошептала ей на ухо. – Обморок поймут, а тошнота наведет на ненужные сплетни. Соберись!

Пастилка с перцем, мятой и имбирем проскользнула в рот свежеиспеченной супруги. Вкус такой, что мертвого поднимет, сама попробовала. Рута застонала и открыла глаза.

– Сестрица такая чувствительная, – улыбнулась многочисленным тетушкам и кузинам. Начнут сейчас домыслы строить, курицы болтливые. Те тут же понятливо заохали и запричитали. Мачеха атакующим крейсером влетела в их толпу, подхватывая Руту с другой стороны.

– Сестрица перенервничала, у нее закружилась голова, – громко сказала я.

– Да, здесь душно, – простонала Рута.

Наконец отреагировали папенька с графом, выволокли Руту на свежий воздух и начали запихивать в карету. Я шла следом, потирая руку. Отдавила, былиночка!

– Мирандолина, говорят, вас отправляют с сестрой в Левенгро? – тетушка Элисон, завзятая сплетница, уставилась на меня глазами-буравчиками.

– Да, тетушка. Руте потребуется помощь в обустройстве на новом месте.

– Я бы не рисковала так на месте вашей матушки!

Я недоуменно похлопала ресницами.

– Молодая девушка рядом с графом… Он, говорят, большой ходок! – тетушка поджала губы.

– Я вас не понимаю, тетя. О чем вы?

– После службы в замке на вас будет пятно! За кого вы выйдете замуж?

– Матушке виднее, – ответила я, внутренне закипая. Старые гиены! – Служить графине Левенгро почетно и выгодно. Она моя сводная сестра. О каких пятнах вы говорите, тетя? Я не понимаю!

О, я прекрасно поняла, на что намекает старая калоша. В большом хозяйстве, где на случку водят коров и кобыл, есть папенькина псарня и огромный птичник, поневоле знаешь, откуда берутся дети и что для этого требуется. Если бы меня растили в вате, как баронскую дочку, я бы не была осведомлена о таких низменных вещах. Но мне доводилось со скотником на пару даже поросят холостить, о чем уж тут говорить, в мужской анатомии для меня тайн не было. Как и в процессе созидания новой жизни. В этом плане люди мало чем отличаются от животных.

Но состроить наивно-непонимающее выражение лица мне было не сложно.

Тетка уточнять не стала и отошла.

Гости рассаживались по каретам, чтоб ехать к нам на праздничный обед.

Фаршированная рыба в пряной обсыпке, жареное мясо на углях, печеные утки, паштеты и трюфели, закуски из курицы, сыра и овощей на тонких свадебных хлебцах, картофельные шарики в сладком сиропе, пирожки с финиками и персиками, бараньи ребрышки… Специально приглашенный из столицы маг-кулинар не щадил никого. Все кухонные работники легли спать перед рассветом, я сбивала соусы до самого утра с Норой. Брусничный, сметанный, сливочный, сырный. Да, такой пир дорого встанет папеньке! Одни вина стоили целое состояние, я же видела счета. Зато с графом породнился.

Граф сидел рядом с Рутой, папенька справа, маменька чуть дальше. Слева бургомистр с супругой, настоятель, и весь цвет нашего городка. Мое место оказалось в конце стола. Есть не хотелось, хотелось спать. Я пожевала пирожок, механически подняла бокал, выслушивая здравицы и пожелания молодым.

Через полчаса пиршества отвалились самые маловместительные. Кто покрепче, остались есть и пить.

Глава 4. Дорога к свободе.

Валерия, спасибо за вдумчивый комментарий, я откорректирую текст для достоверности эпохи.

***

– Ну, и кто он? – спросила сестрицу с самой дружеской акульей улыбкой.

– Что?

– Кто тебя ребеночком снабдил?

– Откуда… – ахнула Рута. – Мать сказала?

– У меня глаза есть, несложно было догадаться. Давай, облегчи душу. Он гад и сволочь? Обольстил-соблазнил? Жениться обещал? – и все таким ехидно-глумливым снисходительным тоном.

Конечно, Руту прорвало.

