Кавказ. Жена старшего брата

Оловянное кольцо

Дым от очага застилал низкий потолок сакли, въедаясь в глаза едким серым туманом. Мадина сидела на жесткой кошме, скрестив ноги под тяжелыми складками красного платья. На шее висело оловянное кольцо на тонкой цепочке — символ обручения с мертвым женихом.

Его должны были снять сразу после обряда, когда младший брат возьмет вдову старшего себе в жены, приняв на себя долг перед родом. Но никто не снял. Кольцо болталось на груди, холодное и тяжелое, словно кусок льда. Мадина провела пальцами по гладкой поверхности металла. Оловянное. Самое дешевое. Не серебро. Не золото. Даже в символах ей отказали в ценности.

По обычаю их аула, младший брат должен взять в жены вдову старшего, но она вдовой не была. Не успела ею стать.

И все же ее отдали Азнауру.

Семья Мадины настояла. Ее отец пришёл к отцу Азата на третий день после похорон. Говорил долго, путано. Суть была проста: калым уже выплачен, дочь опозорена слухами, никто другой на ней не женится. Пусть младший брат возьмет ее, как взял бы, будь она законной женой Азата. Пусть хоть так она смоет свой позор.

Старик согласился. Не из милосердия, нет, из долга перед памятью старшего сына. Азат выбрал эту девушку. Значит, она должна остаться в их роду.

За окном сгущались сумерки. Горы проступали черными зубцами на фоне тускнеющего неба. Ветер свистел в щелях стен, принося с собой холодный запах ущелий, где днем еще лежит снег, даже когда в ауле цветут абрикосы.

Она знала, что он придет. Азнаур. Младший брат Азата. Тот, кто теперь носил имя покойного, его винтовку, его землю, его обязанности перед семьей. И вот теперь — его жену.

Но она не была его избранницей. Она была наказанием. Проклятием в красном платье.

Дверь распахнулась с такой силой, что створка ударилась о стену. Ворвался колючий холод.

Он вошел.

Мадина не подняла глаз. Смотрела на собственные руки, сжатые в кулаки на коленях. Слышала, как мужчина тяжело ступает по глиняному полу, как сбрасывает бурку на деревянную лавку у стены. Слышала его усталое дыхание.

Азнаур не смотрел на нее.

Он прошел к столу, достал из-за пояса плоскую фляжку, отпил, запрокинув голову. Кадык дернулся под загорелой кожей. Горло Мадины сжалось в ответ, словно это она глотала обжигающую чачу, а не он.

Тишина в сакле стала давящей. Дым от очага клубился под потолком, отбрасывая на стены дрожащие тени. Мадина чувствовала, как колотится сердце, быстро, панически, глухими ударами о ребра.

— Ложись, — сказал он наконец.

Голос был низкий, грубый. В нем не было ни капли тепла. Ни намека на то, что он обращается к женщине. Он произнес это так, будто приказывал собаке убраться с дороги.

— Спать, — добавил, не поворачиваясь.

Мадина не двинулась с места. Пальцы вцепились в шершавую кошму так сильно, что ногти побелели.

— Азнаур... — имя сорвалось с ее губ негромко, почти на выдохе.

Он резко обернулся.

Впервые за весь этот бесконечный, кошмарный день его глаза встретились с ее глазами. Темные, почти черные — цвета смолы, цвета обугленного дерева. В них не было ни жалости, ни даже презрения. Только жгучая ненависть, которую он, кажется, даже не пытался скрыть.

— Не называй меня так, — сказал он, отчеканивая каждое слово. — Для всех, и для тебя в первую очередь, теперь я — Азат. Понятно?

Мадина кивнула. Говорить не могла. Ком в горле давил, не пуская воздух.

Он подошел ближе. Навис над ней, загораживая собой тусклый свет от очага. Мадина, почувствовала, как от него пахло сладкими, цветочными духами. Духами той, с кем он был до этого. Все в ауле знали про Заиру, молодую вдову владельца кафе. Все шептались, что новобрачный ушел к ней прямо со свадьбы, даже порога дома, не переступив с законной женой.

— Тебе интересно, почему? — спросил он, глядя поверх ее головы, в пустоту. — Почему я ушел к другой в свою же брачную ночь?

Мадина снова кивнула. Слегка заметное движение подбородка.

Азнаур наклонился ниже. Его дыхание, горячее, с горечью табака, обожгло ее щеку.

— Потому что я не могу коснуться того, что принадлежало моему брату, — прошипел он, и в голосе его прорезалась первая живая эмоция. Боль, острая, как открытая рана. — Потому что он гниет в земле из-за тебя. Из-за твоей прогулки к реке, куда тебя позвал какой-то приезжий гад. Из-за твоего предательства.

— Я... я никуда не ходила, — голос ее сорвался на полушепоте. — Никто меня не звал. Я провела у тети Салимат весь день, шила приданое...

— Не ври! — его ладонь со всей силы ударила по грубой деревянной стене рядом с ее головой.

Мадина вздрогнула всем телом, инстинктивно подавшись назад, прижавшись спиной к шершавой стене.

— Свидетели были, — продолжал он, нависая над ней. Лицо его исказилось, и она увидела живого человека — человека, которого разрывает на части изнутри. — Тебя видели рядом с ним у реки. Он ушел с деньгами отца в тот же вечер, а наутро нашли Азата с разбитой головой в ущелье. Ты открыла ему дверь. Ты…

— Нет, — прошептала она. — Нет, это неправда...

Слова застревали в горле. Она хотела кричать, объяснять, требовать, чтобы он выслушал, но из груди вырывались только жалкие обрывки звуков.

Тень на пороге

Утро ворвалось в саклю серым светом, просачиваясь сквозь щели в ставнях. Мадина не спала. Она провела ночь на жестком топчане, натянув на себя тонкое одеяло, которое не спасало от холода, въедавшегося в кости. Глаза горели от недосыпа, в висках стучала тупая боль, но она не могла заснуть. Каждый раз, когда смыкались веки, перед ней вставало лицо Азнаура — жесткое и ненавидящее.

И его слова. "Ты открыла ему дверь".

Она села на топчане, обхватив колени руками. Тело затекло, ноги одеревенели. В ушах все еще звенела щеколда — звук, которым он запер ее вчера, уходя к Заире.

Мадина заставила себя встать. Босые ноги коснулись холодного глиняного пола, и по телу пробежала дрожь. Она медленно прошлась по сакле, словно изучая клетку, в которую ее посадили.

Одна комната. Низкий потолок, почерневший от дыма. Очаг в углу, заваленный старой золой и недогоревшими головешками. Неприбранная постель Азнаура — широкий топчан, застеленный овечьей шкурой, которая источала тяжелый, мужской запах. Его вещи: сапоги у порога, кинжал в потертых кожаных ножнах, кисет с табаком на столе. Все это пахло им. Чужим. Враждебным.

На столе валялись остатки вчерашней свадьбы: горсть грецких орехов, кусок овечьего сыра, жесткая лепешка. Все сметено в кучу, словно после пира зверей. На полу под столом лежала пустая фляжка из-под чачи.

Мадина взяла глиняный кувшин, тяжелый и неудобный, и вышла за водой.

Утренний воздух обжег легкие, как лезвие ножа. Она замерла на пороге, щурясь от яркого света. Аул просыпался неохотно. Из труб дальних домов тянулись тонкие дымки. Где-то вдали блеял баран. Петух надрывно кричал, возвещая новый день.

Мадина спустилась по узкой тропинке к колодцу. Движения ее были механическими. Опустить ведро. Вытащить. Перелить в кувшин. Не думать. Не чувствовать.

