Катарсис: вараны и вороны

Пролог

«Смерть — это начало».

Я уже мертва, пока делаю свои последние вдохи. Смакую жизнь немеющим языком. Она пахнет гарью и оставляет солоноватый привкус во рту. Взрывается под веками багряными отблесками.

Но вокруг — темно. Так темно, что не видно собственных рук. Тьма здесь плотная, наслоенная. Она обволакивает каждую частицу в своих владениях, измазывает собой, как дегтем. И развеять ее невозможно.

Стало бы мне легче от капли света? От робкого лика луны, пришедшей заглянуть в затухающие глаза? Нет. Сожаления настигают приговоренного, где бы он ни был. В кромешной ли тьме, под звездным ли небом.

Оставленные мечты, надежды и цели вкручиваются в его тело ржавыми винтиками. Отравляют разум сожалениями. Я уверена, что даже под ярким солнцем умирать все равно страшно.

— Бояться — нормально. Ты всегда так говорил.

С потолка падают маленькие камни, звонко отскакивая в разные стороны. Кажется, я чувствую выброс магии. Сейчас это сложно понять — жрущие ману путы не дают верно считать потоки. Есть ли она? Чья? Его ли? Времени почти не осталось.

Авраам, если бы ты сейчас меня слышал, я бы молила только об одном. Пусть твой сын убьет их. Врагов, что не понимают — моя смерть сотрет пакт и вновь запустит петлю. Их старания будут напрасны.

Я невесело усмехаюсь, слизывая кровь с верхней губы. Хоть что-то хорошее, верно? Он останется в заточении — продолжит гнить в своей клетке на верхнем этаже шпиля.

Я поворачиваю голову, пытаясь рассмотреть кандалы. Вновь бесполезно, в камере нет отверстий. Здесь, как в гробу — тесно и глухо. Со всех сторон обнимают неровные магические породы, царапая кожу острыми краями. Одежда порвана, вместо нее — твердая корочка засохшей крови.

Я слышу, как в углу шуршат и противно попискивают мутировавшие крысы. Кажется, они успели сожрать мои ступни, пока я находилась без сознания. Или это лишь последствия долгой кровопролитной борьбы.

Блокаторы не оставили ни капли маны — согреться и залечить ноющие раны невозможно. Хочется сложить свой шепот в мольбу, наплевав на осыпавшуюся крошкой хрупкого фарфора гордость — да только никто не сжалится, не станет слушать.

Это конец. Мой.

Я кусаю губы почти до мяса. Пальцы стерты в кровь — скребут и скребут по запястью, срывая тату вместе с ошметками плоти.

Мучительно. Несправедливо. Больно.

Слезы все-таки текут по щекам, как предатели, что показываются перед финалом. Когда все уже предрешено, и маски филигранно сбрасываются.

Система молчит. Я хочу верить, что здесь они не властны. Хочу верить, что не бросили, но…

Они бросили! Они даже не попытались предотвратить это! Разве я не была лучшей?! Разве не зашла дальше остальных?!

И вот она — «награда» за содеянное.

На моих руках столько крови, столько загубленных жизней… Но ради чего?..

— Ради того, чтобы сдохнуть, когда была так близка и узнала о вас?!

Отчаянный крик срывается с дрожащих губ. Мне слишком больно и страшно. Я не хочу умирать, хотя бы не так…

— Пять лет, вы слышите?! Я боролась целых пять лет!..

Думали ли они также? Мои предшественницы. Рвали ли собственные души, осознавая, что смерть близко?

Эта «игра» жаждала крови. Приказывала идти вслепую по зубастому острию, пока мы не достигали обрыва. Там внизу — голые скалы и мятежное море, которое ждет свою новую жертву.

И я паду одна. Вслед за другими.

Потому что, кажется, здесь невозможно выиграть.

— Ужасно выглядишь, подруга!

По глазам бьет свет. Я закрываю лицо рукой, шипя от рези под веками. После темноты даже слабый огонек зачарованной лампы нещадно выжигает слизистую. Влага стекает по моим щекам, застревая в порезах. Ха, да... Больше! Больше страданий пред бесславным концом!

