Кавказ. Жена старшего брата

Оловянное кольцо

Дым от очага застилал низкий потолок сакли, въедаясь в глаза едким серым туманом. Мадина сидела на жесткой кошме, скрестив ноги под тяжелыми складками красного платья. На шее висело оловянное кольцо на тонкой цепочке — символ обручения с мертвым женихом. Его должны были снять сразу после обряда, когда младший брат возьмет вдову старшего себе в жены, приняв на себя долг перед родом. Но никто не снял. Кольцо болталось на груди, холодное и тяжелое, словно кусок льда. Мадина провела пальцами по гладкой поверхности металла. Оловянное. Самое дешевое. Не серебро, не золото. Даже в символах ей отказали в ценности.

По обычаю их аула, младший брат должен взять в жёны вдову старшего, но она вдовой не была. Не успела ею стать.

И всё же её отдали Азнауру.

Семья Мадины настояла. Ее отец пришёл к отцу Азата на третий день после похорон. Говорил долго, путано. Суть была проста: калым уже выплачен, дочь опозорена слухами, никто другой на ней не женится. Пусть младший брат возьмёт её, как взял бы, будь она законной женой Азата. Пусть хоть так она смоет свой позор.

Старик согласился. Не из милосердия, нет, из долга перед памятью старшего сына. Азат выбрал эту девушку. Значит, она должна остаться в их роду.

За окном сгущались сумерки. Горы проступали черными зубцами на фоне тускнеющего неба. Ветер свистел в щелях стен, принося с собой холодный запах ущелий, где днем еще лежит снег, даже когда в ауле цветут абрикосы.

Она знала, что он придет. Азнаур. Младший брат Азата. Тот, кто теперь носил имя покойного, его винтовку, его землю, его обязанности перед семьей. И вот теперь — его жену.

Но она не была его избранницей. Она была наказанием. Проклятием в красном платье.

Дверь распахнулась с такой силой, что створка ударилась о стену. Ворвался колючий холод.

Он вошел.

Мадина не подняла глаз. Смотрела на собственные руки, сжатые в кулаки на коленях. Слышала, как мужчина тяжело ступает по глиняному полу, как сбрасывает бурку на деревянную лавку у стены. Слышала его усталое дыхание.

Азнаур не смотрел на нее.

Он прошел к столу, достал из-за пояса плоскую фляжку, отпил, запрокинув голову. Кадык дернулся под загорелой кожей. Горло Мадины сжалось в ответ, словно это она глотала обжигающую чачу, а не он.

Тишина в сакле стала давящей. Дым от очага клубился под потолком, отбрасывая на стены дрожащие тени. Мадина чувствовала, как колотится сердце, быстро, панически, глухими ударами о ребра.

— Ложись, — сказал он наконец.

Голос был низкий, грубый. В нем не было ни капли тепла. Ни намека на то, что он обращается к женщине. Он произнес это так, будто приказывал собаке убраться с дороги.

— Спать, — добавил, не поворачиваясь.

Мадина не двинулась с места. Пальцы вцепились в шершавую кошму так сильно, что ногти побелели.

— Азнаур... — имя сорвалось с ее губ негромко, почти на выдохе.

Он резко обернулся.

Впервые за весь этот бесконечный, кошмарный день его глаза встретились с ее глазами. Темные, почти черные — цвета смолы, цвета обугленного дерева. В них не было ни жалости, ни даже презрения. Только жгучая ненависть, которую он, кажется, даже не пытался скрыть.

— Не называй меня так, — сказал он, отчеканивая каждое слово. — Для всех, и для тебя в первую очередь, теперь я — Азат. Понятно?

Мадина кивнула. Говорить не могла. Ком в горле давил, не пуская воздух.

Он подошел ближе. Навис над ней, загораживая собой тусклый свет от очага. Мадина, почувствовала, как от него пахло сладкими, цветочными духами. Духами той, с кем он был до этого. Все в ауле знали про Заиру, молодую вдову трактирщика. Все шептались, что новобрачный ушел к ней прямо со свадьбы, даже порога дома, не переступив с законной женой.

— Тебе интересно, почему? — спросил он, глядя поверх ее головы, в пустоту. — Почему я ушел к другой в свою же брачную ночь?

