Кассандра Серебряного века. Галерея портретов А. Ахматовой

Вступление. Украина — родина и колыбель Анны Ахматовой.

"Нерушимая стена Св. Софии и Михайловский монастырь -

оплот борьбы с дьяволом - и хромой Ярослав в своем византийском гробу".

Анна Ахматова "Беседы с X. о судьбе России"

Анна Ахматова (Горенко) — личность мирового масштаба с татарскими корнями по материнской линии и родом из Украины. Одесса, Крым, Киев - самые богатые и красивейшие места Украины стали колыбелью Ахматовой. Чудесная природа украинских земель, доброжелательное окружение, воспитание истинных человеческих ценностей в семье будущей поэтессы — все это сыграло важную роль для становления Анны как личности и поэта. Конечно, тот факт, что в 1890 году семья Горенко переехала в Царское Село, где Анна стала ученицей Мариинской гимназии. имело важное значение для получения элитного образования девушки, которое было свойственно для многих деятелей культуры дореволюционной России, интеллигенции "Серебряного века".

Но лето Анна проводила под Севастополем, где, по её собственным словам: "Я получила прозвище - дикая девочка, потому что ходила босиком, бродила без шляпы, бросалась с лодки в открытое море, купалась во время шторма, и загорала до того, что сходила кожа, и всем этим шокировала провинциальных севастопольских барышень... Каждое лето я проводила под Севастополем, на берегу Стрелецкой бухты, и там подружилась с морем. Самое сильное впечатление этих лет — древний Херсонес, около которого мы жили." (А. Ахматова. Коротко о себе).

Важно и то, что Анна в 1906—1907 училась в Киевской Фундуклеевской гимназии. Среди преподавателей были будущий известный философ Г. Г. Шпет и математик Ю. А. Кистяковский. Высокоинтеллектуальная украинская интеллигенция, элитное окружение во времена жизни и учебы Анны в Киеве повлияли на формирование характера поэтессы в целом и таких черт, как стойкость и мужество, гражданская позиция, умение справляться с любыми трудностями. Эти черты сформировались именно здесь, на украинской земле среди украинских деятелей культуры и искусства.

Поэтому, присвоение Анне Ахматовой российскими историками советского периода статуса русской поэтессы — не корректна. Российские исследователи творчества Ахматовой нивелируют и замалчивают подробности ее украинского периода жизни и искажают роль и влияние украинской интеллигенции на дальнейшую жизнь и творчество поэтессы.

В своей книге «Анна Ахматова в Киеве» Евдокия Ольшанская пишет: "Киев, как и другие южные города: Одесса, Севастополь, - кажется ей грязным и шумным. Ее раздражают пышно и безвкусно наряженные купчихи, которых много в городе, ее сдержанному характеру не импонирует громкая речь на улице. Уже в 1939 году в ответ на реплику Л.К. Чуковской, что "Киев - вот веселый, ясный город, и старина его нестрашная", Анна Андреевна сказала: "Да, это так. Но я не любила дореволюционного Киева. Город вульгарных женщин. Там ведь много было богачей и сахарозаводчиков."

Прошло несколько лет, и в Ташкенте во время войны, вспоминая Киев Анна Андреевна признается, что в молодости была несправедлива к этому городу, потому что жила там трудно и не по своей воле, но с годами он часто всплывает в памяти.

Впрочем, уже в ранние годы она навсегда полюбила прекрасные строения Софийского собора, Печерской Лавры и творение Растрелли - Андреевскую церковь.

Большой друг Ахматовой писатель Виктор Ардов свидетельствует:

"Высоко ценила Анна Андреевна и поразительное строение великого архитектора Растрелли: Андреевскую церковь в Киеве. Это зданье в стиле барокко буквально взметнулось в воздух над обрывом, который падает до самого Днепра метров 500".

В Киевском городском архиве хранятся документы, связанные с обучением Анны Горенко в гимназии. Так, в частности, сохранился список 1-го (старшего) класса Фундуклеевской гимназии 1906-1907 учебного года, в котором она числится под номером 8.

Сохранились машинописные воспоминания ее одноклассницы Веры Беер, а также ее устный рассказ, записанный уже в 70-е годы Михаилом Кралиным. Вместе с документами городского архива они дают возможность судить о том, каким был состав класса, чем интересовались Анна Горенко и ее одноклассницы. Анна, судя по этим воспоминаниям, постоянно находилась в задумчивом и как бы отрешенном состоянии - "в своем дворце", но в то же время была наблюдательной и умела уже тогда несколькими словами определить сущность человека.