Я сильнее впиваюсь ногтями в рану на запястье, рыча от злобы и боли:

— Изволишь посмотреть на меня в последний раз, ренегат?

Страх мешается с яростью. Этот взрывной коктейль практически кипятит кровь. Если бы я могла дотянуться до этой хрупкой шеи, то, без сомнений, вскрыла бы ее осколком камня.

— Тц, нахваталась умных слов от Рише, — хмыкает безликая тень. — Знаешь, как воронята отчаянно тебя ищут? Марс убил уже десятерых Варанов, думает, они похитители, — она громко смеется. — Глупо, правда?

Меня передергивает от этих слов. Даже тошнота подступает к горлу, хотя блевать уже нечем. Приходится сглотнуть противную кислоту, сделать усилие. И хрипло, с ненавистью, произнести:

— Зачем ты так со мной?

На самом деле, мне плевать. Это уже не имеет значения. Итог предрешен.

Марс... Мой милый Марс, мне так жаль.

Я отнимаю руку от лица, больше не пытаясь укрыться от света.

— Ты та-а-ак и не поняла? — тянет гласные, издеваясь. — Я думала, ты была близка с этой... Впрочем, знаешь, неважно.

Я хмурюсь, пытаясь совладать с шумом в голове. Смысл сказанного ускользает от распаленного сознания. Я проиграла, но мне хочется верить в следующую. Это моя последняя молитва.

— Придет та, что уничтожит вас.

Все дни в камере я неустанно просила, чтобы водоворот призвал в этот прогнивший мир воительницу. Сильную душу, которая превратит их мерзкие улыбки в гримасы боли. И сожжет все дотла, никого не щадя.

Ибо милосердие лишь никчемная слабость.

— Ты так наивна, мышка, — тень хохочет, поднося лампу ближе. — Никто не собирается тебя убивать. Как только пакт будет заключен, ты обретешь бессмертие и останешься гнить здесь навечно.

Последняя фраза выбивает кислород из легких:

— Мы знаем о «петле».

Во тьме мерцают хитрые, зеленые глаза. Глаза, когда-то казавшиеся мне прекрасными. Предательница присаживается на корточки, резво хватая неосторожную крысу.

— На тебе руна морталис, хоть до костей себя раздери, все равно не умрешь еще сутки, милая Касса... — она обрывает себя на полуслове и выплевывает мне в лицо, как проклятье:

1. Новый пользователь

«Прежде чем действовать, нужно взвесить все «за» и «против», а потом плюнуть обидчику в лицо».

Он курит на балконе, старательно игнорируя дрожь в пальцах. Словно ее на самом деле нет — словно его нервы не рвутся день за днем, как вшивые нитки. Ему не хочется принимать действительность, в которой даже самая малость не поддается контролю.

Но от нее не сбежать.

Невидимая удавка лишь сильнее сожмет горло. Заставит захлебываться собственной слюной и отчаянно желать настоящей смерти, пока тело бьется в агонии. Побег — мнимое спасение. Падение с высоты — не равно освобождение. Все повторится вновь.

Вблизи шумит мятежный океан, а пепел падает на черную рубашку. Потускневшие глаза с безразличием смотрят на разбушевавшуюся стихию. Ему паршиво.

Очередная горькая затяжка осыпается сизыми хлопьями прямо на дорогую ткань. Пальцы жжет — сигарета выкурена почти до фильтра. Кажется, морской аромат разбавляет запах паленой плоти.

— Со́рдиас[1], — ругается мужчина, выбрасывая окурок. — Неужели происходящее угодно высшему порядку?.. Оставшимся.

Его вопрос остается без ответа. Лишь сизые тучи начинают стремительнее пожирать небо. Срывается мелкий, пропитанный солью дождь. Мужчина смотрит на камп-часы[2] — шесть утра. Очень знакомые и до тошноты надоевшие. Ведь он уже в шестьдесят шестой раз возвращается в одно и то же время, в один и тот же день.