У колодца стоял старик — один из родственников Азнаура. Он кивнул ей, но не поздравил с замужеством. Не сказал ни слова. Его пустой и отстраненный взгляд скользнул по ней пустой, словно она была призраком.

Она не была признанной женой. Она была обузой. Пятном на чести рода, которое пытались смыть старым обычаем — отдав младшему брату то, что принадлежало старшему.

Мадина подхватила кувшин и поспешила обратно, чувствуя на себе тяжесть чужих взглядов. Женщины у соседних домов останавливались, шептались, прикрывая рты ладонями. Она слышала обрывки слов:

— ...позор... — ...бедный Азнаур, взял на себя... — ...такая тихая была, а вон что натворила... с городским шашни крутила за спиной жениха.

Мадина сжала зубы так сильно, что скулы заболели. Не оборачиваться. Не отвечать. Просто идти.

Когда она вернулась в саклю, он уже был дома.

Стоял спиной к двери, снимая рубаху. Спина у него была широкая, мускулистая, вся в шрамах и синяках. Мышцы перекатывались под загорелой кожей, когда он стягивал ткань через голову. Почти как у Азата.

Но не совсем.

У старшего брата был длинный неровный шрам от когтей медведя на левом плече — он хвастался им, рассказывая, как в пятнадцать лет загнал зверя в ловушку. У Азнаура шрама от медведя не было. Зато под правой лопаткой тянулась ровная белая полоса — след от пули или ножа, зарубцевавшийся, но все еще заметный.

Услышав ее шаги, он обернулся. Его взгляд скользнул по ней. По мокрому от росы подолу юбки, по кувшину в руках. И снова стал отстраненным и безразличным. Словно она была невидимой служанкой.

— Надо топить, — сказала она первой, нарушая тишину. Голос звучал сипло. Горло все еще болело от вчерашних рыданий.

— Топи, — буркнул он, натягивая свежую рубаху из грубого домотканого холста.

Затем прошел к столу, смял в ладони остатки вчерашней лепешки, сунул в рот. Жевал медленно, глядя в окно на хмурое небо

Мадина поставила кувшин, принялась растапливать очаг. Руки дрожали, и огниво постоянно выскальзывало из пальцев. Искры сыпались на сухой хворост, но не разгорались. Она чувствовала его взгляд на своей спине. Оценивающий. Осуждающий.

— Собирайся, — резко сказал. — Надо идти к отцу.

К старику Арсену, который потерял старшего сына и получил в дом младшего его несостоявшуюся вдову.

Мадина кивнула, не оборачиваясь. Огонь наконец разгорелся, языки пламени жадно потянулись к сухому дереву.

Когда она переоделась, выйдя из-за занавески, которая отгораживала ее угол, он уже стоял у двери, готовый к выходу. Прислонившись к косяку, чистил ногти ножом.

Мадина шагнула к двери. Азнаур вдруг резко схватил ее за запястье и прижал к стене.

— Ты знаешь, о чем я думаю каждый раз, когда смотрю на тебя? — голос его сорвался на полушепот. — О том, как Азат умирал. Один. Может, звал на помощь. Может, звал тебя. А ты... — он сжал зубы так сильно, что скулы выступили белыми бугорками. — А ты была с другим мужиком.

— Я не была...

— Заткнись!

— Я хочу тебя убить. — Его рука схватила ее за горло. — Каждый день просыпаюсь и думаю как бы это сделать. Чтобы не быстро. Чтобы ты почувствовала хоть десятую долю того, что чувствовал брат, когда умирал.

Мадина смотрела ему в глаза сквозь слезы, которые непроизвольно потекли. Видела в них ад. Бездну.

— Но не могу, — продолжил он, и рука его медленно опустилась. — Потому что отец запретил. Потому что обычай. Потому что... — он отшатнулся от нее. — Потому что какая-то мерзкая часть меня сомневается.

Первая зацепка

Они шли по аулу в полной тишине. Она — на шаг впереди, он — следом, как конвоир с пленным. Из-за ставен на них смотрели старухи. Все шептались. Мадина глядела прямо перед собой, на грязную тропу, усыпанную камнями, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам.

Дом Арсена был больше их сакли, крепче. Каменный фундамент, крытая черепицей крыша. Дверь открыла свекровь, Патимат. Когда-то она была красивой женщиной. Мадина видела старые фотографии, где молодая Патимат улыбалась, обнимая мужа. Теперь вся гладкость лица ушла, остались только складки горечи вокруг рта и глубокие морщины на лбу.

Она посмотрела на Мадину с безразличием. Как на пустое место.

— Заходи, — буркнула и отвернулась, уходя в глубь дома.

В горнице было темно и душно. В углу, на широкой скамье, покрытой овечьими шкурами, сидел Арсен.

Мадина едва узнала его.

Когда Азат привел ее в дом в первый раз, знакомиться с семьей, Арсен был крепким мужчиной — высоким, с прямой спиной и твердым рукопожатием. Он громко смеялся, хлопал сына по плечу, говорил, что невеста хороша.

Теперь перед ней сидел старик. Спина сгорбилась, плечи ссутулились. Глаза ввалились, щеки осунулись. Он постарел лет на двадцать с тех пор, как они нашли Азата.

— Садитесь, — сказал он хрипло, не поднимая глаз.

Азнаур опустился на скамью напротив отца. Мадина осталась стоять у порога, не зная, имеет ли право сесть.

— Как... жизнь? — спросил Арсен, глядя куда-то мимо них, в дымок очага.

— Нормально, — отрезал Азнаур. — Она будет по хозяйству помогать. Здесь и у нас.

Арсен кивнул, словно каждое движение головы давалось ему с трудом. Потом его мутный взгляд наконец нашел Мадину. Задержался на ее лице. В его глазах что-то дрогнуло — может, память о том, как старший сын смеялся, обнимая эту девушку. Может, просто усталость.

— Азат... — начал он и запнулся, поперхнулся словом. — Азнаур говорит правду. Работай. Молись. Роди ребенка. Забудь, что было.

Он сказал это без надежды, как заученную формулу, в которую сам не верил.

Мадина стояла, сжав кулаки. Внутри нее что-то вскипало, рвалось наружу. Она знала, что должна молчать. Должна принять. Склонить голову и уйти.

Но она не могла.

— Я не предавала его, — вырвалось у нее.

Голос прозвучал тихо, но четко.

Наступила гробовая тишина.

Патимат, стоявшая у печи, замерла, не донеся ложку до рта. Арсен медленно поднял голову, уставился на Мадину удивленными глазами. Азнаур резко обернулся.

В его взгляде вспыхнул тот самый холодный огонь, что горел прошлой ночью.

— Что ты сказала? — спросил он почти шепотом, но в этом шепоте была такая ярость, что Мадина инстинктивно отступила на шаг назад.

— Я не ходила к реке, — продолжала она. — Не встречала никого. Я была у тети Салимат. Весь день. С утра до вечера. Шила свадебное приданое. Она может подтвердить. Спросите ее.

Азнаур поднялся. Он был высоким, широкоплечим, и в тесной горнице казался огромным. Он сделал шаг к ней.

— Тетя Салимат — твоя родня, — сказал он холодно. — Она скажет что угодно, чтобы тебя защитить.

— Но она скажет правду! — Мадина уже не могла остановиться. — Я не встречала никакого приезжего! Кто эти свидетели? Кто видел меня у реки? Пусть скажут мне в лицо!

— Замолчи, — прорычал Азнаур, и его рука метнулась вперед, схватив ее за запястье.