Да кто я вообще такая, что я понимаю в нежных чувствах! А он замечательный! Тонкий, умный, красивый, понимающий! Такие стихи писал! Каких мне век не видывать! И слов таких мне никто никогда не скажет! Он ею восхищался! Руки целовал, в любви клялся!

– От поцелуев дети не заводятся, – возразила черствая и бездушная скотина в моем лице. – Почему он твоей руки не попросил? Он что, не лорд?

Из воплей Руты последовало, что лорд, да еще какой породистый, таких лордов у нас в городке и не видывали! Не иначе, наследный принц инкогнито в пансион наезжал.

Сестру навещал? Знатный лорд попрется в Кэльмет ради встречи с сестрой? Поближе к столице хороших монастырей нет? Ах, на охоту к друзьям? Такое вполне могло быть.

Только вот мне казалось более вероятным, что лорд ездил к супруге детей делать, а заодно проведать сестру. Чего бы его в захолустье потянуло? По закону обязан жену навещать не реже раза в полгода. Чаще можно, реже нет, иначе супруга может подать на развод за неисполнение супружеских обязанностей.

Конечно, он увидел Руту в храме на службе, где пансионерки сидели за загородкой. Но судьба не признает препятствий в виде деревянной резной решетки! Их глаза встретились, и они сразу поняли, что не могут жить друг без друга, это судьба! Рута выронила молитвенник от внезапной слабости, а он поднял и вложил в него цветок. Запасливый, с цветами в храм ходит.

Роняла молитвенник Рута регулярно, поэтому записочки летали с частотой служб.

Не прошло и месяца, как было назначено свидание в монастырском саду. Повозка с внешней стороны, дерево с внутренней стали мостом любви.

Рута сморкалась и вытирала сопли. Я машинально гладила ее по плечу. Нет, ну надо же быть такой дурой! Похвастаться ей хотелось перед девчонками в дортуаре крадеными поцелуями. Восторг неземной, романтика, слезы восхищения. Незнакомец вываживал ее, как рыбку, то пылая страстью, то выказывая равнодушие. Ага, когда в храме его жена присутствовала. Но ослепленная Рута ничего не замечала, в результате правильной осады сама бросилась на шею красавцу и он, поломавшись для вида, уестествил ее под цветущей яблоней. Небеса обрушились на землю, и поглотили остатки разума под новыми ощущениями.

Стало быть, ребеночка в феврале-марте ждем. Если граф поверит в семимесячного и недоношенного, то все будет в порядке.

А как сестру обольстителя звали? Сколько ей лет? Не знаешь? Титул какой? Имена друзей, у кого он якобы гостил в Кэльмете? Ну, хоть о чем-то вы разговаривали? О ее красоте, о ее уме, о ее благородстве, о ее таланте… да, тема неисчерпаемая!

Я смогла выудить только имя – Генрих, но сильно сомневалась, что оно подлинное. Да и лорд запросто мог быть фальшивым.

Нет, ну как хорошо, что меня не отправили в пансион! Я бы осталась такой же наивной дурехой, как Рута. Не приспособленной к жизни. Не учат там общению с мужским полом. А у нас в доме лакеи, сторожа, истопники, поварята, на рынке возчики, грузчики, торговцы-лавочники, и каждый норовил продать подороже, купить подешевле, демонстрируя якобы личный интерес, расхваливая губки-глазки-щечки и прочие детали. Мозгов в конструкции не предусматривалось и не предполагалось. Так что подкаты я с лету сбивала, торговалась, как дракон, промахов не спускала никому, а ругаться меня конюхи научили. Очень помогало при общении вне гостиных.

Мне хотелось выразиться по-простому, в три загиба, но пощадила уши сестры. Не поймет и не оценит. Она же образованная!

Прорыдавшись и проикавшись, Рута послушно выпила успокоительную настойку и позволила вытереть ее лицо мокрой салфеткой.

Судя по грохоту копыт по мощеной мостовой, мы уже в Андаме.

Я с любопытством оглядывалась.

Наш Лорингейн, хоть и считался городом, но мостовых не имел. Только дощатые настилы перед храмом и ратушей. Дома у нас с большими участками, на значительном расстоянии друг от друга. А тут лепились, как ласточкины гнезда, прижимались боками и вытягивались вверх, задирая крышу на невероятную высоту. В одном доме я насчитала шесть этажей! С ума сойти!