— Мы не успели. Ее разорвали в «Лабиринте».

— Без нашей протекции — ожидаемо.

Он проходил через это слишком долго и, кажется, понемногу лишался рассудка. День «пробуждения» изменил все. В серой массе обычных жителей Катарсиса появился исключительный носитель сакральных знаний. Ведающий о «петле», о пришедших, об основных событиях, сбывающихся из раза в раз.

Покушение, черный рынок, «Лабиринт». Что дальше — оставалось загадкой, ведь очень многие ломались уже в самом начале. Только сильнейшие доходили до «Лабиринта», и на его памяти таких было всего пятеро. Заканчивались ли испытания после этого? Нет.

А промежуточные события выстраивались весьма хаотично — требовали смекалки, оперативности и сверхчеловеческого предвидения. Несмотря на свою природу, мужчина таким даром не обладал. Заранее знать, в какую сторону вильнет очередная ветвь, было недоступной роскошью.

— Шестьдесят шестая, да? — обращается он к пустоте. — Мековый юбилей!

С его губ срывается короткий смешок. Чтобы не разразиться истеричным смехом, мужчина прикусывает кончик языка. Дурацкая шутка показалась его сущности слишком забавной, и теперь она рвется наружу. Сосредоточившись на дыхании, он пытается ее усмирить. В груди неприятно жжет.

— Надеюсь, шестьдесят шестая пришедшая будет ему под стать — настоящим исчадьем Ада.

Кажется, так правильно. Фрея говорила что-то про невыносимое пекло и варение людей в котлах. Пожалуй, еще немного, и придется закупать кухонную утварь — этот мир недалеко ушел от ее страшных рассказов. Хотя от неугодных здесь избавлялись иначе. Варить, методично помешивая грешников — забавы извращенцев. Мужчина находил эстетику в другом.

А еще надеялся спокойно гулять по светлым полям Мортрэ, когда смерть настигнет его по-настоящему. В одной «петле» он погиб раньше пришедшей, но не сумел увидеть ни Тиатум, ни его хозяина.

Однако с подобным послужным списком попадают разве что к низшим мекам[3]. Легкие прогулки и бесконечное блаженство удел безгрешных.

Он таковым не является.

— Замолчи!

Неразборчивый шепот болью стреляет в виски. Мужчина хмурится, плотно смыкая веки. Чтобы выгнать сущность из головы, он активирует магию. Легкие потоки воздуха сначала мягко ласкают его тело, но спустя миг хлещут все вокруг невидимыми плетьми. Несмотря на борьбу, мысли все еще беспокоят распаленное сознание. Наверное, теперь это ритуал — предаваться рефлексии именно в этот злополучный день. Хотя толку от нее, разумеется, нет. Слишком уж коротки остаются выводы.

Все пришедшие рано или поздно погибали. Поддавались страху, выбирали меньшее из зол, отказывались от сотрудничества. Самые отчаянные ложились под одержимого или старика в слепой надежде прожить на день больше.

К кровопролитным сражениям и риску были готовы единицы. Их он неоднократно пересчитывал на пальцах одной руки.

Пропустив магию через все тело, мужчина резко сбрасывает потоки. Они летят прямо в океан, разрезая его волны подобно лезвиям. Становится немного легче — тихо. Возможно, всего на секунду, но и этого более, чем достаточно, чтобы вернуть себе утерянный контроль.

— Господин! — раздается со стороны особняка.

Он уже знает, какая реплика за этим последует. День пробуждения остается неизменным.

Вздохнув, мужчина оборачивается к подоспевшему подчиненному с кривой ухмылкой:

— Вас просят в бордель, там!..

— Занчес?

— Д-да, устраивает н-непорядки, — удивляется подчиненный. — Вам уже кто-то доложил? Но к-как, я же только что…

— Марс?

— У-уже и-идет туда.

