Капкан для простушки

Глава I

    Вот и началось утро в деревне! Сквозь сон слышу лопотанье проснувшейся Леночки-Котёнка, так мы зовём свою дочурку, раздалось покашливание бабули в соседней комнате – значит, пора соскакивать и в темпе собираться на работу, причём в двойном: сегодня я даю открытый урок и мне, отвыкшей за время декрета от школьной суеты да воспитательных проблем, нелегко снова втягиваться в когда-то до невозможности любимую работу.

   Ну, хватит! Время нытья и жалости к себе закончилось, пора заняться внешностью. Одного взгляда в зеркало достаточно, чтобы понять – от моей идеальной фигуры ничего, или почти ничего не осталось, благо умею хорошо вязать, иначе пришлось бы на работу идти как стриптизёрше, в одном нижнем белье.

  Поэтому как нельзя кстати будет пуловер из светло-серого шёлка, связанный мною накануне, юбка-карандаш на тон темнее, шею можно украсить прабабушкиным медальоном, это наша семейная реликвия, теперь добавим макияж, соорудим элегантную причёску – и получится совсем неплохо. Однако всё же возникает страстное желание вернуть фэйс четырёхлетней давности, когда у меня были все основания им гордиться.

    И как теперь узнаешь в почтенной матроне, смотрящей из зеркала, девицу, вслед которой мужчины сворачивали шеи. Ладно, былого не вернёшь, а вот на работу можно опоздать, если не поторопиться, ведь времени до начала уроков осталось немного.

   Школа, как всегда, встретила гомоном, суетой и бесконечными «здрасте», на которые не успеваешь отвечать. А вот и родной кабинет, в котором я уже восемнадцать лет прививаю любовь к прошлому своим великовозрастным оболтусам, насмешливым, непослушным, иногда наивным и непосредственным, но всегда для меня интересным.

   Мне по душе их оригинальность, впечатлительность и даже юношеский максимализм, который многих раздражает. С ними чувствуешь себя моложе, кажется, что время не властно над тобой, оно, как в волшебном фонаре, движется не вперёд, а назад.

   Отношения у нас складываются вполне дружеские, можно сказать – деловые, поскольку их мысли, свежие, необычные, иногда здорово помогают в работе. Вот, например, сегодняшний открытый урок мы разработали вместе и теперь здорово волнуемся за конечный результат. Впрочем, пока никого нет, можно заняться подготовкой к уроку, проверить, всё ли готово и ещё раз мысленно пройтись по всем этапам, дабы ничего не упустить.

 
   Как же, размечталась! Дверь кабинета с треском распахнулась настежь, такое у нас в школе может выкинуть только Верка, секретарша директора, для этой нахальной разбитной бабы не существует понятия приличий, зато хамства и скандальности ей не занимать. «Папик зовёт!» – и через минуту массивная Веркина фигура исчезает в полутьме коридора. «Папик» – рабочее прозвище нашего директора, именно так его окрестили между собой учителя за мелочную опеку да постоянные придирки.

   Господи, что ещё случилось? Опять шеф полчаса будет талдычить о важности сегодняшнего урока или кто-то из родителей снова жалуется на «непосильные» для его чада нагрузки по истории? Раздумывать, впрочем, некогда, времени в обрез, надо идти разбираться, чего им всем нужно. И почему хотя бы сегодня меня не могут оставить в покое?

    Несколько шагов по коридору, вот она – заветная дверь, коротко постучав, вхожу и с порога понимаю, что ни ворчанье, ни разносы мне точно не угрожают. Физиономия папика просто излучает благорасположение, только вот не могу понять, кому оно предназначено: мне или тому типу, что комфортно расположился на диване, стоящем у противоположной стены.

    Не могу объяснить почему, но я сразу почувствовала странную неприязнь, даже с ходу обозвала его типом – внешне он производил самое благоприятное впечатление, если не сказать больше.

  Лет 30-35, необычная смуглость, румянец цвета спекшейся крови, черные волосы, слегка крючковатый нос – нет, это явно не представитель родительского гнева, да и на чиновника системы образования явно не тянет, уж больно элегантно-аристократичен для госслужащего.

  Любопытно, что же это за «мистер икс» и каким ветром его занесло в нашу Тмутаракань, а в иностранном гражданстве эдакого фрукта у меня нет никаких сомнений, отличается он своей внешностью от привычных нам шаблонов, «словно тополь среди карагача», по выражению моей подруги Галки.