Пальцы сжались как железные тиски. Больно. Мадина вскрикнула, попыталась вырваться, но он держал крепко.

— Пусти, — прошипела она сквозь зубы.

— Ты забываешься, — его лицо было в нескольких сантиметрах от ее лица. — Ты здесь не для того, чтобы требовать. Ты здесь, чтобы искупать вину.

— Какую вину?! — слезы бессилия хлынули из глаз. — Я ничего не сделала! Ничего!

— Хватит! — рявкнул Арсен, и оба замерли.

Старик нехотя поднялся со скамьи, опираясь на трость. Подошел к ним шаркающей походкой. Посмотрел сначала на Азнаура, потом на Мадину.

— Отпусти ее, — сказал он сыну устало.

Азнаур разжал пальцы. Мадина отдернула руку, прижала к груди. На запястье уже наливались красные отметины.

— Ты говоришь, что была у Салимат? — спросил Арсен, глядя на Мадину.

— Да. С утра и до самого вечера.

— А Азат... он знал, где ты?

— Знал. Я сказала ему накануне. Он сам велел мне идти шить, чтобы успеть до свадьбы.

Арсен кивнул. Помолчал. Потом сказал:

— Потом схожу к Салимат. Поговорю с ней. Если она подтвердит...

— Отец, — перебил его Азнаур. — Ты же не веришь...

— Я не знаю, во что верить, — оборвал его Арсен. — Азат мертв. Деньги пропали. Но если есть хоть малейшая вероятность, что мы обвинили невиновную... — он сглотнул. — Я должен знать наверняка.

Дни ожидания

Дни тянулись медленно. Мадина просыпалась с рассветом, когда первые серые проблески света едва пробивались сквозь щели в ставнях. Топчан Азнаура за занавеской был пуст. Холодный, не примятый. Он не ночевал дома.

Она поднималась, кутаясь в шаль — в сакле было холодно, очаг за ночь гас. Босые ноги ступали по ледяному глиняному полу, и от каждого шага по телу пробегала дрожь. Она растапливала очаг — раздувала угли, подкладывала щепки, пока не разгорался огонь.

Ставила воду греться в котелке. Месила тесто для лепешек, которые Азнаур все равно не будет есть. Руки двигались сами собой, механически. Подметала пол, хотя он и так был чистым. Таскала воду из колодца, ведро за ведром, пока плечи не начинали болеть от тяжести. Стирала белье в ледяной воде.

Руки покраснели, кожа потрескалась. Спина ныла от постоянных наклонов. Но она не останавливалась. Работала до изнеможения, до тех пор, пока тело не отказывалось повиноваться.

Работа помогала не думать. Не считать дни. Не сойти с ума от ожидания.

Арсен все еще не сходил к тете Салимат.

Каждое утро Мадина просыпалась с надеждой. Сегодня он придет и скажет, что поговорил с теткой. Что та подтвердила, что она говорила правду.

Но дни шли один за другим — серые, одинаковые, пустые. Арсен молчал.

А Азнаур...

Азнаур демонстрировал свою ненависть с методичностью палача.

В день после визита к отцу он вернулся поздно вечером, когда в окнах уже горели огни, а аул затихал, готовясь ко сну.

Мадина сидела у очага, склонившись над его старой рубахой. Штопала дыру на локте мелкими, аккуратными стежками. Нитка то и дело путалась, выскальзывала из иглы. Она услышала шаги у калитки и подняла голову.

Дверь распахнулась. Азнаур вошел, не глядя в ее сторону. Даже не повернул голову. Прошел мимо, словно ее не существовало. Остановился у стола.

Мадина смотрела на его широкую спину, на то, как напряглись плечи.

Ужин стоял на столе. Свежие лепешки. Тушеная баранина с луком и морковью. Пиала с холодным молоком.

Он смотрел на еду долго. Мадина видела, как его кулаки сжались, как дрогнули пальцы. Потом он развернулся и вышел, не сказав ни слова.

Мадина осталась сидеть, сжимая в руках рубаху. Слышала, как он пошел к соседям. Через полчаса вернулся что-то жуя. Губы блестели от жира. Он вытер их тыльной стороной ладони.

— Стряпню свою со стола убери, — бросил, не глядя на нее. — Скотине отдай.

Она сжала ткань в руках так сильно, что игла впилась в палец. Капля крови выступила на коже, растеклась темным пятном по белой ткани.

— Я готовила для тебя, — произнесла, не поднимая глаз.

— Я не ем из рук убийцы.

Он прошел к своему топчану за занавеской. Лег, развернувшись к стене.

Мадина глядела на кровь на ткани. Потом встала. Подошла к столу. Собрала лепешки, баранину. Все, что готовила несколько часов.

Вынесла во двор. Там, в темноте, собаки уже крутились у ее ног, почуяв запах. Она высыпала им еду и смотрела, как они жадно рвут мясо, огрызаясь друг на друга.

Вернулась в саклю. Закрыла дверь. Легла на свой топчан, натянув одеяло до подбородка.

Лежала в темноте, слушая его дыхание за занавеской. Он не спал. Она знала это. Дыхание было неровным и прерывистым. Он лежал и ненавидел ее каждой клеткой своего тела, каждым вдохом.

И Мадина лежала, глядя в темноту, чувствуя, как эта ненависть заполняет саклю, вытесняет воздух, душит.

На следующий день она проснулась раньше обычного. Решила, приготовит что-то особенное, что любили в их семье. Может быть, это смягчит его.

Хинкали. Те самые, с говядиной и зеленью.

Патимат учила ее лепить их, когда все еще было хорошо. Показывала, как раскатывать тесто — тонко, почти прозрачно. Как класть начинку — щедро, не жалея. Как защипывать края.

— Смотри, девочка, — говорила она, — хинкали — это не просто еда. Это любовь, вложенная в каждую деталь. Азат их обожает. Ты будешь готовить ему, и он будет счастлив.

Мадина работала весь день. Руки разболелись от постоянного замеса. Тесто должно быть упругим, эластичным. Спина ныла от наклонов над столом. Пальцы устали от защипывания. Каждый хинкали требовал точности и терпения.

К вечеру на столе стояла полная миска. Хинкали лежали горкой, дымились, источая мясной аромат. Идеальные. Такие, какими их учила делать Патимат.

Мадина смотрела на них, и в груди встрепенулась надежда. Робкая, почти детская.

Азнаур вошел, когда солнце уже садилось за горы, окрашивая небо в багровый цвет. Он остановился на пороге, принюхался. Лицо его на мгновение изменилось. Глаза расширились, в них мелькнуло что-то. Узнавание? Память? Боль?

Мадина увидела это. Увидела, как он вспомнил. Как на секунду вернулся в прошлое, где Азат сидел за столом, смеялся и уплетал хинкали.

Азнаур подошел к столу. Посмотрел на миску. Рука его дрогнула, потянулась было к еде...

Потом он поднял миску и высыпал все содержимое в помойное ведро. Хинкали полетели вниз, смешиваясь с очистками и мусором.

Трещина

Когда стемнело, Мадина зажгла лучину. Тонкий язычок пламени заплясал в темноте, отбрасывая дрожащие тени на стены. Она принялась готовить ужин, хотя не знала, вернется ли он сегодня вообще.

Вареная фасоль с луком — та, что осталась с утра. Свежие лепешки, еще теплые, пахнущие очагом. Кусок овечьего сыра, завернутый в чистую тряпицу. Ничего особенного. Простая еда. Но она накрыла стол. На всякий случай.

Может быть, сегодня он поест. Может быть.

Азнаур вернулся, когда луна уже поднялась над горами. Мадина услышала шаги за дверью и замерла.