Как и всегда. Однако сегодня выгонять пьяного консильери[4] клана Варанов в планы Господина не входит. Ублюдок устраивал беспредел в борделе до самого утра, и так просто он оттуда не выйдет. Мужчина не знает, что именно он собирается выведать, но чутье, спавшее долгие годы в этот день, тянет. Тянет нестерпимо, словно от этого может зависеть чья-то жизнь.

— П-подать вам новую рубашку?

— Пиджака достаточно.

Господин кладет руку на худое плечо, задерживаясь всего на секунду:

— Достаточно, Рой, меня раздражает, когда ты так трясешься. Идем. Считай, я просто увидел сон.

«Почти правда — один беспросветный, сорокалетний кошмар».

***

— Вставай!

Кто-то беспардонно срывает с меня одеяло. Раздается неприятный скрежет люверсов, и по глазам бьет яркий свет. Я смыкаю веки, прикрывая лицо рукой. Что-то протестующе мычу.

2. Бежать или сражаться

«Если очень хочется сбежать, нужно выбрать верное направление. Только вперед».

Змеи могут быть ядовитыми. Негласная, давно подтвержденная истина. Но просто знать и испытывать на собственной шкуре — разные вещи.

И когда этот ублюдок успел подмешать что-то в шампанское? Цедил яд с собственных клыков и харкнул туда? Или официант заранее все предусмотрел?

Впрочем, плевать, как это произошло, куда важнее — как из этого дерьма выпутаться?!

Во рту пересыхает от страха и злости. Ильмар и Ролан, видя разворачивающееся перед ними действо, никак не реагируют. Точнее, не реагирует Ильмар, а вот пернатая сучка выглядит очень довольной.

Паззл складывается в общую картинку. Меня решили положить не только под «жениха», но и под его приближенного. Видимо, Господин Змей хочет быть уверен в моей способности послушно раздвигать ноги. Без возни, пререканий и истерик.

Я не знаю, какие порядки существуют в этом месте и какие напитки они изобретают, зато прекрасно осознаю — лед, мать его, всегда должен плавать!

Пусть не помню прошлую жизнь, такие вещи отпечатываются на подкорке. И я знаю, для чего это делается. Плевать, этот мир или другой, подобные ублюдки, что любят использовать женщин, есть везде. Если твое положение незавидно, если вес твоего слова ничтожно мал, выбор ограничен — покориться или вступить в бой.

Историю пишут победители. И эта история моя.

— Давайте выпьем за прекрасный вечер!

Ролан, видя мое замешательство, сильнее сдавливает удавку на моей шее. Мы соприкасаемся стеклянными боками, чей звон тонет в гуле разговоров и музыке. Все трое делают несколько жадных глотков, и только я не знаю, как следует поступить. Что-то подсказывает — не осушу бокал сама, все равно заставят. Но и пить это означает пойти на добровольное самоповешение. Выбить хлипкую табуретку из-под собственных ног.

— Что такое, Кассандра? — хмыкает Шелби. — Почему не пьете?

Потому что ты, обмудок, решил меня накачать!

— Алкоголь дурно на меня влияет, — улыбаюсь я самой очаровательной из своих акульих улыбок. — А нам еще предстоит разговор, не так ли?

— Я же сказал, не стоит переживать, — его глаза чуть сужаются, выдавая угрозу под лживой маской лести. — Не обижайте меня, домина, сегодняшний алкоголь поставляла лично моя семья.

— Ох… — отвратительный сукин сын. — Тогда не смею отказываться.

Я на мгновенье стискиваю зубы и делаю один малюсенький глоточек. На вкус алкоголь ничем не отличается от сладкого игристого, но кто знает, сколько дряни туда успели запихнуть и как это может вскоре на мне сказаться.

По крайней мере, судя по довольной ухмылке Шелби, сыпал он от всего сердца. Не пожалел ни грамма дури.

— Прошу прощения, я могу отойти в уборную?

Вряд ли промывание рта чем-то мне поможет… но хотя бы попытка вызвать рвоту кажется маленьким шансом на спасение.