  - Знакомьтесь, господин Лярош – наш лучший учитель истории, Татьяна Викторовна, – голос директора останавливает поток моих размышлений, возвращая в реальность бытия. Так, так, выходит, я действительно не ошиблась, «господин икс», оказывается, «мусью». Странно, в школе-то чего ему понадобилось и с какого боку здесь мой урок? 

   - Господин Лярош – представитель корпуса мира в нашей стране, будет обучать желающих французскому языку, проводи его в кабинет и познакомь с учащимися.

 
  Когда-то давно, будучи ещё простым учителем, «папик» преподавал историю в нашем выпускном классе, и с тех пор считает возможным обращаться ко мне на «ты» даже при посторонних, а поскольку этого уже не исправить, приходится мириться как с неизбежным злом, проще говоря, не обращать внимания.

 
    Лучезарно улыбаясь, поворачиваюсь в сторону француза и, собирая в памяти, как мозаику, основы его родного языка, заученные в школьные годы, выдаю: 
- Бонжур, мсье. Прошу Вас, пройдите со мной, – а в ответ слышу: 
- Благодарю, мадемуазель. Рад посещать Ваш урок, – и всё это на почти идеальном русском языке. Не без изъяна, конечно, с акцентом, но по сравнению с ним вряд ли моё французское приветствие звучало на «ять». 
   

Вежливо распахнув передо мной дверь, мсье посторонился, а я поймала пристальный взгляд, брошенный им на вырез моего пуловера. Интересно, что же могло так его заинтересовать. Нет, с бюстом у меня все в порядке, в смысле, как у всех, ни особых размеров, ни декольте до пупа, поэтому если он ищет под одеждой нечто особенное, то сильно ошибается, а впрочем, наплевать мне на этого нахала – я больше беспокоюсь за предстоящие 45 минут.

Глава II

   Проснувшись, он долго лежал, глядя на расписной плафон и прислушиваясь к такой привычной уже боли в левом предплечье, о которой можно было забыть разве что только во сне. В холле мелодично прозвенели старинные часы, мелодия эхом отдалась по гулкому коридору. Пока ещё было тихо, но скоро замок наполнится звуками шагов, голосов, хлопаньем дверей, а значит, опять начнётся привычная круговерть жизни, которая раньше так радовала его, а теперь всё чаще вызывала усталость и раздражение. Долго, слишком долго находится он в своей земной юдоли, чтобы не устать от неё.
   

В комнату, словно привидение, вошел старый слуга, неслышно ступая по савойскому ковру с особым орнаментом узора. В руках Шарля был поднос с завтраком, состоявшим из круассанов и, с некоторых пор, апельсинового сока. Соком ему пришлось заменить привычный утренний кофе по настоятельной просьбе врачей из-за своего больного сердца, хотя тоска по чашке ароматного напитка преследовала его каждое утро. 
- Доброе утро, мсье, – слуга поставил поднос на прикроватную тумбу.
– Доброе утро, Шарль! – Его руки привычным движением завязали пояс халата. – Меня кто-нибудь спрашивал? 
– Звонил Ваш доктор, мсье, напомнил о сегодняшнем осмотре.
– Больше никто?
– Нет, мсье.
– Хорошо. Благодарю Вас, Шарль, и приготовьте мне, пожалуйста, ванну.
– Да, мсье.
   Допив сок, он подошел к окну, за которым открывался вид огромного замкового парка с лентами аллей, ажурными беседками и фонтанами, весело искрящимися на солнце. Этот парк, раскинувшийся на берегу Луары, спокойно катящей свои волны, был его особой гордостью, его детищем, так же как и коллекция мейсенского фарфора считающаяся самой лучшей во Франции. Изысканные статуэтки и замысловатую посуду, сделанные умелыми руками немецких мастеров, он скупал по всему миру, не жалея на это средств, и каждое утро, проходя мимо шкафов, любовался ими; яркие и живые, они казались ему застывшей на мгновение сказкой.
- Ванна готова, мсье, – голос Шарля оторвал его от созерцания величественных тополей и дубов. Пора было возвращаться в сегодняшнюю реальность, заниматься делами, решать проблемы и продолжать жить, несмотря на смертельную усталость от всего этого.
   Ванная находилась в самой старой части замка, и он потратил немало денег на её реставрацию, добиваясь того, чтобы сохранился её прежний вид, напоминающий римские термы, а все технические изобретения были тщательно завуалированы.