...И все же самым неординарным из всех педагогов был Густав Густавович Шпет, по происхождению поляк, на год раньше закончивший с золотой медалью Киевский Университет Святого Владимира, историко-филологический факультет. Всего лишь год он проработал учителем логики. В том же году, когда Анна Горенко закончила гимназию, он переехал в Москву, преподавал там в университете, вскоре стал одним из крупнейших философов своего времени. Как ученый он внес большой вклад в отечественную философию, психологию, эстетику и языкознание. После революции он основал Институт научной философии и был в нем директором, создал много научных трудов. В 1937 году был репрессирован. Уроки Густава Густавовича Шпета были очень интересны, потому что он заставлял мыслить, учил анализировать и сопоставлять, казалось бы, несопоставимые предметы и явления.

...Недавно опубликованы десять писем Ани Горенко к Сергею Владимировичу фон Штейну, мужу ее покойной сестры Инны, написанных в киевский период (восемь из них написаны, когда она училась в гимназии). Письма эти, очень искренние и доверительные, в большой мере проливают свет на то, чем жила она в этот период, что составляло ее духовный мир. Не рассчитанные на посторонних людей, эти страницы очень много говорят о незаурядной личности, какой была она в юные годы. В частности, в них говорится о литературных вкусах и увлечениях Ани Горенко. Она не только упоминает Валерия Брюсова, увлекается поэзией и его прозой, и пропагандировала среди гимназисток его мистический роман "Огненный ангел".

Перекресток судьбы двух великих людей эпохи. Портреты Ахматовой Амедео Модильяни

Перекресток судьбы двух великих людей эпохи. Портреты Ахматовой Амедео Модильяни.

В черноватом Париж тумане,
И наверно, опять Модильяни
Незаметно бродил за мной.
У него печальное свойство
Даже в сон мой вносить беспокойство
И быть многих бедствий виной.
А сам он "...И стыда и лиха хлебнул" 
Анна Ахматова. Из чернового варианта "Поэмы без героя"

С Амедео Модильяни Анна Ахматова познакомилась в парижском кафе "Ротонда" в мае 2010 года, когда приехала в Париж во время свадебного путешествия вместе с мужем Николаем Гумилевым. Амедео выглядел так необычно в живописной ярко-желтой куртке и широкополой шляпе, с ярким платком на шее, что сразу обратил на себя внимание русской поэтессы. Анна в ту пору также была очаровательной, что на улицах Парижа все заглядывались на нее, а незнакомые мужчины вслух восхищались ee красотой.

С первого взгляда между ними произошло что-то необъяснимое. Первая встреча стала роковой. Начинающий художник несмело попросил у Ахматовой разрешение написать ее портрет, и она согласилась. Так началась история любви двух необыкновенных людей.

Анна Ахматова спустя почти полвека описала свои воспоминания о встрече с итальянским художником и их непродолжительном, но очень ярком романе: "Вероятно, мы оба не понимали одну существенную вещь: все, что происходило, было для нас обоих предысторией жизни: его — очень короткой, моей — очень длинной. Дыхание искусства еще не обуглило, не преобразило эти два существования…."

Вспыльчивый и страстный характер Модильяни был хорошо известен в парижских кругах. Он был горяч, непоследователен, необыкновенно горд, и частенько мог затеять ссору. Однако сила его обаяния была столь велика, что ему легко прощали обиды. Поэт Жан Кокто, любимый друг художника, так описывал его: "Жаркий огонь освещал все его существо и даже проникал сквозь одежду, придавая его неряшливому облику вид франта. Он был веселым, остроумным, очаровательным…" Модильяни, без сомнения, был очень яркой и интересной личностью. И именно поэтому, Анна Ахматова продолжила встречи с Амедео Модильяни до самого своего отъезда.