— О, я проведу вас к гостевым комнатам, там мы сможем пообщаться, не мешая другим, — оскал Шелби становится по-настоящему звериным. — Уборные, разумеется, в них тоже имеются.

Страх лижет мне пятки. Я оборачиваюсь к Ильмару, надеясь на чудо, однако этот полуфабрикат даже не смотрит в мою сторону. Он весь, без остатка, поглощен Ролан. И она, как искусный кукловод, умело дергает за нужные ниточки, наслаждаясь представлением.

Пока не появляется господин Драконов — хозяин вечера. Молодого мужчину окружает толпа, и Ролан, соблазнительно покачивая бедрами, присоединяется к остальным. Стоит ли говорить, кто послушным щенком скачет следом?..

— Идемте, Кассандра.

Пользуясь моментом, Шелби грубо хватает меня под руку и ведет прочь из зала. С каждым шагом мое сердце бьется все отчаяннее. Почти достигает глотки и встает поперек. Цокот каблуков по безлюдному коридору напоминает погребальную мелодию — цок-цок, ты все ближе к смерти, цок-цок, чувствуешь ее ледяное дыхание?

Конечно, никто не запрещает верить в лучшее, вот только… Фортуна не милостива к глупцам.

Она не любит тех, кто не умеет смотреть правде в глаза. А я умею. Чертовски, сука, умею. Чуйка орет «код красный, срочно покинуть корабль». И она не имеет привычки ошибаться. Это прямо под кожей, в крови. Шевелится, бурлит, жжется. Предупреждает.

— Уборная слева, — Шелби практически швыряет меня в темную, пропахшую сигаретным дымом, комнату. — Советую не торчать там слишком долго, ненавижу ждать.

Дверь за нашими спинами с противным писком закрывается. Круглый датчик показывает — 2:59:55. Можно ли обнулить время и как это сделать — неизвестно.

Пока я осознаю это, мужчина садится на диван и проводит ладонью по своей промежности:

— Он, к слову, тоже.

Я перевожу взгляд на обтянутый черным латексом пах. По спине пробегает холодок.

Ублюдок возбужден.

— Простите?

— Что, дурь последние мозги разъела?! Вали ссать или начнем прямо сейчас! — рявкает Шелби. — К твоему счастью, гичи[1], я не из брезгливых!

Он закуривает. От напускной вежливости не остается и следа — все маски сорваны.

— Господин должен быть уверен, что из тебя выйдет недурная соремет, — как бы между прочим бросает мужчина. — Драть тебя не буду, но рабочий ли у тебя ротик проверить надо, а там гляди… Анал ведь не считается за традиционный секс, скажи? Мне таких ограничений не давали!

Мужчина смеется. Кажется, эта «шутка» одна из «лучших» в его дерьмовом арсенале.

Но узнавать это наверняка не хочется.

Меня мутит. Кое-как добравшись до уборной, я ослабевшими руками закрываю за собой дверь. Панель на косяке мигает, загораясь красным. Уверенности нет, но, кажется, она заперлась.

Открыв кран на полную, я сую в рот два пальца. Однако желудок пуст и проблеваться не выходит. Зато холодная вода немного приводит в чувства. Надежда, что небольшой глоток не мог сильно отравить организм, теплится где-то между ребер.

Там же, где от ужаса заходится сердце.

3. Союзники

«Враг моего врага — мой друг».

Он всматривается в алые глаза ворона, время от времени хмуря брови так, что между ними залегает глубокая складка. Дурная привычка, от которой впоследствии будут морщины — неустанно твердит его консильери. Но мужчине плевать. Так ему лучше думается. Да и получится ли вообще когда-нибудь дожить до старости без всех этих регрессий?

Вопрос риторический.

Закончив просмотр, он позволяет ворону вернуться — стать большой, чернеющей тонкими нитями тату на плече. Посылая его, мужчина чувствовал, как нелегко пришлось верному фамильяру. И все же он победил — уничтожил угрозу. Филина, конечно, восстановят, но это принесет его носителю сильные мучения. Уголок губ мужчины тянется вверх от этой мысли. Больше походит на оскал, нежели улыбку. Хищный, довольный.