Мадина снова кивнула. Слегка заметное движение подбородка.

Азнаур наклонился ниже. Его дыхание, горячее, с горечью табака, обожгло ее щеку.

— Потому что я не могу коснуться того, что принадлежало моему брату, — прошипел он, и в голосе его прорезалась первая живая эмоция. Боль, острая, как открытая рана. — Потому что он гниет в земле из-за тебя. Из-за твоей прогулки к реке, куда тебя позвал какой-то приезжий ублюдок. Из-за твоего предательства.

— Я... я никуда не ходила, — голос ее сорвался на полушепоте. — Никто меня не звал. Я провела у тети Салимат весь день, шила приданое...

— Не ври! — его ладонь со всей силы ударила по грубой деревянной стене рядом с ее головой.

Мадина вздрогнула всем телом, инстинктивно подавшись назад, прижавшись спиной к шершавой стене.

— Свидетели были, — продолжал он, нависая над ней. Лицо его исказилось, и она увидела живого человека — человека, которого разрывает на части изнутри. — Тебя видели рядом с ним у реки. Он ушел с деньгами отца в тот же вечер, а наутро нашли Азата с разбитой головой в ущелье. Ты открыла ему дверь. Ты…

— Нет, — прошептала она. — Нет, это неправда...

Слова застревали в горле. Она хотела кричать, объяснять, требовать, чтобы он выслушал, но из груди вырывались только жалкие обрывки звуков.

Тень на пороге

Утро ворвалось в саклю серым светом, просачиваясь сквозь щели в ставнях. Мадина не спала. Она провела ночь на жестком топчане, натянув на себя тонкое одеяло, которое не спасало от холода, въедавшегося в кости. Глаза горели от недосыпа, в висках стучала тупая боль, но она не могла заснуть. Каждый раз, когда смыкались веки, перед ней вставало лицо Азнаура — жесткое и ненавидящее.

И его слова. "Ты открыла ему дверь".

Она села на топчане, обхватив колени руками. Тело затекло, ноги одеревенели. В ушах все еще звенела щеколда — звук, которым он запер ее вчера, уходя к Заире.

Мадина заставила себя встать. Босые ноги коснулись холодного глиняного пола, и по телу пробежала дрожь. Она медленно прошлась по сакле, словно изучая клетку, в которую ее посадили.

Одна комната. Низкий потолок, почерневший от дыма. Очаг в углу, заваленный старой золой и недогоревшими головешками. Неприбранная постель Азнаура — широкий топчан, застеленный овечьей шкурой, которая источала тяжелый, мужской запах. Его вещи: сапоги у порога, кинжал в потертых кожаных ножнах, кисет с табаком на столе. Все это пахло им. Чужим. Враждебным.

На столе валялись остатки вчерашней свадьбы: горсть грецких орехов, кусок овечьего сыра, жесткая лепешка. Все сметено в кучу, словно после пира зверей. На полу под столом лежала пустая фляжка из-под чачи.

Мадина взяла глиняный кувшин, тяжелый и неудобный, и вышла за водой.

Утренний воздух обжег легкие, как лезвие ножа. Она замерла на пороге, щурясь от яркого света. Аул просыпался неохотно. Из труб дальних домов тянулись тонкие дымки. Где-то вдали блеял баран. Петух надрывно кричал, возвещая новый день.

Мадина спустилась по узкой тропинке к колодцу. Движения ее были механическими. Опустить ведро. Вытащить. Перелить в кувшин. Не думать. Не чувствовать.

У колодца стоял старик — один из родственников Азнаура. Он кивнул ей, но не поздравил с замужеством. Не сказал ни слова. Его пустой и отстраненный взгляд скользнул по ней пустой, словно она была призраком.

Она не была признанной женой. Она была обузой. Пятном на чести рода, которое пытались смыть старым обычаем — отдав младшему брату то, что принадлежало старшему.

Мадина подхватила кувшин и поспешила обратно, чувствуя на себе тяжесть чужих взглядов. Женщины у соседних домов останавливались, шептались, прикрывая рты ладонями. Она слышала обрывки слов:

— ...позор... — ...бедный Азнаур, взял на себя... — ...такая тихая была, а вон что натворила...

Мадина сжала зубы так сильно, что скулы заболели. Не оборачиваться. Не отвечать. Просто идти.