Дверь распахнулась. Он вошел, еле передвигая ноги. Соседка днем шептала Мадине, что он ушел с Рустамом в горы — перегонять отару на зимние пастбища. Работа тяжелая, выматывающая. Мужчины возвращались оттуда измученными. Но Азнаур выбрал именно ее. Лучше гнать овец по каменистым склонам, чем провести лишний час в одной сакле с женой.

Лицо его было серым от усталости. Он молча сбросил бурку. Сел на порог, стянул сапоги. Пальцы двигались медленно, словно каждое движение давалось с трудом. Потом поднялся. Прошел к столу. Остановился, глядя на накрытый стол.

Мадина стояла у очага, не дыша. Видела, как напряглись его плечи. Как сжались челюсти. Несколько секунд он стоял неподвижно. Колебался. Затем медленно опустился на скамью. Взял лепешку. Надломил. Отправил кусок в рот.

Мадина выдохнула. Отвернулась к очагу, чтобы он не видел ее лица.

Он ел. Впервые ел ее еду.

— Отец пойдет к твоей тете завтра, — сказал он наконец, не поднимая глаз от тарелки.

— Знаю.

— Если она скажет, что тебя не было у нее...

— Она скажет правду, — перебила Мадина. — Я была там. Весь день.

Он поднял на нее глаза. Тяжелый, изучающий взгляд.

— Ты очень уверена.

— Потому что это правда.

Азнаур зло усмехнулся.

— Правда. Все вокруг лгут, одна ты честная.

— Я не говорю, что все лгут, — она встретила его взгляд, не отводя глаз. — Я говорю, что кто-то солгал обо мне. И я хочу знать — кто.

— Свидетели были, — повторил он упрямо. — Два человека видели тебя у реки с незнакомцем.

— Кто эти люди? Назови их имена. Пусть придут сюда и скажут мне в лицо, что видели меня там.

Азнаур замолчал. Челюсти его сжались.

— Не знаю, кто именно, — признал он нехотя. — Отец не говорил. Сказал только, что свидетели надежные.

— Надежные, — повторила Мадина с горечью. — Но ты не знаешь, кто они. Не видел их. Не слышал из их уст обвинения. Просто поверил.

— Я поверил отцу! — рявкнул он, ударив кулаком по столу. Миска подпрыгнула, расплескав остатки фасоли. — Ты понимаешь? Мой отец не стал бы клеветать. Он не стал бы губить невиновную.

— Но что, если ему солгали? — Мадина встала с топчана, сделала шаг к нему. — Что если эти надежные свидетели сами что-то скрывают?

Азнаур смотрел на нее с таким выражением, словно она говорила на чужом языке. Он качнул головой.

— Зачем? Зачем кому-то нужно клеветать на тебя?

— Не знаю. Но я буду искать ответ. Пока не найду.

Он встал резко, опрокинув скамью. Подошел к ней вплотную.

— Ты ничего не будешь искать, — процедил сквозь зубы. — Ты будешь сидеть здесь, работать и молчать. Понятно?

— Нет, — выдохнула она. — Не понятно.

На секунду в его глазах проскочило удивление. Он не ожидал, что она посмеет возразить.

— Что ты сказала?

— Я сказала — нет. Не буду молчать. Азат был моим женихом. Он нравился мне. И я не позволю, чтобы его смерть осталась неотомщенной, а я — опозоренной ложью.

Мгновение он молчал. Потом грубо схватил ее за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза.

— Нравился тебе? — переспросил. — Правда? Тогда где ты была, когда он умирал? Где ты была, когда его сбрасывали в ущелье? Где, Мадина?

— Я была у тети Салимат! — крикнула она, словно хотела докричаться до него. — Я шила приданое! Готовилась стать его женой! Я не знала, что кто-то придет и убьет его! Не знала!

Он отпустил ее, оттолкнув. Мадина пошатнулась, но устояла на ногах. Азнаур отвернулся, прошел к окну, уперся ладонями в подоконник.

— Если бы ты была с ним... — начал он. — Если бы ты пошла встретить его. Может быть, он был бы жив. Может быть, убийца не решился бы напасть, если бы ты была рядом.

Мадина замерла. Это обвинение было хуже всех остальных. Потому что в нем была доля правды.

Она действительно хотела пойти встретить Азата в тот вечер. Но тетя Салимат попросила доделать вышивку на рубашке.

Если бы она ушла пораньше... Если бы пошла к дороге...

— Ты прав, — прошептала она. — Может быть, если бы я была там, все было бы иначе. Но я не знала. Не могла знать.

Он обернулся. Посмотрел на нее долгим взглядом, в котором боль смешалась с отчаянием.

Подтверждение

Арсен не спал всю ночь.

Лежал на широком топчане, смотрел в темноту. Патимат прерывисто дышала. Тоже не спала. Просто делала вид.

С тех пор как похоронили Азата, они почти не разговаривали. Каждый замкнулся в своем горе, как в панцире. Патимат плакала по ночам, зажав лицо в подушку, чтобы он не слышал. А он лежал рядом и не находил слов утешения.

Но сейчас он думал о Мадине.

О том, как она стояла в его доме. Дрожащая, бледная, но упрямая. Требовала проверить ее слова. Клялась, что провела весь день у Салимат.

Арсен видел много лжецов в своей жизни. Знал, как они отводят глаза, дергаются, путаются в словах. Мадина смотрела прямо. Голос не дрожал.

Либо правда.

Либо очень хорошая лгунья.

Он должен был узнать.

Когда за окном начало светать, Арсен поднялся. Умылся холодной водой из кувшина, натянул чистую рубаху, накинул бурку.

— Куда? — спросила Патимат глухо, не оборачиваясь.

— К Салимат. Проверить слова Мадины.

— Зачем? — В голосе жены прозвучала усталость. — Все уже решено. Зачем ворошить?

— Потому что если мы ошиблись... — Арсен застегнул ворот. — Если обвинили невиновную, я должен знать.

Патимат наконец повернулась. Посмотрела на него опухшими глазами.

— А если она невиновна, что это изменит? Азата это не вернет.

— Не вернет, — согласился Арсен. — Но мы хотя бы перестанем ее винить.

Он вышел из дома.

Аул еще спал. Только собаки подняли головы, проводили его равнодушными взглядами. Где-то далеко прокричал петух.

Арсен шел, обдумывая, как начать разговор. Салимат знала его с детства. Она из тех старых женщин, что видят насквозь любую ложь. Если Мадина врет, она не станет ее покрывать. Скажет правду, какой бы горькой та ни была.

Дом Салимат стоял на окраине аула, у самого края склона. Небольшая сакля из серого камня, с покосившейся калиткой и аккуратным огородом, где даже зимой что-то зеленело.

Арсен постучал.

Дверь открылась почти сразу. Салимат стояла на пороге, вытирая руки о передник. Маленькая, худая старуха с острыми темными глазами.

Увидев Арсена, она вздрогнула. Лицо стало настороженным.

— Арсен? Что случилось? Так рано...

— Нужно поговорить, Салимат, — он снял шапку, помял её в руках. — О Мадине.

Она кивнула, потом отступила, пропуская его.

Внутри было тепло и пахло свежим хлебом. Салимат уже успела затопить очаг, испечь лепешки. На столе стояла миска с творогом, кувшин с молоком.

— Садись, — она указала на скамью. — Чай будешь?

— Буду.

Арсен сел, положив шапку на колени. Салимат налила ему чай в старую, потрескавшуюся пиалу. Придвинула.

— Пей.

Он взял пиалу, но не пил. Смотрел на темную жидкость, собираясь с мыслями.