Мелочно?

Пожалуй.

Зато как приятно.

— Все получилось?

В дверях его кабинета останавливается невысокий молодой человек. Смотрит прямо в глаза своему Господину, спокойно, без возни. Пока другие от одного лишь взгляда устремляют взор в пол и более не смеют поднять его без прямого приказа, Марс остается непоколебим.

— Получилось, — отвечает на вопрос. — Второй этап пройден, дальше — зависит от нее.

— Все четко, как планировалось?

— Обижаете, Господин.

Он видит своего консильери насквозь. Замешательство, непонимание… и верность. Чтобы Марс ни думал, если приказано — будет исполнено. Конечно, пока он понятия не имеет, зачем им понадобилось помогать девушке из клана Варанов.

— Хотите посмотреть? — неожиданно предлагает Марс. — Зрелище, мягко говоря, занятное. И нам повезло, что Шелби остался жив. Замести убийство куда хлопотнее.

Он подходит к главе клана и включает экран поверх камп-часов. Быстро находит нужную фотографию и расширяет ее легким движением пальцев. В кабинете воцаряется гробовая тишина. Слышно лишь, как за окном копошатся чьи-то фамильяры, собираясь на охоту. Но спустя мгновенье Господин позволяет себе тихий смех, что дрожью касается его плеч. Лицезреть Шелби со спущенными штанами в окружении пустых бутылок — привычно. Но видеть его руку на всаженном в собственные яйца кинжале — нет.

Эта пришедшая решила скинуть все на белую горячку? Так напился, что по неосторожности стал импотентом? Оригинальная композиция, ничего не скажешь, даже бутылки расставлены со вкусом. Нечестивые демоны, что за гениальная женщина! Или правильнее сказать — безумная?

Марс хмыкает, разделяя реакцию Господина. Но когда хочет убрать часы, они дают сбой из-за нестабильной маны, и галерея листается дальше. На следующей фотографии фон остается прежним, однако его на половину заслоняет кокетливое лицо с высунутым языком. Марс позирует на камеру, выглядя донельзя счастливым. Словно позади него мешки ауры[1], а не опущенный сордиас-он. [2]

— Прошу прощения, это для личного пользования, — сдавленно кашляет консильери и поспешно прячет часы за спину. — Хотел показать Хейм, может, еще малой и удалить, глянусь!

Господин смотрит на него с иронично выгнутой бровью, но вместо нравоучений спокойно констатирует:

— У каждого свои наклонности.

— Это не то, о чем ты подумал! — вспыхивает Марс. — Реально, Фел, я же не…

Мужчина замолкает на середине фразы, подмечая лукавую ухмылку на лице собеседника:

— Я-я-я-ясно, издеваешься, — кашлянув, он возвращается к официальному тону. — Будут еще указания?

— Ноа что-нибудь докладывал?

— Кроме встречи Андроса и Борея ничего важного, только сплетни.

— Какие?

— Говорят, Кассандра плюнула в лицо Магары, — пожимает плечами консильери. — Сразу после пробуждения.

Мужчина смотрит на подчиненного, пытаясь понять, говорит ли тот правду. Хотя заигрываться вовсе не в характере Марса, даже если брать в расчет их дружбу. Убедившись в правдивости сказанного, Господин скалится, представляя в голове эту картину. Жаль, что в этот раз без фото.

— Занятно, весьма нестандартное поведение, — бросает он. — Что с Шелби, что с Госпожой Варанов. Забавная пришедшая.

Мужчина опускается в кресло. Вновь становится серьезным и отдает еще несколько приказов, чтобы все подготовить. Если эта девушка не дура, поступит, как он скажет. Отделается малой кровью.

Тогда они встретятся. И он воочию увидит ту, что своими смелыми, безрассудными поступками смогла завоевать его интерес. Думала ли она о последствиях? Марс прав — убийство замести сложнее. Однажды он не успел принять меры, не предвидел летального исхода арки с Шелби, а участь той пришедшей без его помощи оказалась незавидной. Но сейчас все под контролем. Пока.