Когда она вернулась в саклю, он уже был дома.

Стоял спиной к двери, снимая рубаху. Спина у него была широкая, мускулистая, вся в шрамах и синяках. Мышцы перекатывались под загорелой кожей, когда он стягивал ткань через голову. Почти как у Азата.

Но не совсем.

У старшего брата был длинный неровный шрам от когтей медведя на левом плече — он хвастался им, рассказывая, как в пятнадцать лет загнал зверя в ловушку. У Азнаура шрама от медведя не было. Зато под правой лопаткой тянулась ровная белая полоса — след от пули или ножа, зарубцевавшийся, но все еще заметный.

Услышав ее шаги, он обернулся. Его взгляд скользнул по ней. По мокрому от росы подолу юбки, по кувшину в руках. И снова стал отстраненным и безразличным. Словно она была невидимой служанкой.

— Надо топить, — сказала она первой, нарушая тишину. Голос звучал сипло. Горло все еще болело от вчерашних рыданий.

— Топи, — буркнул он, натягивая свежую рубаху из грубого домотканого холста.

Затем прошел к столу, смял в ладони остатки вчерашней лепешки, сунул в рот. Жевал медленно, глядя в окно на хмурое небо

Мадина поставила кувшин, принялась растапливать очаг. Руки дрожали, и огниво постоянно выскальзывало из пальцев. Искры сыпались на сухой хворост, но не разгорались. Она чувствовала его взгляд на своей спине. Оценивающий. Осуждающий.

— Собирайся, — резко сказал. — Надо идти к отцу.

К старику Арсену, который потерял старшего сына и получил в дом младшего его несостоявшуюся вдову.

Мадина кивнула, не оборачиваясь. Огонь наконец разгорелся, языки пламени жадно потянулись к сухому дереву.

Когда она переоделась, выйдя из-за занавески, которая отгораживала ее угол, он уже стоял у двери, готовый к выходу. Прислонившись к косяку, чистил ногти ножом.

Мадина шагнула к двери. Азнаур вдруг резко схватил ее за запястье и прижал к стене.

— Ты знаешь, о чем я думаю каждый раз, когда смотрю на тебя? — голос его сорвался на полушепот. — О том, как Азат умирал. Один. Может, звал на помощь. Может, звал тебя. А ты... — он сжал зубы так сильно, что скулы выступили белыми бугорками. — А ты была с другим мужиком.

— Я не была...

— Заткнись!

— Я хочу тебя убить. — Его рука схватила ее за горло. — Каждый день просыпаюсь и думаю как бы это сделать. Чтобы не быстро. Чтобы ты почувствовала хоть десятую долю того, что чувствовал брат, когда умирал.

Мадина смотрела ему в глаза сквозь слезы, которые непроизвольно потекли. Видела в них ад. Бездну.

— Но не могу, — продолжил он, и рука его медленно опустилась. — Потому что отец запретил. Потому что обычай. Потому что... — он отшатнулся от нее. — Потому что какая-то мерзкая часть меня сомневается.

Первая зацепка

Они шли по аулу в полной тишине. Она — на шаг впереди, он — следом, как конвоир с пленным. Из-за ставен на них смотрели старухи. Все шептались. Мадина глядела прямо перед собой, на грязную тропу, усыпанную камнями, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам.

Дом Арсена был больше их сакли, крепче. Каменный фундамент, крытая черепицей крыша. Дверь открыла свекровь, Патимат. Когда-то она была красивой женщиной. Мадина видела старые фотографии, где молодая Патимат улыбалась, обнимая мужа. Теперь вся гладкость лица ушла, остались только складки горечи вокруг рта и глубокие морщины на лбу.

Она посмотрела на Мадину с безразличием. Как на пустое место.

— Заходи, — буркнула и отвернулась, уходя в глубь дома.

В горнице было темно и душно. В углу, на широкой скамье, покрытой овечьими шкурами, сидел Арсен.

Мадина едва узнала его.

Когда Азат привел ее в дом в первый раз, знакомиться с семьей, Арсен был крепким мужчиной — высоким, с прямой спиной и твердым рукопожатием. Он громко смеялся, хлопал сына по плечу, говорил, что невеста хороша.