    В результате немалых усилий архитекторов и реставраторов ванная сохранилась практически такой же, какой была при самой первой хозяйке замка, прекрасной королевской фаворитке, чей портрет по-прежнему украшает парадную галерею. Он печально усмехнулся, подумав о том, какой странный сюжет отразился бы в зеркалах, умей они показывать прошлое, такой контраст между прошлым и настоящим – прекрасная молодая женщина и дряхлый старик.
   Ровно в десять часов, по давно заведённому распорядку, он вошёл в свой кабинет, единственную комнату в замке обставленную современной мебелью. Антикварная, украшавшая все остальные апартаменты, была, несмотря на свою изысканность, страшно неудобной. Именно поэтому стулья и секретеры эпохи Людовика XV в кабинете сменили удобные кресла, принимавшие формы тела сидевшего в них человека.
   

    Сев за письменный стол красного дерева, он принялся разбирать почту, стопкой лежавшую возле компьютера. Счета, отчёты, приглашения – сейчас всё это было ему абсолютно безразлично и не вызывало никакого интереса. Он надеялся увидеть письмо, которого ждал уже несколько недель, но его опять не было. Что же могло случиться? Почему до сих пор нет ни писем, ни звонков, электронная почта тоже пуста, времени остаётся всё меньше, а ему надо успеть довести начатое до конца, только бы дожить, только бы хватило сил его старому больному сердцу.
* * *

 Проснувшись утром в хорошем настроении, которое не могло испортить даже предстоявшее выяснение отношений, я отправила мужа на работу, бабулю с Котёнком во двор покачаться на качелях, а сама принялась выбирать себе наряд из тех вещей, в которые ещё могла поместиться, в результате чего оказалась одетой в бежевое платье из льна и хлопка. Добавив к нему белые босоножки и сумку на тон светлее платья, отделанную розовым атласом, я поспешила в школу.
   На сегодняшний день было назначено три консультации и, проведя их, мне пришлось заняться журналами, отчётами, процентами успеваемости и прочей бумажной волокитой, от которой мне хотелось избавиться побыстрей, но стук в дверь отвлек от работы, а возникший на пороге класса француз заставил отодвинуть бумаги в сторону.
   Лярош, попросив разрешения, вошёл в кабинет и, украсив лицо улыбкой на тридцать два зуба, принялся сыпать комплиментами прямо с порога, но я, жестом остановив поток цветистой речи, с ходу взяла быка за рога.
– Рене, мне необходимо поговорить с Вами.
– Конечно, мадемуазель, с удовольствием выслушаю Вас, – и снова в мою сторону отправлена ослепительная улыбка.
– Во-первых, мсье – мадам; кстати, Вам это прекрасно известно. Во-вторых, Вы должны понять, что Ваши знаки внимания ставят меня в очень неловкое положение перед коллегами. Спешу Вам напомнить, что здесь не Франция, в нашей стране отношение к браку и семье до сих пор немного патриархально, и Ваш интерес может весьма серьёзно осложнить семейные отношения и повредить моей репутации.
Француз пристально взглянул на меня:
- Скажите, мадам, Вы счастливы?
- Счастлива, насколько это возможно, Рене, ведь у меня есть главное – семья.
–Не согласен с Вами. Мне кажется, мадам, что Вы надели на себя маску, это не Ваше лицо, не Ваш взгляд, не Ваша жизнь и она Вам нисколько не интересна, но ведь жизнь можно изменить, сделав её ярче, интереснее, даже необычней.
– У нас, мсье, когда кажется, креститься советуют. Давайте прекратим этот пустой разговор, и при встрече прошу Вас не говорить ничего, кроме «здравствуйте», не подходить ко мне на работе и уж тем более не появляться возле моего дома, как это было два дня назад. 
На какое-то мгновенье на его лице появилось выражение удивления, но он быстро справился с эмоциями. После минутной паузы Лярош спросил: 
- Неужели Вам не хотелось бы жить во Франции? Я люблю Вас и прошу – выходите за меня замуж и мы уедем отсюда. В Провансе Вы будете намного счастливей, не могу сказать, что я очень богат, но сумею обеспечить Вам благополучие во всём, поверьте мне!
- Боюсь показаться Вам банальной, но повторю, Рене, оставьте меня в покое, никаких перемен в моей жизни не будет и во Францию я не поеду.
   На этот раз в его глазах сверкнула нескрываемая злоба, и, коротко кивнув, француз вышел за дверь. Теперь можно было вздохнуть свободно, но меня не покидало чувство безотчетной тревоги, почему-то казалось, что это далеко не последняя встреча с Лярошем и он ещё испортит мне немало крови.