— Иди, позже все поясню или вспомнишь сам, — Господин кивает на дверь, отпуская подчиненного. — Всегда вспоминал.

Консильери кланяется ему. Легкий шаг приближает к порогу.

— Сорок третью, — летит прямо в спину.

Марс не отвечает. Лишь чувствует, как по-особенному болезненно сжимается сердце.

***

Я сижу на полу, уже не чувствуя ног. Шевелиться не хочется, ведь тогда затекшие конечности сведет мучительной судорогой. Боли и так слишком много, чтобы принимать новую дозу. Даже малейший укол способен вновь запустить убийственный механизм — задушить очередной истерикой.

Вмешательство Ильмара прошло — теперь саднило и спину. Это малость по сравнению с остальной болью, но именно эта малость и становится последней каплей.

— Дьявол бы вас всех побрал!

Говорят, есть пять стадий принятия неизбежного.

Отрицание.

«Черт, черт, черт! Это все бред! Все какая-то злая, ни разу не смешная шутка! Такого просто не может быть, так не бывает! Я все еще сплю!»

Гнев.

«Почему это случилось именно со мной?! Почему все дерьмо всегда случается со мной?! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Всех в этом мире ненавижу! Вскрою этим ублюдкам глотки! И Андросу, и Ильмару, и проклятому Шелби, если еще не сдох! Вы все захлебнетесь в собственной крови! А Магара будет молить меня о смерти!»

4. Допрос под "Истиной"

«Быть умной — значит вовремя прикинуться тупой».

«Системное оповещение.

Задание 2. Пройдите допрос с минимальным уроном для тела. Награда — открытие доступа к фамильяру».

Как и написал «друг», пришли по мою душу на рассвете. Отоспаться перед «казнью» не вышло — сон покинул меня, как лживый любовник. Только пятки сверкали, пока след не простыл. Но, несмотря на усталость, я отмахнулась от чужих рук. Жестко отрезала — мне нужно привести себя в порядок. Слишком спешить не стала, однако и проверять границы допустимого не рискнула.

Через несколько минут, умывшаяся и переодевшаяся в кремовое платье, направилась за провожатыми. Судя по всему, двое мужчин, что вяло оповестили о требовании спуститься в допросную, были лишь пешками Магары. Пришлось надавить, и оба стали относится ко мне уважительнее — больше не пытались применить силу. Лишь периодически бросали взгляды, чтобы удостовериться — не сбежала.

Кассандра была вещью, но не дешевой половой тряпкой. Да, она бастардка и, судя по всему, признанная. Как приемная дочь или кто-то в этом роде. Иначе бы не занимала роскошную комнату и не ходила бы на приемы, где участвует элита. Мерзкая, до тошноты отвратительная, но элита.

Бастардка — равно полукровка. Как минимум, в ее жилах течет кровь кого-то из Вараньей верхушки. Но чья? Этого я не знаю. Система умолчала о столь значительной детали, и я надеюсь, что временно.

Посмотрим, за кем останется последний ход. Как и прежде, стоит проявить больше осмотрительности, чтобы задетая гордость не распаляла и без того тлеющие нервы. Кассандра тоже имела достоинство — по крайней мере, шестерки над ней власти не имели. Единственные, перед кем она пасовала…

— Садись!

Властный голос Магары инеем проходится по тонкой коже. Я останавливаюсь на пороге скудно обставленной комнаты. Стол, стул, кресло, какая-то вшивая лампа и небольшой шкаф с какими-то склянками. Оглядываю собравшуюся троицу, без лишних слов опускаясь на покошенный стул. Кажется, ему без пяти минут вечность, и он готов рухнуть в любой момент. Пожалели денежек? Не бедствуют ведь, а эту стыдобу держат.

— Выглядишь неважно, сестренка, все хорошо?