Борис Столяров в своей статье пишет: "Рисовал Анну не с натуры, а в небольшой импровизированной мастерской – и эти рисунки дарил ей. Их было 16... Модильяни попросил Анну – окантовать рисунки и повесить у себя дома. Увы, рисунки Модильяни, если верить Ахматовой, стали еще одной жертвой Революции - они погибли в царскосельском доме – висели на стене. Уцелел тот, который она стеснялась повесить, и он лежал между страниц в каком-то альбоме с репродукциями. По мнению искусствоведов, в уцелевшем рисунке меньше, чем в остальных, предчувствуются будущие картины Модильяни с обнаженными...
Супруг Ахматовой Николай Гумилев, судя по всему – ревнуя ее к дням молодости, называл Модильяни «вечно пьяным чудовищем». А Ахматова вспоминала:
"...Сказал, что у меня соперниц нет.
Я для него не женщина земная… »

Модильяни делал обычно не одну и даже не две зарисовки натуры, а несколько рисунков. Нелюбимые он беспощадно уничтожал, а те, с которыми не хотел расставаться, продавал. Известно – его постоянным покупателем был доктор Поль Александер. Доктор был не слишком богат, и потому Модильяни продавал ему картины по ничтожной цене.
Однако Ахматова позже утверждала - доктор Александер ее не знал, но однажды увидев, спросил художника - кто эта стройная молодая женщина с тугим пучком затянутых темных волос на затылке? И восхитился ее профилем.."

Лишь один рисунок Амедео навсегда остался в жизни Ахматовой, кочуя в странствиях из одного дома в другой, рисунок всегда оставался висеть над ее кроватью. Уже много позже Корней Чуковский напишет: "Не расставалась она только с такими вещами, в которых была запечатлена для нее память сердца. То были ее "вечные спутники" — шаль, подаренная ей Мариной Цветаевой, рисунок ее друга Моди, перстень, полученный ею от покойного мужа..." В этой привязанности к портрету есть доказательство того, как дорожила Анна Ахматова памятью о своем недолгом периоде жизни, связанном с Модильяни.

Портреты и шаржи Альтмана

Как в зеркало, глядела я тревожно

На серый холст, и с каждою неделей

Все горше и страннее было сходство

Мое с моим изображеньем новым...

Анна Ахматова

Н. Альтман. Портрет А. А. Ахматовой, 1914 год. Русский музей

Знакомство художника Натана Альтмана с молодой поэтессой Анной Ахматовой состоялось в Париже в 2011 году. Анна приехала во Францию с мужем Николаем Гумилевым. Натан Альтман в это время получал в Париже художественное образование. Он дружил с художниками, которые входили в так называемую "монпарнасскую школу": Марком Шагалом, Осипом Цадкиным, Давидом Штеренбергом.

В Париже Альтман искал самого себя. Штудировал в музеях великих испанцев: Веласкеса, Сурбарана, Эль Греко. Его влекла безоглядная экспрессия и строгий анализ формы, предпринятый кубистами.

В 1913 году в артистическом подвале "Бродячая собака" он опять случайно встретился с Анной Ахматовой. Альтман был поражен ее обликом, великолепным умением нести бремя своей внезапной славы, уже придававшим этой молодой женщине, его ровеснице, нечто царственное. Когда Альтман попросил Ахматову позировать ему, она согласилась. Сначала Н.Альтман одним росчерком сделал дружеский шарж. Знаменитый портрет появился позже, когда начались долгие сеансы в мастерской-мансарде на Васильевском острове, где Анна Ахматова жила в студенческом общежитии. Альтман писал женщину футуристической эпохи, которой сродни урбанистический ритм; писал в ней уверенность в себе, здоровье, почти акробатическую гибкость фигуры. В любом портрете есть свой подтекст и скрытая драматургия. И можно только догадываться о мотивах, заставивших Альтмана переосмыслить образ Ахматовой. Когда писался этот портрет, Анна Андреевна жила в Петербурге одна, покинув Царское Село и дом Гумилева. Наступил ее окончательный разрыв с Гумилевым, и начиналась как бы другая жизнь, она испытывала чувство нового рождения, и, наверное, еще сама не представляла, какой она будет.

Портрет Натана Альтмана стал вехой в биографии и художника, и модели. Известный критик Л. Бруни писал, что "это не вещь, а веха в искусстве"… Более того, он стал одним из "портретов эпохи". "...Греческое слово "акмэ", давшее название новой литературной школе, означает "вершина", "острие". "Четки", писала Ахматова, вышли "вскоре после того, как окончилась кампания по уничтожению акмеизма". Их выход стал победой акмеизма, победой Ахматовой, триумфом "острого" стиля.