Салимат ждала молча. Она всегда умела ждать.

— Салимат, — наконец начал он, — ты помнишь день перед смертью Азата?

— Конечно помню. Как мне забыть такое?

— Мадина говорит, что провела тот день у тебя. Шила приданое. — Он поднял глаза, посмотрел ей прямо в лицо. — Это правда?

Салимат не отвела взгляда. Смотрела уверенно.

— Правда, Арсен. Она пришла с утра, когда солнце только поднялось. Мы вместе сели за шитье. Вышивали рубашку для Азата — ту самую, что он хотел надеть на свадьбу. Она ушла только к вечеру, когда уже начало темнеть.

— Ты уверена? Может, она выходила? Ненадолго? По делам?

— Нет, — твердо сказала Салимат. — Она была со мной весь день, Арсен. Я даже обед готовила при ней. Мы ели вместе, за этим самым столом. Говорили о свадьбе, о будущем. Она была такой счастливой... — голос ее дрогнул. — Так счастлива, что выходит за Азата. Все время улыбалась, когда вышивала его инициалы. Говорила, что хочет, чтобы он был самым красивым женихом в ауле.

Она замолчала, вытерла глаза краем платка.

— А потом... потом все это случилось. И ее обвинили. И я не понимала. Как могли? Она же была здесь, со мной!

Арсен молчал. В голове гудело. Значит, Мадина говорила правду. Она не могла быть на том месте. Не могла встречаться с каким-то приезжим. Не могла предать Азата.

— Почему ты молчала? — спросил он хрипло. — Почему не сказала раньше?

Салимат опустила глаза.

— Меня никто не спрашивал, Арсен. Когда нашли тело Азата, когда пошли слухи, никто ко мне не пришел. Я потом пыталась... Хотела сказать старейшинам. Но все твердили, что дело ясное. Что кто-то видел Мадину с приезжим. Что мое свидетельство ничего не изменит, может, я просто покрываю племянницу.

— Племянницу?

— Дочь моей двоюродной сестры, — пояснила Салимат. — Мы в родстве, дальнем. Может, поэтому мне и не поверили.

Честный разговор

Азнаур шел к своей сакле. В груди клокотали стыд и вина, от которых не было спасения, и злость, направленная не на Мадину, как раньше, а только на себя. Все эти чувства смешались в один удушливый ком, который застрял где-то между горлом и грудью, не давая дышать свободно.

Он остановился у покосившейся калитки, которую все собирался починить, да руки не доходили. Посмотрел на саклю, стоящую перед ним. Серые каменные стены, почерневшие от времени и дождей. Покосившаяся дверь с облупившейся краской. Узкое окошко, из которого едва пробивался тусклый свет очага. Крыша, на которой кое-где не хватало черепицы. Двор, заросший бурьяном.

Дом его прабабки. Старый, в котором уже лет десять никто не жил. Он взял его специально. Когда отец сказал, что нужно жениться на Мадине по обычаю, Азнаур мог выбрать любое жилье. Мог попросить помощи у родни, построить новую саклю, как положено жениху. По традиции их аула жених перед свадьбой должен был возвести дом для своей будущей семьи. Крепкий, добротный, с новой крышей и свежевыбеленными стенами. Показать, что он способен содержать жену и детей, что у него есть руки и голова.

Азат строил такой дом. Почти закончил, еще немного, и успел бы как раз к свадьбе. Новая просторная сакля на краю аула, с видом на горы. С печкой, которую он сложил сам, с ровным полом из хорошего камня, с крепкими дверями и большими окнами. Он хотел, чтобы Мадина жила в лучшем доме в ауле. Работал на стройке каждый день, даже когда болела спина, даже когда руки кровоточили от тяжелой работы.

Тот дом сейчас стоял пустой. Недостроенный. Никто не решался туда зайти. А Азнаур выбрал эту развалюху. Холодная, сырая, с трещинами в стенах, сквозь которые свистел ветер. С покосившимся очагом, который сильно дымил.

Сделал это нарочно.

Чтобы она жила здесь. В этой норе. В этом холоде и запустении. Без электричества. Хотя в ауле давно уже были провода и лампочки, но в этот старый дом их так и не протянули. Чтобы по вечерам сидела в полутьме у керосиновой лампы или при свете очага. Чтобы мучилась. Чтобы каждый день, просыпаясь, видела облупленные стены и вспоминала, в каком доме должна была жить. В каком доме жила бы, если бы...

Еще одна месть. Еще один способ причинить ей боль.

Его дом. Их дом, если называть вещи своими именами.

Тюрьма для нее, если быть честным до конца.

Азнаур толкнул дверь и переступил порог.

Мадина сидела у очага на низкой скамеечке, склонившись над каким-то шитьем. Когда дверь скрипнула, она подняла голову, и он увидел, что в руках у нее его рубашка. Та самая, синяя в мелкую клетку, которую он порвал вчера, зацепившись за гвоздь в сарае. Она чинила ее, хотя он этого не просил. Просто взяла и починила, потому что так положено жене — следить за одеждой мужа, даже если этот муж относится к ней хуже, чем к последней собаке.

Услышав шаги, она замерла. Взгляд ее метнулся к нему, и в темных глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу.

Азнаур вошел в саклю и закрыл за собой дверь, стараясь делать это без грубости. Молчал несколько долгих секунд, не зная, как начать разговор. Что вообще говорить в таких случаях? Извиниться? Но какие слова могут загладить то, что он творил все эти недели? Объяснить? Но какое объяснение оправдает его жестокость по отношению к невиновной?

В голове крутились десятки фраз, но все они казались жалкими и недостаточными.

Наконец он просто выдохнул и сказал первое, что пришло в голову:

— Отец был у Салимат.

Мадина молча кивнула, опуская руки с шитьем на колени. Она ждала, что он скажет дальше.

— Она подтвердила, — продолжил Азнаур, глядя ей прямо в лицо. — Ты была у нее в тот день. Весь день. С самого утра и до вечера.

Мадина слушала, и казалось, что даже не дышала. Грудь ее замерла, губы приоткрылись, но ни звука не вылетело. Только смотрела на него глазами, в которых разгоралась какая-то надежда.

— Значит, мы ошиблись, — он сделал шаг вперед, чувствуя, как что-то внутри разламывается пополам. — Я ошибся. Ты не виновата ни в чем. Тебя оклеветали. Кто-то нарочно направил подозрения на тебя, и я поверил. Просто взял и поверил в худшее.

Еще один шаг. Теперь он стоял у стола, всего в нескольких шагах от нее. Видел, как по ее лицу скользнула тень облегчения, как губы дрогнули, но она все еще молчала.

А дальше была самая тяжелая часть. Та, из-за которой он всю дорогу сюда подбирал слова и все равно не нашел правильных.

— Скажу тебе честно, — он сглотнул, чувствуя, как пересыхает во рту. — Я женился на тебе не по обычаю. Не из долга перед братом, как все думают. Я женился на тебе, чтобы отомстить.

Азнаур заставил себя не отводить взгляд, хотя каждая клеточка тела требовала спрятаться от того выражения, что появилось на ее лице.

— Хотел сделать тебе больно, — продолжил он. — Каждый божий день. Хотел, чтобы ты страдала так же сильно, как, я думал, страдал Азат перед смертью. Как страдал я сам, потеряв брата.

Он посмотрел на руки девушки. Они дрожали.

— Я даже убить тебя хотел, — признался Азнаур, и это было, наверное, самым страшным признанием из всех. — Сразу после похорон. Напился до беспамятства, схватил нож и пошел к тебе. Отец еле успел остановить. Запер меня в сарае, пока я не пришел в себя.