Огромный постоялый двор «Белый единорог» поразил мое неискушенное воображение. Несколько двух-трехэтажных строений, соединенных галереями и переходами, просторный внутренний двор, где распрягались повозки и телеги, каретный сарай, конюшня, птичник, коровник, колодец с поилками для лошадей. Из распахнутых дверей трактира неслось нестройное хоровое пение. Слуги и служанки сновали по галереям и двору.

Однако графский герб заметили, сразу несколько слуг кинулись к лошадям, несколько к багажному ящику. Граф спешился довольно ловко для человека его полноты.

– Комнату мне, комнату графине, три общие комнаты для моих людей!

– Ванну графине! – добавила я. – И ужин в комнату!

Граф недовольно покосился, по распоряжение подтвердил небрежным кивком.

Рута прикрыла носик платком от дурного запаха и вышла из кареты с видом королевы в изгнании. Ничто не было достойно ее благосклонного взгляда. Хотя я, например, отлично понимала, сколько сил стоит вести такое огромное хозяйство и как приходится слугам трудиться, чтоб содержать в образцовом порядке здания и двор. Тут и мачеха бы не нашла, к чему придраться!

Из трактира пахло превосходно: горячим хлебом и жареным мясом, и я непроизвольно потерла урчащий живот.

Глава 5. Побег.

Даже позавтракать успела, пирожками с ливером. И парочку с собой взяла перекусить по дороге. Опоздать не боялась: возница дилижанса с напарником уминали кашу за соседним столом. Я уже и за проезд до столицы уплатила, ужасно дорого, аж девять с половиной кератов. Но путь не близкий.

Сейчас попивала взвар, наслаждаясь отдыхом перед дальней дорогой, разглядывая большую карту, искусно выжженную на дереве, на стене трактира. День мы проведем в пути до Перто-Тийя, там заночуем, потом свернем к реке Кассале, и вдоль нее будем ехать весь день до Кадугена. А уж выехав из него, к полудню увидим холмы Амбелы, белокаменной столицы королей династии Балли.

Во дворе вдруг загромыхала черная карета с решетками, зацокали подковами лошади стражников.

– Кажись, важного заключенного привезли, – сказал возница напарнику.

Из кареты, гремя цепями, вышел высокий человек в черном кожаном колете. Один из стражников тотчас накинул на него плащ, надвинул капюшон, скрывающий длинные волосы. Заключенного повели в «кабинет».

– Дворянин? – Пискнула я в изумлении. Их же не заковывают, как грабителей и разбойников!

– То-то и оно, – прогудел возница, отхлебнув эль. – За измену и их казнят.

– И правильно делают, – подхватил напарник.

– Ужас какой!

– Ужас не ужас, а ехать пора. Труби в рожок, через пять минут отправляемся.

Я как раз отдала хозяину записку, чтоб передали графу или капитану его стражи. Руте я не доверяла ни капли. Соврет, извратит смысл, выставит меня последней гадиной. Ни к чему это. Напарник возницы протрубил отправление, я залезла в темное теплое нутро дилижанса и плотно запахнулась в накидку. Пока народу мало, можно и подремать. Но сон не шел.

Движения, рост и стать заключенного не давали покоя. Очень он мне напомнил моего… мужа, вот кого! Его же как раз арестовали два дня назад! Я тихо ахнула и прикрыла рот ладошкой. Мужа тоже везут в Амбелу!

В дилижансе я дремала, просыпалась, делала глоток воды и снова дремала. Дилижанс заполнялся людьми. Они разворачивали жареных цыплят, пироги, хрустели яблоками, вели нескончаемые разговоры. Я чутко прислушивалась с закрытыми глазами. Любое знание в моем положении может оказаться ценным.

Больше всего люди любят говорить о себе. Нашелся бы желающий слушать! А я желала. Знать, о чем люди думают, чего хотят, о чем переживают. Мачеха научила. Можно отдавать приказы, это просто. А вот показать человеку, что он важен и нужен, чтоб он за тебя горы срыл и реки вспять повернул, большое искусство. Я старалась, хотя и не понимала в детстве, зачем мачехе знать, что жена садовника болеет, а у конюха родилась двойня. Но грошовая склянка лекарства, посланная жене садовника, или стопка старых пеленок, подаренных роженице, творили чудеса. Люди работали не за страх, а за совесть. Я запомнила.