Этот триумф по-своему отражен в работе Альтмана. Острота, новизна акмеизма, острота и оригинальность звучания нового поэта плюс острота ахматовского силуэта привели Альтмана к использованию новых в русской живописи приемов кубизма. "Ритму кристаллов пейзажа, на фоне которого изображена героиня, вторят изломы фигуры, — пишет современный искусствовед. — Кубистическая “колючесть”, игра режущих плоскостей, введенная в портрет, усиливает волну утонченности, идущую от модели." (Ольга Рубинчик. "В ста зеркалах. Анна Ахматова в портретах современников").

Это один из лучших портретов Альтмана, один из тех, где его пристрастие к соединению несоединимого породило неожиданный эффект. Если опустить лирический подтекст, то портрет Ахматовой - это типично светский портрет и вместе с тем - портрет авангардистский. В таком смешении стилей есть и острота, и эстетическая оправданность." Мозаичные яркие фрагменты картины создают впечатление витража. А ниспадающие складки платья и шали подчеркивают экспрессивность образа. Вместе с тем, жесты рук и ног подчеркивают замкнутость характера Ахматовой, загадочность и непостижимость ее внутреннего мира. В портрете переданы глубокие внутренние переживания поэтессы: грусть и тревога.

Художница О. Л. Делла-Вос-Кардовская писала о работе Альтмана: "Портрет, по-моему, слишком страшный. Ахматова там какая-то зелёная, костлявая, на лице и фоне кубические плоскости, но за всем этим она похожа, похожа ужасно, как-то мерзко в каком-то отрицательном смысле…". Дочь же художницы, Е. Д. Кардовская, считает, что: "Но как ни нравится мне с художественной стороны ахматовский портрет работы моей матери, и всё же считаю, что Ахматова такая, какой её знали её друзья — поэты, поклонники тех лет, Ахматова „чётко“ передана не на этом портрете, а на портрете работы Альтмана". Альтман заострил черты Ахматовой, но Ольга Делла-Вос-Кардовская, напротив, смягчила их, передавая женственность модели и, как она писала, "духовное общение" с ней.

"Портрет Ахматовой стал сенсацией на одной из художественных выставок в Петербурге в 1915 году. Власть альтмановского портрета не только закрепила образ Ахматовой в сознании современников, но оказалась гипнотической и много лет спустя, когда уже существовали другие ее портреты, да и сама Ахматова была уже другой. Портрет помнили и через пять лет после его появления: "Знаю Вас и люблю с того дня, как увидел Ваш портрет Ахматовой", - написал В. Иванов в альбоме художника в 1920 году. Помнили и через двадцать лет. М.В. Алпатов, впервые увидевший Ахматову в 30-е годы, вспоминал все тот же портрет: "В эту минуту дверь отворилась, и в комнату вошла она сама, неслышно и легко, точно сошла с портрета Альтмана". Интересно, что сама Ахматова альтмановский портрет никогда не любила, снова и снова повторяя, что портрет Альтмана она не любит "как всякую стилизацию в искусстве". Она была нетерпима к мифологическому образу, который сложился еще в 1910-е годы и который тянулся за Ахматовой всю жизнь, хотя собственная ее судьба сложилась совсем не по этому портрету. 

Портреты Анны Ахматовой 30-40-х годов

"Современники не понимают почти никогда, что настоящее искусство не может быть "модным" или не "модным", и требуют от художника постоянного "обновления", а по-моему, художник должен оставаться самим собой!". З.Е. Серебрякова.

Юрий Анненков. Портрет Анны Ахматовой.1921 г

После революции Ахматова работает в библиотеке Агрономического института, занимается архитектурой Петербурга, интересуется творчеством Пушкина. И хотя в 1921 году вышла третья ее книга «Подорожник», а в 1922 году «Anno Domini», имя Ахматовой постепенно становится одиозным для советской власти, и с середины 1920-х годов ее перестают печатать. При этом со слов литературного критика Лидии Гинзбург мы узнаем, насколько стойко и достойно Ахматова переносила эти обрушившиеся на нее несчастья: «У нее дар совершенно непринужденного и в высокой степени убедительного величия. Она держит себя, как экс-королева на буржуазном курорте. … Ахматова явно берет на себя ответственность за эпоху, за память умерших и славу живущих. Кто не склонен благоговеть, тому естественно раздражаться, — это дело исторического вкуса». И снова: величие, гордость и вечная ахматовская шаль… "Говоря о портретах Ахматовой, нельзя обойти молчанием острый рисунок Анненкова. Кажется, это единственная попытка создать "графическую" Ахматову, а между тем, в графике образ Ахматовой мог бы найти много разнообразных претворений. Ахматова более "графична", чем "колоритна", и штриховой портрет тушью или ксилография могли бы превосходно передать ее графически-четкую внешность." (Э. Голлербах "Образ Ахматовой").   