Суп из крапивы

Следующие несколько дней были какими-то странными. Азнаур перестал быть грубым с ней. Это было заметно сразу, с первого же утра после их разговора. Он больше не бросал в ее сторону злых, полных ненависти взглядов. Не цедил сквозь зубы колкости, от которых хотелось съежиться и спрятаться. Не хлопал дверью так, чтобы стены дрожали.

Приходил домой к обеду, садился за стол и молча ел то, что она готовила. Неважно, был ли это простой суп или мясо с овощами. Азнаур ел все без разбора, не жалуясь, не комментируя, не морщась.

Когда заканчивал, благодарил коротким "спасибо" или просто кивком головы. И в этих скупых, почти формальных знаках внимания читалось что-то новое, чего раньше не было никогда. Уважение. Или просто базовая человечность, о которой он наконец вспомнил.

Но при всем этом он избегал Мадину. Избегал настойчиво, упорно, словно она была чем-то опасным, к чему нельзя приближаться слишком близко. Если она входила в комнату, где он находился, Азнаур почти сразу находил причину выйти. Вспоминал, что нужно проверить стада, или починить ту самую покосившуюся калитку, которую он все обещал исправить, или сходить к соседу за инструментом.

Если она подходила к очагу, чтобы помешать в котелке варево или подбросить в огонь сухих веток, он молча отходил к окну и стоял там, пока она не заканчивала свои дела и не отходила. Не смотрел ей в глаза. Всегда отводил взгляд в сторону, изучал что-то на стене или на полу, находил вдруг очень интересным узор на собственных ладонях.

И по ночам он уходил из дома. К Заире. Как и раньше. Ничего в этом не изменилось. Мадина слышала, как скрипела дверь, когда он выходил. Это случалось поздно вечером, обычно уже после того, как они оба ложились спать. Он на свой топчан у дальней стены, она на свой.

Лежали в темноте, делая вид, что спят, хотя оба прекрасно знали, что другой не спит тоже. Просто лежали и ждали. А потом дверь тихо скрипела, и его шаги удалялись по тропе. И Мадина лежала после этого с открытыми глазами, глядя в темноту потолка, слушая, как ветер воет в щелях стен.

Под утро он возвращался. Всегда так же — тихо, крадучись. Дверь открывалась почти беззвучно, только поскрипывание старых петель выдавало его появление. Он проходил к своему топчану, стараясь не шуметь. Осторожно снимал сапоги, чтобы они не стукнули о пол, ложился, отворачиваясь лицом к стене. Дышал глубоко, пытаясь изобразить сон, хотя Мадина знала, что он не спит еще долго. Лежит и смотрит в стену, думая о чем-то своем.

Она каждый раз делала вид, что спит. Это стало своего рода молчаливой договоренностью между ними. Мадина лежала совершенно неподвижно. Слушала его дыхание, которое постепенно выравнивалось и замедлялось. Слушала, как он ворочается на топчане, пытаясь устроиться поудобнее.

Иногда от него пахло табаком. Иногда — чачей, если он пил. А иногда — той самой приторной цветочной парфюмерией, которую так любила носить Заира. Сладкий, навязчивый запах, от которого хотелось зажать нос. И это было хуже всего. Мадина лежала, вдыхая женский запах, принесенный с чужого ложа, и чувствовала, как ярость разливается внутри по венам.

Он извинился перед ней. Пообещал больше не быть жестоким, не унижать, не грубить. Но ничего не изменилось по-настоящему. Он все так же уходил каждую ночь к другой женщине. Проводил там время, которое должен был проводить дома, с женой. Возвращался под утро, пропахший ее духами.

А Мадина все так же оставалась одна. В холодной, сырой сакле. С пустым очагом в груди, который никакими дровами не растопить.

***

Мадина решила приготовить суп из крапивы. Она любила это блюдо. Не потому, что оно было особенно вкусным или сытным. Хотя, если добавить мяса, лука и соли, получалось неплохо. Любила потому, что суп напоминал ей о бабушке. Та часто готовила его, когда Мадина была маленькой. Особенно весной, когда молодая крапива только-только начинала пробиваться у ручья, нежная и сочная.

Бабушка брала ее за руку, и они шли вдвоем собирать зелень. Мадина несла корзинку, чувствуя себя взрослой помощницей. Бабушка учила ее, как правильно срезать стебли, чтобы не обжечься, как выбирать самые молодые побеги, как промывать листья в холодной воде.

А потом они возвращались домой, и бабушка колдовала у очага, напевая что-то тихонько под нос, а Мадина сидела рядом на маленькой скамеечке и смотрела, как ловко морщинистые руки режут, перемешивают, добавляют специи.

— Крапива — она злая снаружи, но добрая внутри, — говорила бабушка, помешивая суп деревянной ложкой. — Жжется, кусается, а в животе — лечит и греет. Запомни, внученька, не все то плохо, что колется.

Мадина тогда кивала, не очень понимая, о чем речь. Просто любила слушать бабушкин голос и нюхать аромат, который поднимался от котелка.

Теперь бабушки давно не было. Ушла во сне, когда Мадине было двенадцать. Но крапивный суп остался. И каждый раз, когда Мадина его варила, ей казалось, что бабушка где-то рядом, смотрит и одобрительно кивает.

Только вот крапива закончилась. Надо было идти к ручью, набрать свежей зелени. Заодно и проветриться. В сакле стало душно от постоянного дыма, который плохо уходил через покосившуюся трубу, и от тяжелых мыслей, которые крутились в голове с утра до вечера, не давая покоя.

Мадина взяла плетеную корзину. Сунула за пояс небольшой нож с коротким, но острым лезвием. Накинула на голову платок, завязав его концы под подбородком, чтобы ветер не сдул.

Цепочка

Заира стояла на тропе в нескольких шагах от Мадины, небрежно прислонившись плечом к стволу дерева и улыбалась. Той самой улыбкой, полной превосходства и снисходительной жалости, от которой хотелось подойти и дать пощечину.

На ней было темно-синее платье с тонким кружевным воротничком. Явно городское, из дорогой ткани. Сшито хорошо, по фигуре, подчеркивая талию и грудь. Лицо напудрено, губы подкрашены. Она выглядела ухоженной, довольной собой, как женщина, которая точно знает, что она красива и желанна.

А на шее у нее висела золотая цепочка.

Тонкая, изящная, с маленьким кулоном в виде полумесяца. Она поблескивала в неярком утреннем свете, притягивая взгляд. Та самая цепочка, которую Азнаур покупал у торговца несколько дней назад.

Мадина своими глазами видела эту сцену. Случайно, просто проходила мимо лавки, когда он там стоял. Видела, как долго торговался, перебирая в руках тонкую золотую нить. Как отсчитывал деньги. Много денег. Как аккуратно заворачивал покупку в кусок ткани и прятал за пазуху, оглядываясь по сторонам. В тот момент, у Мадины мелькнула глупая, наивная мысль — что, может быть, это для нее. Что он хочет как-то загладить вину. Подарить что-то. Попытаться начать сначала.

Какой же она была дурой.

Теперь эта цепочка висела на шее Заиры, насмехаясь над Мадиной и ее глупыми надеждами.

— Не задабриваю, — ответила Мадина, отворачиваясь обратно к крапиве и возобновляя работу. — Просто готовлю. Это обязанность жены.

— Готовишь, — в голосе Заиры слышалась нескрываемая насмешка. — А он все равно ко мне приходит. Каждую ночь, между прочим. Знаешь, что он мне вчера сказал, когда мы лежали?