Теперь перед ней сидел старик. Спина сгорбилась, плечи ссутулились. Глаза ввалились, щеки осунулись. Он постарел лет на двадцать с тех пор, как они нашли Азата.

— Садитесь, — сказал он хрипло, не поднимая глаз.

Азнаур опустился на скамью напротив отца. Мадина осталась стоять у порога, не зная, имеет ли право сесть.

— Как... жизнь? — спросил Арсен, глядя куда-то мимо них, в дымок очага.

— Нормально, — отрезал Азнаур. — Она будет по хозяйству помогать. Здесь и у нас.

Арсен кивнул, словно каждое движение головы давалось ему с трудом. Потом его мутный взгляд наконец нашел Мадину. Задержался на ее лице. В его глазах что-то дрогнуло — может, память о том, как старший сын смеялся, обнимая эту девушку. Может, просто усталость.

— Азат... — начал он и запнулся, поперхнулся словом. — Азнаур говорит правду. Работай. Молись. Роди ребенка. Забудь, что было.

Он сказал это без надежды, как заученную формулу, в которую сам не верил.

Мадина стояла, сжав кулаки. Внутри нее что-то вскипало, рвалось наружу. Она знала, что должна молчать. Должна принять. Склонить голову и уйти.

Но она не могла.

— Я не предавала его, — вырвалось у нее.

Голос прозвучал тихо, но четко.

Наступила гробовая тишина.

Патимат, стоявшая у печи, замерла, не донеся ложку до рта. Арсен медленно поднял голову, уставился на Мадину удивленными глазами. Азнаур резко обернулся.

В его взгляде вспыхнул тот самый холодный огонь, что горел прошлой ночью.

— Что ты сказала? — спросил он почти шепотом, но в этом шепоте была такая ярость, что Мадина инстинктивно отступила на шаг назад.

— Я не ходила к реке, — продолжала она. — Не встречала никого. Я была у тети Салимат. Весь день. С утра до вечера. Шила свадебное приданое. Она может подтвердить. Спросите ее.

Азнаур поднялся. Он был высоким, широкоплечим, и в тесной горнице казался огромным. Он сделал шаг к ней.

— Тетя Салимат — твоя родня, — сказал он холодно. — Она скажет что угодно, чтобы тебя защитить.

— Но она скажет правду! — Мадина уже не могла остановиться. — Я не встречала никакого приезжего! Кто эти свидетели? Кто видел меня у реки? Пусть скажут мне в лицо!

— Замолчи, — прорычал Азнаур, и его рука метнулась вперед, схватив ее за запястье.

Пальцы сжались как железные тиски. Больно. Мадина вскрикнула, попыталась вырваться, но он держал крепко.

— Пусти, — прошипела она сквозь зубы.

— Ты забываешься, — его лицо было в нескольких сантиметрах от ее лица. — Ты здесь не для того, чтобы требовать. Ты здесь, чтобы искупать вину.

— Какую вину?! — слезы бессилия хлынули из глаз. — Я ничего не сделала! Ничего!

— Хватит! — рявкнул Арсен, и оба замерли.

Старик нехотя поднялся со скамьи, опираясь на трость. Подошел к ним шаркающей походкой. Посмотрел сначала на Азнаура, потом на Мадину.

— Отпусти ее, — сказал он сыну устало.

Азнаур разжал пальцы. Мадина отдернула руку, прижала к груди. На запястье уже наливались красные отметины.

— Ты говоришь, что была у Салимат? — спросил Арсен, глядя на Мадину.

— Да. С утра и до самого вечера.

— А Азат... он знал, где ты?

— Знал. Я сказала ему накануне. Он сам велел мне идти шить, чтобы успеть до свадьбы.

Арсен кивнул. Помолчал. Потом сказал:

— Потом схожу к Салимат. Поговорю с ней. Если она подтвердит...

— Отец, — перебил его Азнаур. — Ты же не веришь...

— Я не знаю, во что верить, — оборвал его Арсен. — Азат мертв. Деньги пропали. Но если есть хоть малейшая вероятность, что мы обвинили невиновную... — он сглотнул. — Я должен знать наверняка.

Азнаур стоял, стиснув зубы. Челюсти ходили ходуном. Он смотрел на отца с такой болью, словно тот предал его.