Я перевожу взгляд на Андроса. Он мягко улыбается, добавляя:

— Не бойся, тебя ведь даже не пристегнули.

От чего-то эти слова заставляют сжаться. По глазам вижу, не врет. Напротив, будто одновременно и рад, и огорчен. Словно хотел бы стянуть мои запястья ремнями и выпроводить отсюда всех остальных.

— Хватит! — шипит Ильмар. — Не сейчас, брат.

Мужчина смотрит в мою сторону с плохо скрываемым отвращением, пока Андрос находит сложившуюся ситуацию как минимум забавной.

Больной ублюдок.

Кассандра платила ему за свободу своим телом. И он явно считал ее своей вещью. Иначе бы не стал платить Борею, чтобы ее лишний раз не трогали. Интересно, как его не выворачивало от мысли, что в борделе Кассандры касались другие руки?

Грязные. Чужие. Не его.

Стоило ли оно того, Кас? Не была ли цена слишком высока? Я не знала ответов. Сочувствия, тем не менее, это не умаляло. Но Андросу придется забыть, что когда-то он мог свободно пользоваться ее телом. Теперь оно мое. В любом случае мое.

— Замолкните оба! — вдруг говорит Магара, отвлекая меня от мыслей. — Это официальная процедура, Кассандра. После нее мы отправим донос Филинам. И клянусь, если ты замешана в произошедшем, я лично передам тебя в подземелья!

Я едва сдерживаю усмешку — снова эта угроза. В будущем стоит обязательно узнать, что такого страшного эта семейка держит внизу. Полоумная говорила об Иных. Какие-то чудовища? Результаты безумных экспериментов? Просто уродливые твари?

Вряд ли уродливее этих троих.

Пока я развлекаю себя мыслями, Андрос ставит передо мной стеклянный стакан с мутным содержимым. Второй шаг сделан — это наверняка та самая дрянь из корня белладонны.

— Только не заставляй вливать в тебя насильно, — кривится Ильмар. — И не вздумай лгать. Помнишь, что было в прошлый раз? Не усложняй жизнь ни себе, ни другим.

Я поджимаю губы, одаривая брата хмурым взглядом. Как удобно — сыпать угрозами, зная, что никто и никогда не встанет на сторону Кассандры.

Как прекрасно — подкладывать ее под разных ублюдков себе в угоду. Что ж, филинова подстилка, ты можешь стать первым в моем списке на убой. Тебе с братцем Андросом еще придется посоперничать за это место, но вам и без того есть что делить, не так ли?

«Системное оповещение.

Уровень опасности — средний. Смертельной угрозы не обнаружено».

Я молча осушаю бокал, стараясь придать лицу нейтральное выражение. Горечь въедается в язык, пропитывает его и стремиться дальше — сжимает глотку своими колючими тисками. Кровь будто замерзает. Кончики пальцев становятся ледяными. Смертельной угрозы, может, и нет, только вот от боли это не спасет.

А через несколько секунд все тело охватывает жар. Языки пламени облизывают каждый орган, будто желая выжечь меня изнутри. Андрос щелкает пальцами перед моим носом. Возможно, зрение тоже должно ухудшиться, но я вижу их мерзкие физиономии все также отчетливо. Приходится прикрыть глаза и притвориться рассеянной. Если за все эти жертвы мне не дадут премию, как лучшей актрисе года — значит, этот мир ничего не понимает в искусстве.

— С какого момента начать? — едва ворочая языком, бросаю я.

Говорить и правда становится труднее.

— Что было после того, как Шелби тебя увел? — нетерпеливо спрашивает Ильмар.

Я перевожу на него взгляд, искренне веря, что когда-нибудь брат умрет самой страшной смертью. Обязательно от моих рук. Сукин сын смеет спрашивать о таком? А сам то чем занимался? Наверняка весь вечер развлекал Ролан, пока ей не наскучил. Слепой, жалкий, отвратительный слизень!

— Мы зашли в приватную комнату, — начинаю медленно, тихо. — Шелби намекнул готовиться к… кхм, делам по горло.