Мадина молчала. Продолжала резать крапиву, стараясь не обращать внимания. Не глядела на Заиру. Просто работала.

— Сказал, — продолжала Заира, явно наслаждаясь каждым произносимым словом, — что дома ему душно. Что ты напоминаешь ему о том, какую ошибку он совершил. Смотреть на тебя неприятно, понимаешь? Некомфортно.

Нож дрогнул в руке Мадины. Лезвие съехало в сторону и полоснуло по пальцу. Острая, жгучая боль пронзила кожу. Кровь выступила яркой каплей, затем потекла по ладони тонкой красной струйкой.

Мадина зажала порез другой рукой, но не подала виду. Не вскрикнула, не отдернула руку. Просто сжала зубы и продолжала сидеть.

— А у меня ему легко, — Заира усмехнулась, довольная произведенным эффектом. — Понимаешь? У меня ему хорошо. Я не напоминаю ни о чем плохом. Не смотрю на него с укором. Не заставляю чувствовать себя виноватым. Я просто женщина. Теплая, живая женщина, которая умеет его порадовать. Его женщина. По его собственному выбору, а не по принуждению.

Она оттолкнулась от дерева и сделала несколько шагов ближе к Мадине. Остановилась прямо над ней, нависая сверху.

— Ты же понимаешь, что он никогда тебя не полюбит? — спросила, наклоняясь и заглядывая Мадине в лицо, пытаясь поймать ее взгляд. — Ты для него навсегда останешься ошибкой.

Мадина резко встала, задев ногой корзину. Та опрокинулась на бок, и нарезанная крапива высыпалась на землю.

— Ты закончила? — спросила она, наконец поднимая глаза и глядя Заире прямо в лицо.

— Нет, — улыбнулась Заира. — Еще не закончила. Хочу, чтобы ты окончательно поняла и приняла простую истину: Азнаур мой. А ты — просто обуза, от которой он не может избавиться из-за проклятого обычая. Жена по бумажке, но не по сердцу.

Она протянула руку и легким, почти невесомым движением поправила сбившийся платок на голове Мадины, заправляя выбившуюся прядь волос обратно под ткань. Жест был до странности нежным, но при этом полным презрения и превосходства. Это было унижение, упакованное в фальшивую заботу.

— Вари свои супы, — сказала Заира мягко, убирая руку и отступая на шаг. — Стирай его рубашки в ледяной воде. Прибирай в этой развалюхе, которую он выбрал для тебя нарочно. Играй в примерную хозяйку. Но всегда помни одно: когда ему нужна настоящая женщина — не прачка, не кухарка, а женщина, — он приходит ко мне. Понятно?

Она не стала дожидаться ответа. Просто развернулась и пошла прочь по тропе. Не торопясь, покачивая бедрами, зная, что Мадина смотрит ей вслед.

Мадина стояла неподвижно. Порезанный палец пульсировал ноющей болью, и кровь продолжала капать на юбку. В груди клокотала смесь ярости, обиды и бессильной злости. Хотелось закричать. Или заплакать. Или схватить камень и швырнуть вслед этой самодовольной твари.

Но Мадина не сделала ничего из этого. Она просто стояла и смотрела, как Заира удаляется, пока та не скрылась за поворотом тропы.

Потом опустила взгляд на рассыпанную крапиву. На опрокинутую корзину. На свою окровавленную руку.

Она не стала собирать крапиву обратно. Оставила корзину лежать на земле. Вытерла кровь с пальца о подол юбки и побежала обратно.

Когда Мадина ворвалась в саклю, Азнаур был дома. Он сидел за столом, склонившись над старой кожаной уздечкой, которая треснула в нескольких местах и требовала починки. В руках у него была игла с вощеной ниткой, которой он методично сшивал разошедшиеся швы. Услышав грохот распахнувшейся двери, он поднял голову.

— Ты... — начал, но Мадина его не слушала.

Пластырь

Мадина швырнула пустой котелок на землю рядом с лужей супа. Тот подпрыгнул и покатился в сторону, оставляя за собой мокрый след.

— Что на тебя нашло? — Азнаур быстро подошел к ней, схватил за плечо, разворачивая к себе. Пальцы его сжались крепко, почти до боли.

— Ответь мне!

Она резко вырвалась из его хватки, отступая на шаг. Подняла на него глаза, и он увидел в них такую обжигающую злость, что невольно отшатнулся.

— У Заиры ешь теперь, — бросила она сквозь зубы. — Раз ты каждую ночь там проводишь.

Она не стала дожидаться его ответа. Развернулась и пошла обратно в саклю, практически вбежала внутрь.

Азнаур замер на месте. Стоял посреди двора, глядя на пустой котелок и лужу супа, расплывшуюся по земле. Потом пошел следом за ней. Вошел в саклю. Закрыл за собой дверь.

— Что ты сказала? — спросил, подходя ближе.

— То, что ты прекрасно слышал, — Мадина стояла у окна, спиной к нему, глядя на двор сквозь мутное стекло. Руки ее были сжаты в кулаки по бокам. — Раз ты каждую ночь у нее ночуешь, значит, и есть можешь там же. Зачем вообще сюда приходишь? Для приличия?

— Мадина...

— Что "Мадина"? — она резко обернулась. — Ты сам мне сказал, что этот брак — ошибка. Что любви нет и не будет. Что я для тебя — обуза. Так зачем притворяться? Зачем приходить, молча есть мою стряпню, спать на этом топчане? Иди к ней. Живи у нее, раз там тебе так хорошо и легко.

Азнаур стоял посреди комнаты. Лицо его было напряженным, а на скулах ходили желваки.

— Ты не понимаешь, — выдавил он наконец.

— Понимаю, — отрезала Мадина. — Понимаю прекрасно. Лучше, чем ты думаешь. Ты извинился. Пообещал больше не грубить. Но при этом ничего не изменилось! Ты все так же уходишь к ней каждую ночь. Все так же избегаешь меня днем, словно я прокаженная. Все так же смотришь в сторону, когда я вхожу в комнату!

— Потому что мне стыдно! — выкрикнул Азнаур. — Потому что я не могу, понимаешь, не могу смотреть тебе в глаза. Потому что каждый раз, когда вижу тебя, вспоминаю, каким я был чудовищем!

— Тогда не смотри, — холодно сказала Мадина, отворачиваясь обратно к окну. — Иди к Заире. Там тебе не стыдно. Там ты можешь забыть обо всем.

— Этот брак вынужденный. Ты это прекрасно знаешь. Ты не выбирала меня. Я не выбирал тебя. Но у меня есть женщина, которую я выбрал сам. Заира. И я не собираюсь от нее отказываться только потому, что мы с тобой теперь связаны куском бумаги.

Мадина стояла, не двигаясь. Смотрела в окно, чтобы он не видел ее лица. Чтобы не видел, как на глаза наворачиваются слезы, которые она изо всех сил пыталась сдержать.

— Я знаю. Ты уже говорил мне это.

— Мадина... — в его голосе прозвучало что-то похожее на сожаление.

— Иди к ней, — повторила она тихо, почти шепотом. — Просто иди. И не возвращайся сюда, если находиться здесь для тебя так невыносимо. Я не держу тебя.

Азнаур смотрел на ее гордую спину. На дрожащие плечи, которые она изо всех сил старалась держать ровно. А потом взгляд упал на руку, с которой все еще капала кровь, оставляя темные пятна на полу.

Он развернулся к двери, рывком открыл ее и вышел.