Поэтому внимательно слушала свою соседку, даму преклонных лет. Она навещала внуков в поместье сына, теперь возвращалась домой, в Амбелу. На ее любопытные расспросы ответила чистую правду, что я из обедневших дворян, еду искать место. Для начала компаньонки. Служанкой всегда устроиться успею. А благородной девушке и работа нужны благородная. Чтицей могу, секретарем. Переписчиком, Библиотекарем. Всяко лучше, чем овощи на кухне скоблить.

– А рекомендации есть? – любопытствовала старушка.

– Конечно, патер нашего храма дал мне несколько писем.

– А магией обладаешь?

– Пресветлый не дал мне искры, – я уныло развела руками.

– В столице, деточка, магия очень ценится. Особенно бытовая. Без бытовой магии даже служанкой в богатый дом не возьмут, не говоря уж о старших слугах. Артефакторы ценятся, зельевары. Вот если бы целительский дар у тебя был, хоть чутешный, я смогла бы тебя рекомендовать в хороший дом, к моей подруге. У нее спина болит очень и массаж каждый день нужен.

К целительству я не имела ни малейшей склонности, хотя разумеется, знала основные целебные травы и могла сделать примочку, промыть рану или сделать перевязку. Не звать же лекаря из-за каждой царапины! Но мне просто не нравилось возиться с больными. Они гадкие, капризные и неблагодарные.

А госпожа Лианна продолжала рассказывать, ввергая меня в тоску.

Все мои умения могли разбиться о неспособность воспользоваться гладильным или осветительным артефактом. А еще бывают очистительные и стиральные, швейные, а на кухне уж сколько приспособлений придумали! Мы в нашем Лорингейне и о трети не слыхивали. Я расстроилась и даже хлюпнула носом.

– Не огорчайся, деточка, но сразу знай, что экономкой или домоправительницей тебя не возьмут. Даже если б дар и был.

– Почему?

– Молоденькая слишком и миловидная. Ты бы лучше жениха искала.

– Женихам нужны богатые невесты, а не миловидные, – возразила я. – Красота дело десятое, а в шалаше крыша протекает в дождь.

В этом я была уверена совершенно точно. Сколько примеров видела, ухаживают, целуются, обжимаются, а чуть объявился невеста повыгоднее, куда и любовь девается! Любовь утешение нищих, разумные люди ищут любовь там, где деньги. Мне в этом плане рассчитывать было не на что, приданое Руты поглотило доход нашего поместья малым не за пять лет.

– Ах, да ты уже замужем! – старушка вдруг посмотрела на мои руки и захихикала. – Я и не заметила!

Да я забыла, честно говоря. Заболталась. Покраснела, кивнула. Слов не было. Сижу тут, рассуждаю, как девица на выданье. А я замужняя особа.

– Не нашла общего языка с родными мужа и к нему подалась в столицу?

Я неуверенно кивнула снова. Люди сами додумают самую вероятную версию. И невероятную тоже, но это уже талант надо к сплетням иметь и фантазию. А чаще всего самое обычное вообразят, самое распространенное.

– А муж-то где?

– Боюсь, что в тюрьме, – осторожно сказала я. Вдруг старушка сразу надуется и отсядет?

Но госпожа Лианна меня приятно удивила. Махнула рукой, и сказала, что ее сын по молодости и глупости в стражу часто попадал, чуть ли не каждую неделю, то напьется и надебоширит, то подерется, то порядок нарушит в общественном месте. Ага, за шум и драку на улице штраф десять керат и три дня тюрьмы, за оскорбление горожанина пятнадцать, за убийство простолюдина вира двести золотых или год тюрьмы, за появление в непотребном виде пять керат. Ну, еще порка есть, рогами, палками или кнутом, по решению судьи.

