Карьерист

Глава 1

Пахло пылью, старой бумагой и тишиной.

Не просто отсутствием звука, а тишиной выдержанной, густой и плотной, как дорогой сыр с плесенью, настоянный на столетиях забытых мыслей и угасших страстей. Я, Джеральд, обожал эту тишину. Она была не пустотой, а наполненным пространством, где каждый шорох, каждый скрип старого дерева обретал вес и значение. Библиотека «Архив Теней» была не просто моим местом работы вот уже много лет; она была моим щитом от мира, коконом из пергамента и тлена, где реальность смягчалась, фильтровалась через призму строк и мифов.

Мир за толстыми витражными окнами, расплывавшийся в дожде и тумане кривых улочек Нижнего Города, казался слишком громким, слишком резким, слишком… беспорядочным. Здесь же, среди бесконечных стеллажей, подпирающих сводчатый потолок, испещренный фресками забытых созвездий, царил идеальный, каталогизированный хаос. Здесь я был не просто хранителем. Я был картографом царства мёртвых идей.

Моими единственными собеседниками десятилетиями были пауки, скребущиеся в переплетах, и мыши, грызущие страницы. Я не просто терпел их соседство; я изучал его. Я узнал по скрипу лапок разновидность паука-охотника, поселившегося в третьем томе «Анналов Кровавых Войн», и по тихому писку – большую семью рыжих мышей, обосновавшуюся за панелями в отделе садоводства. Я знал их циклы, их привычки, их тихие драмы.

А потом я научился слышать больше. Слышать тихий звон угасания, едва уловимый разрыв нити, когда крохотное сердце под серой шёрсткой замирало навсегда. Однажды, инстинктивно, отчаянно не желая терять это знакомое, почти дружеское присутствие, я… подул на него. Не просто воздухом. Чем-то иным. Частицей собственного внимания, вытянутой, как паутинка, из той тёмной, тихой кладовой внутри, о которой никогда никому не говорил. Мышка дёрнула лапкой. Вдохнула. Её крохотные чёрные глазки, затянутые пеленой, прояснились, но не ожили – в них засветился тусклый, холодный огонёк послушания. Она встала и пошла обратно к гнезду, к выводку, который уже начал холодеть. И я повторил то же с ними. Не жизнь. Не настоящая жизнь. Но движение. Целеустремлённость. Исчезла паника смерти, осталась лишь тихая, упорядоченная функция.

Это было интимнее любого человеческого контакта. Шепот души – не их, а моей, отданный в долг. Крохотная искра, зажжённая в хрупком тельце, чтобы восьминогий ткач продолжил плести свою идеальную, геометрически безупречную сеть в углу витражного окна, где солнечный свет разлагался на кроваво-красные и скорбно-синие лучи. Чтобы серая мать снова грела детёнышей, даже если молока в ней уже не было. Это было искусство. Тайное, тихое, никому не нужное и от того ещё более драгоценное. Моё.

Великие некроманты, о подвигах которых я читал в книгах, призывали армии костяных воинов, беседовали с духами тиранов, оспаривали у самой Смерти её добычу. Я же возвращал к подобию существования падальщиков книг. Мне этого хватало. Вернее, хватало до того самого дня.

Он пришёл, когда лил осенний дождь, стучащий по свинцовым крышам, как костяные пальцы. Библиотека была пуста, как склеп. Я копался в отделе «Пограничные состояния: Астрал и Эфир», разыскивая для одного навязчивого алхимика манускрипт о свойствах фантомных металлов. В тишине, нарушаемой лишь моим дыханием и вечным шуршанием моих… подопечных, я услышал новый звук. Твёрдый, мерный стук каблуков по каменному полу. Неспешный, властный. Я выглянул из-за стеллажа.

Он казался инородным телом в моём заповеднике тишины. Высокий, прямой, в длинном плаще из тёмного, отливающего синим бархата, от которого исходил лёгкий пар – будто холод шёл от него самого, а не с улицы. Его лицо с резкими, аристократическими чертами и седыми висками было бесстрастно, но глаза… Глаза цвета старого льда, пронизывающие, оценивающие, выхватывали детали в полумраке: разбитую плитку, пыль на карнизах, меня.

— Трактат Варрона «Анатомия астрального тела», издание с комментариями Малакла, — произнёс он. Голос был бархатным, глубоким, и в нём звучала привычка к тому, что его слушают. — Где найти?

Я кивнул, безмолвно указывая путь в дальний зал, к железной винтовой лестнице, ведущей на галерею запретного отдела. Он прошёл мимо, и я почувствовал запах – дорогой табак, сухая полынь и озон, словно после близкой грозы. От него веяло силой, иной, чем грубая мощь солдат или магическая надменность чародеев. Это была сила контроля. Над собой, над пространством, над… обстоятельствами.

Я вернулся к своему занятию, но спокойствие было нарушено. Его присутствие висело в воздухе, как наэлектризованность перед ударом молнии. Через полчаса те же мерные шаги раздались с галереи. Он спускался, держа в руках массивный фолиант в потрёпанной коже, чьи застёжки, как мне было известно, были сделаны из позвонков неназванного существа. Он прошёл к выходу, но у самого порога остановился, его взгляд упал на угол высокого окна.

Там, в переплетении свинцовых рам, висела прекрасная, почти законченная паутина крестовика. И в её центре, неподвижный, с поджатыми лапками, висел её архитектор. Мёртвый. Оборванная ветром нить, холодная ночь – причина не важна. Важен был факт: совершенство, прерванное на самом интересном месте. Бездумно, движимый чисто эстетическим импульсом, я протянул руку. Не к пауку, а к пространству вокруг него. Выдохнул. Не воздух. Ту самую нить из тёмной кладовой, тонкую, как мысль, холодную, как могильный март. И направил её в хрупкое тельце, в его застывший нервный узел, в память мускулов о движении.

Паук дёрнулся. Медленно, неуверенно расправил лапки. Потянул шелковинку. Продолжил плетение. Идеальный круг снова обретал целостность.

— Любопытно, — раздался бархатный голос прямо у меня за спиной.

Я вздрогнул так сильно, что едва не порвал незримую связь. Я не слышал его возвращения. Он стоял в двух шагах, его ледяные глаза пристально наблюдали за пауком, а потом медленно перевели взгляд на меня.

— Без чёрных свечей. Без инкрустаций из кошки, умершей в полнолуние. Без даже намёка на вербальную формулу или соматический компонент. Чистая, голая воля, направленная через… что? Сожаление о неоконченной работе? Эстетическое неприятие хаоса? — Он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул интерес, холодный и острый, как скальпель. — Растрачиваете редкий талант на членистоногих, молодой человек.