Художник Юрий Анненков, рисовавший портреты Ахматовой в 1920-х в книге "Дневник моих встреч" отмечает: «...Печальная красавица, казавшаяся скромной отшельницей, наряженной в модное платье светской прелестницы! Я сделал с Ахматовой в 1921-м году два портретных наброска: один - пером, другой - в красках, гуашью. Ахматова позировала мне с примерной терпеливостью, положив левую руку на грудь. Во время сеанса мы говорили, вероятнее всего, о чем-нибудь весьма невинном, обывательском, о каком-нибудь ни-о-чем. Портрет, сделанный пером, был сначала воспроизведен в книге моих портретов (изд. "Петрополис", Петербург, 1922), затем, в 1923-м году - во втором издании "Anno Domini". После этого, в течение многих лет, он воспроизводился во Франции, Германии, Италии, Соединенных Штатах Америки, Аргентине и в других странах. Об этом рисунке Евг.Замятин писал:     "Портрет Ахматовой - или, точней: портрет бровей Ахматовой. От них - как облака - легкие, тяжелые тени по лицу, и в них - столько утрат. Они, как ключ в музыкальной пьесе: поставлен этот ключ - и слышишь, что говорят глаза, траур волос, черные четки на гребне".    

Я встретился впервые с Анной Андреевной в Петербурге, в подвале "Бродячей Собаки" (официальное название «Интимный театр» - от а.), в конце 1913-го или в начале 1914-го года, после моего трехлетнего пребывания за границей, где мы, может быть, тоже видели друг друга, не зная об этом. В предисловии ("Коротко о себе") к своей книге стихов (1961), Ахматова пишет: "Две весны (1910 и 1911) я провела в Париже, где была свидетельницей первых триумфов русского балета". В 1911-м году я тоже жил в Париже и присутствовал, в огромном театре Шатле, на триумфальной премьере русского балета Александра Бенуа - Игоря Стравинского - Михаила Фокина "Петрушка" и на других спектаклях Дягилевской труппы. ... Петербургские ночи, "Бродячая Собака" - ночной кабачок, расписанный Сергеем Судейкиным и посещаемый преимущественно литературно-художественной богемой. Борису Пронину, основателю "Бродячей Собаки", следовало бы поставить памятник. Объединить в своем подвальчике, на Михайловской площади, всю молодую русскую литературу и, в особенности, русскую поэзию, в годы, предшествовавшие первой мировой войне, было, конечно, не легко, и это нужно считать огромной заслугой.    

Я помню, как Александр Блок, Андрей Белый и Валерий Брюсов, вожди символизма, читали там свою поэзию. Я помню, как впервые выступил там перед публикой юный Георгий Иванов; как Николай Евреинов читал и мимировал свои сценические миниатюры; как Велимир Хлебников мычащим голосом провозглашал "заумное"... Николай Гумилев, Владимир Маяковский, Георгий Адамович, Осип Мандельштам, Бенедикт Лившиц, Владимир Пяст, Михаил Кузмин, Константин Олимпов, Игорь Северянин, Сергей Есенин, Федор Сологуб, Василий Каменский, даже - Маринетти, даже Эмиль Верхарн...    

Анна Ахматова, застенчивая и элегантно-небрежная красавица, со своей "незавитой челкой", прикрывавшей лоб, и с редкостной грацией полудвижений и полужестов, - читала, почти напевая, свои ранние стихи. Я не помню никого другого, кто владел бы таким умением и такой музыкальной тонкостью чтения, какими располагала Ахматова. Пожалуй - Владимир Маяковский. Но если чтение Ахматовой, полное затушеванной напевности ее тихого голоса, было чтением "под сурдинку", то Маяковский скандировал свои поэмы "во весь голос", как он озаглавил одну из самых последних своих вещей...    

Грусть была, действительно, наиболее характерным выражением лица Ахматовой. Даже - когда она улыбалась. И эта чарующая грусть делала ее лицо особенно красивым. Всякий раз, когда я видел ее, слушал ее чтение или разговаривал с нею, я не мог оторваться от ее лица: глаза, губы, вся ее стройность были тоже символом поэзии.