Глава 6. Неожиданность

– Запомни, малышка, – я будто услышала голос нашего истопника Матье. – Неожиданность твой союзник. Никто не ждет от благовоспитанной барышни удара. Это ведь просто немыслимо! Вы же нежные цветочки! Глаза и нос, горло, солнечное сплетение, пах, коленная чашечка и подъем стопы. Времени у тебя на один-два удара, а потом беги со всех ног и визжи, как умеют девчонки. Не схлестывайся с мужиком вплотную, он все равно тебя сильнее, даже если хлипкий и малорослый.

Матье долго был наемником, как он говорил, прошел пять королевств и осел у нас после ранения. Ногу ему отрезали. Но он оставался очень крепким мужчиной, бодро стучал деревяшкой, а меня учил всяким полезным штучкам. Не знаю, почему. То ли в пику мачехе, то ли от избытка времени, то ли для потехи. В детстве я часто дралась с деревенскими, которые дразнили меня замарашкой и грязнухой, за то, что мачеха заставляла меня доить коз и кормить свиней. Когда мои враги подросли, умение дать в нос меня выручало от объяснений в любви.

Нож оборванец держал прямым хватом, лезвием ко мне. Самое гадкое положение и выглядит страшно. Но рукоятка, зажатая в кулаке, сковывает кисть, держит ее в напряжении. Но оборванец вряд ли опытный боец, так что должно получиться. Быстрый резкий удар в место пульса по запястью, расслабленной рукой, ребром ладони. Кисть нападающего при этом должна раскрыться. Надо бить, пока не подошли те двое. Ногой пнуть в коленную чашечку, саквояжем добавить по голове сверху. И ходу, пока не очухался.

Нож зазвенел на мостовой. Оборванец не ожидал сопротивления, в его глазах застыло недоумение, а боль в колене заставила согнуться. Удар саквояжа сбил его с ног.

– Сука!

Я помчалась по переулку, перепрыгивая через кучи мусора.

– Стой, гнида, на куски порежу!

Перспектива мне не понравилась, ход я не сбавила. Плохим обстоятельством являлось то, что я в этом районе не ориентировалась, в отличие от бандитов. Кривые, штопаные, темные переулки, в которые и заглянуть-то страшно.

Я завернула в очередной отнорок, придерживаясь за грязную стену. В боку кололо, я жадно хватала ртом воздух. Неожиданно ощутила, что меня дергают за юбку.

– Что дашь, чтоб я тебя вывела? – замурзанная девочка лет пяти-шести смотрела снизу верх серьезно и грустно.

– Сентеф, – ответила я без раздумий.

– Пять, – сказало дитя улицы.

– Годится.

Девочка в лохмотьях оживилась.

– Ты не жирная, пролезешь, сюда давай! – Она живо отодвинула доску в дощатой перегородке между домами.

Я хмыкнула, но выбирать не приходилось. Или туда, или навстречу преследователям.

Пролезть удалось с некоторым трудом, думала, застряну в бедрах. Вот же выросло богатство некстати, еще год назад я и не заметила, как проскользнула бы.

Девочка шустрой ящеркой проскочила следом. Мы миновали развилку, два поворота и показала в сторону светлого сияния в конце переулка.

– Каштановый бульвар, там знатные господа катаются и стражи много.

Правда, что ли? Я чуть не расплакалась от облегчения.

– Пошли, что ли, в харчевню, спасительница, накормлю тебя. Ты же тут все знаешь, куда идти?

Харчевня оказалась буквально в двух шагах, благоухающая рыбным супом. В единственной комнате стояли всего три столика с почерневшими от времени и грязи скамьями.

– Рыбная похлебка, каша с зайчатиной, тушеная капуста, пироги с требухой, пиво, эль, сидр, вермут, – усталая подавальщица даже глазом не моргнула на нашу сомнительную парочку. Наверное, и не такое видала.

– Две похлебки, кашу и пироги. А молоко есть? Рано нам вермут.

– Молока нет, есть ягодный кисель. Пять сентеф, плата вперед.

Я отсчитала пять медяшек, они тут же исчезли со стола. Я попросила еще миску с теплой водой, намочила в ней платок, отмыла девочке пальчики и личико протерла.

– Да ты прехорошенькая, оказывается! Как тебя зовут?

Девочка была, как фарфоровая кукла: огромные фиалковые глаза, густые ресницы, ровный носик и пухлые губки. Будто нарисованные.

– Да, мамка Ронна уже приходила к папке, хотела меня купить, – кивнула девочка довольно равнодушно.

– К-как купить? – я закашлялась. Рабство в Фалезии запрещено!

– У нее большой дом, богатый, конфеты каждый день… она детей покупает. Учит, кормит, наряжает. Чтоб взрослые дяди играли с нами. Лилу купила, я ее даже не узнала, так она была хорошо одета. Чистенькая, как принцесса. Мы все ей завидовали, работа легкая, а ее семья смогла дом поновить, курей и двух коз купить… А через пару месяцев Дик нашел ее на свалке, мертвую, всю побитую. Клиент плохой попался.

– А твой папка что?

– Он ее прогнал, ругался страшно, но она вернется.

Пятилетняя девочка, рассуждающая о клиентах со знанием дела, не вписывалась в мое мировоззрение. Такого не должно быть! Я дала малышке три сентефа. Дала бы и серебряный динеро, но отнимут ведь. Она рассказала, что папка у нее сапожник, но сильно повредил руку, и пока работать не может, а Дик ее старший брат, ему восемь, он крысятничает с бандой таких же ребят. Звали ее Этель, Телли.

Еду девочка смела в один миг, а мне даже есть расхотелось. Хотя пироги оказались на удивление вкусными, свежими и горячими.

– Ты меня спасла, Телли, мы с тобой теперь друзья, – сказала я, изо всех сил стараясь не расплакаться. Пироги завернула в платок и отдала девочке. Она прижала сверток к тощей груди. – Мы обязательно еще увидимся.

Телли осоловело моргнула от сытости.

Ладно, что я тут растекаюсь слезливой лужей, девочку жалко, слов нет, но мне о себе надо подумать, сама пока без крыши над головой. Надо было идти к людному рынку, а не переулками шнырять. Нашли бы меня завтра на свалке, как ту девочку. Голую, избитую и изнасилованную.

Я вышла на Каштановый бульвар хмурая, как осеннее утро. Столица показала мне свою изнанку, и теперь, глядя на блестящие коляски и нарядных дам, я думала, сколько детей можно было прокормить за одну такую шляпку или лошадь. Наверняка мне не хватит денег даже на год, ведь в своих рассуждениях я ориентировалась по ценам Лорингейна.

Глава 7.

Готовила кухарка госпожи Фабри превосходно, я осталась довольна ужином. Тушеные овощи, творожный сыр, печеные яблоки на десерт. Хотя говядина была очевидно старой, но благодаря маленьким хитростям стала мягкой. Сколько раз я сама заливала мясо перед варкой на два часа холодной водой с яблочным уксусом или лимонным соком! Еще его можно слегка отбить и опускать в кипящую несоленую воду, солить в самом конце варки.

Брусничный соус вообще был одним из моих самых любимых, я даже улыбнулась, наливая его из узкого фарфорового соусника. А всего-то сварить легкий сироп из полстакана сахара и полстакана воды, в сироп всыпать стакан промытой брусники, 3-4 гвоздики и палочку корицы, варить четверть часа, вытащить пряности, остудить и растереть ягоды в ступке.

У госпожи Фабри работала служанка, кухарка и рабочий для разных мужских работ плотник, истопник и садовник в одном лице.

За несколько дней я успела поговорить со всеми. Разумеется, расспрашивая о других. Кухарку о том, сложно ли работать горничной, горничную – легко ли устроиться кухаркой. Каждая считала другую неумехой и лентяйкой, и охотно рассказала о сумме жалованья, о сложностях работы, о ценах, о плохих и хороших хозяевах. Добрую или худую славу разносят слуги.

Я поняла, что взаимную неприязнь в них хозяйка поддерживала искусственно, чтоб не допустить сговора. Мачеха тоже так делала, устраивая соревнования между служанками. Каждая считала себя особенно приближенной, доверенной и охотно шпионила за другими. В результате мачеха знала, кто чем дышит в поместье, и могла легко руководить этим рассадником зависти. Она вообще считала зависть и жадность слуг самыми полезными качествами для хозяйки имения.

Патер Иероним через трехдневный срок ничем не смог меня обрадовать, но посмотрел более одобрительно. Я была умыта, одета в свежее платье, и не пахла потом и навозом. К сожалению, правильное первое впечатление произвести не сумела. Но он пообещал не забывать обо мне и просил снова зайти через три дня.

За три дня я более-менее начала ориентироваться в районе набережной. Широкая улица прямиком шла к Ратушной площади, от нее отходили другие лучи. На площади был храм, напротив ратуша, слева дом гильдейских собраний, справа дом бургомистра, а в центре большой двухъярусный фонтан. Каштановый бульвар тремя кварталами левее спускался к Королевскому мосту, который вел к замку.

Ремесленная, Хлебная и наша Набережная улица шли параллельно, их пересекали Литейная и Кузнечная, образуя неровные квадраты. Если подниматься по Ремесленной от реки, можно было сразу упереться в рыночную площадь. Почтовая станция стояла на Загородной, потому что улица вела из города; в общем, я не так уж сильно заблудилась в первый день, но в закоулки между Загородной и Кожевенной старалась не соваться. Меня просто возмущала узость переулков, где соседи, живущие на разных сторонах, могли спокойно пожать друг другу руки, слегка высунувшись из окна. И эти ужасные выступающие этажи домов, лишающие света и воздуха всю улицу!

Я привыкла к простору, а тут далеко не по всем улицам могла проехать даже тележка зеленщика, не то, что карета с парой лошадей.

Нет, район Ратушной площади и далее особняков знати был весьма красив, там не было такой удушающей тесноты, как в других районах. Да и дома были большие, с лепниной, со статуями, арками и колоннами, с большими участками.

По Литейной я прошлась несколько раз. Караульная и Тюремная башня, между ними располагалось здание суда. Но в Тюремную башню тащили всякую шушеру с улиц, для благородных предназначались казематы замка. А туда бы меня не пустили, тащи я хоть три корзины пирогов, две в руках и одну в зубах.

Я уже знала, кто таков мой муж, и услышанное меня не порадовало. О его аресте судачили все вокруг, оставалось только собирать и раскладывать сведения по полочкам.

Что знали все: Рафаэль – бастард покойного короля Пальмерина Третьего, и молочный брат ныне правящего Эрмериха Пятого, носил фамилию дре Паму. При этом сам герцог Паму никакого отношения к Рафаэлю не имел, а вот матушка, будучи статс-дамой королевы, успела проходить в фаворитках чуть ли не полгода, пока ее величество была беременна.

Родили королева и фаворитка с разницей в семь месяцев. Короля рождение мальчиков чрезвычайно порадовало, и он распорядился воспитывать их вместе. Королеву никто не спросил, а герцогиню дре Паму это более, чем устраивало. Зачем держать сына на глазах обманутого мужа? Дети, они ведь хрупкие, а в доме балконы, лестницы, раскрытые окна башен, в парке озеро, гадюки, осы, шершни…

Герцогиня происходила из древнего рода и была много знатнее выбранного ей мужа, он вообще был виконтом и принял ее фамилию и ее титул. Правда, любви и уважения супруги к титулу не прилагалось. Она жила во дворце, он в поместье. Судачили, что в ее семье триста лет назад рождались драконы, о чем и говорила приставка «дре». Таких семейств по королевству едва ли пять шесть насчитывалось.

Драконов давным-давно в глаза никто не видел, зато они сохранились в гербах и сказках.

Эрике и Рафито росли вместе.

Если королева в основном постилась, молилась и ездила по монастырям, то герцогиня всерьез взялась за воспитание и обучение детей. Обоих. Ведь оба были от любимого мужчины. Шлепки и поцелуи они получали одинаково и оба звали матушкой.

Король Пальмерин высоко оценил ее усилия, и даровал многочисленные права и привилегии, в том числе доверил выбор остальных учителей и воспитателей. За физическое воспитание отвечать стал капитан королевской гвардии маркиз Брас, за точные науки – граф Пальма, прославившийся своими инженерными сооружениями, за естественные – кардинал Лемози, а изящную словесность принцу преподавал сам Дебюро, известнейший литератор, драматург и поэт.