Мадина осталась стоять у окна. Смотрела на двор, где все еще расплывалась лужа пролитого супа. На опрокинутый котелок, валяющийся на земле. Затем опустилась на деревянную скамью у стола. Посмотрела на свою руку. Порез все еще кровоточил, не сильно, но упорно. Красные капли падали на пол, одна за другой. Надо было бы перевязать. Промыть хотя бы. Но не было ни сил, ни желания вставать.

Неожиданно дверь открылась.

Мадина вздрогнула, подняла голову. Азнаур стоял на пороге. В руках у него был небольшой деревянный ящичек. Она непонимающе посмотрела на него.

— Зачем ты вернулся? — спросила недовольно.

Он вошел. Подошел к столу.

— У тебя кровь на руке, — сказал, избегая ее взгляда. — Надо продезинфицировать. В доме аптечки нет, я принес.

Он поставил ящичек на стол. Открыл крышку. Внутри лежали бутылочки, бинты, вата, пластыри.

Азнаур достал маленькую бутылочку с прозрачной жидкостью, комок ваты, несколько пластырей. Присел перед Мадиной на корточки. Протянул руку к ее окровавленной ладони. Но девушка инстинктивно выдернула ее и прижала к груди.

— Дай уже сюда свою руку, — он схватил ее за запястье, и на этот раз держал крепко, не отпуская, даже когда она попыталась вырваться.

Мадина сдалась. Смотрела, как он осторожно разжимает ее пальцы, поворачивает ладонь к свету, осматривает порез.

Азнаур молча смочил вату в жидкости из бутылочки. Запахло спиртом или чем-то похожим. Приложил к ране. Мадина дернулась. Жгло нестерпимо, но он продолжал держать ее руку, не давая отдернуть.

— Потерпи.

Тщательно промыл рану, убирая засохшую кровь.

— Мадина, — начал, не глядя на нее. Смотрел на ее руку, на свои пальцы. Куда угодно, только не в глаза. — Я не могу сейчас уйти к Заире. Совсем уйти, я имею в виду. Для всего аула мы с тобой женаты. Если я начну открыто жить с любовницей, это опозорит мою семью, и твою тоже.

Разговор с пастухом

Азнаур проснулся еще до рассвета, когда небо только начало светлеть на востоке бледной серой полосой. Не спал, почти всю ночь — лежал на топчане, глядя в темноту, прокручивая в голове предстоящий разговор. Мурат солгал. Вопрос — почему? По собственной инициативе, чтобы прославиться? Или кто-то его попросил?

Азнаур встал тихо, стараясь не разбудить Мадину. Она спала на своем топчане, свернувшись калачиком под тонким одеялом. Лицо ее в предрассветных сумерках казалось совсем юным. Он на мгновение застыл, глядя на нее. Затем умылся холодной водой из кувшина, натянул теплую рубаху, накинул бурку. Взял со стены кинжал в ножнах — не для угрозы, просто по привычке. Вышел во двор, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Вышел на тропу и зашагал к дальней окраине, где жили братья охотники Умар и Рустам.

Дом их стоял на отшибе, рядом с лесом. Небольшая крепкая сакля из темного камня, с широким двором, где обычно сушились шкуры и лежало охотничье снаряжение.

Азнаур постучал костяшками пальцев по двери, особым, узнаваемым стуком, которым они стучались друг к другу с детства. Дверь открылась сразу. Рустам стоял на пороге. Коренастый, широкоплечий, с густой черной бородой. Уже готовый.

— Пришел, — кивнул он. — Заходи.

У стола сидел Умар — более худощавый, чем брат, с острыми чертами лица и пронзительными темными глазами, которые редко моргали и, казалось, замечали все сразу. Перед ним на грубой, потемневшей от времени столешнице лежало разобранное ружье. Умар методично чистил его. Неспешно, без суеты, проводя промасленной тряпкой по стволу.

— Готов? — спросил он, не поднимая головы от работы.

— Готов, — коротко ответил Азнаур.

— Тогда пей, — Рустам налил ему в стакан крепкий черный чай из закопченного чайника. — И пойдем. Мурат по утрам еще трезвый бывает. К обеду уже напьется, толку не будет.

Азнаур залпом выпил обжигающий чай. Поставил стакан на стол.

— Спасибо.

Умар собрал ружье одним ловким движением, встал.

— Идемте. Поговорим с пастухом по душам.

Мурат жил в полуразвалившейся сакле на окраине аула, там, где дома уже кончались и начинались пастбища. Его жилище больше походило на сарай. Дырявая крыша, покосившиеся стены, а из щелей торчала солома. Во дворе валялся хлам — сломанные сани, ржавые ведра, куча дров, которые, судя по виду, никто не собирался колоть.

Когда они подошли, из трубы едва поднимался дымок. Значит, Мурат уже проснулся и разжигает очаг.

Рустам не стал стучать. Просто толкнул дверь, которая оказалась незапертой, и вошел первым. Азнаур и Умар последовали за ним.

Внутри было полутемно и душно. Воняло перегаром, немытым телом и застоявшимся дымом. У очага на низкой табуретке сидел старик. Сгорбленный, худой, в грязной рубахе. Седые волосы торчали космами, борода свалялась. Его мутные глаза испуганно метнулись на вошедших.

— Кто такие? — пробормотал Мурат, поднимаясь.

— Поговорить пришли, дед, — спокойно сказал Рустам, закрывая за собой дверь. — Садись обратно.

Мурат послушно опустился на табуретку. Руки его дрожали, то ли от страха, то ли от похмелья. Азнаур подошел ближе. Встал перед стариком.

— Ты меня знаешь, Мурат?

Старик судорожно сглотнул. Кивнул.

— Знаю. Ты младший сын Арсена. Азнаур.

— Правильно. Азнаур. Тот самый, которому ты помог жизнь разрушить.

Мурат побледнел. Попытался встать, но Умар легко положил ему руку на плечо, усаживая обратно.

— Сиди, дед. Никуда не спеши.

— Я... я ничего не делал, — залепетал Мурат. — Я просто... просто сказал, что видел...

— Вот об этом и поговорим, — перебил его Азнаур. — О том, что ты видел. Или не видел.

Он присел на корточки перед стариком, чтобы смотреть ему прямо в глаза.

— Ты сказал старейшинам, что видел Мадину у реки с каким-то чужим мужчиной. В тот день, когда убили Азата. Так?

Мурат закивал часто, судорожно.

— Так... так, я видел.

— Врешь, — Азнаур внимательно следил за эмоциями пастуха. — Мадина весь тот день была у своей тети Салимат. С утра до вечера. Шила приданое. Тетя подтвердила. Значит, ты солгал.

— Не лгал. — Мурат замотал головой, уставившись на свои трясущиеся руки.— Ошибся может, с кем не бывает...

— Ошибся? — Рустам подошел ближе, наклонился к нему. — Ты знаешь, что из-за твоей ошибки девку в грязь втоптали? Что Азнаур с ней как с прокаженной жил?

— Нет, я... — старик открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег. Глаза метались из стороны в сторону.

— Не ври, Мурат. Врать нехорошо. Особенно когда из-за твоей лжи невиновную девушку опозорили.

Старик замялся. Губы его задрожали. Азнаур наклонился ближе.

— Тебе кто-то заплатил, чтобы ты солгал?

— Никто! — Мурат затрясся всем телом. — Никто мне не платил!

— Снова врешь, — сказал Умар. — Смотри на нас, дед. Мы не старейшины. Мы не будем слушать твои сказки и кивать головами. Мы хотим правду. И получим ее, хочешь ты того или нет.

Ущелье

Они шагали к ущелью молча, каждый погруженный в свои мысли. Мадина шла чуть позади Азнаура, стараясь не отставать. Тропа вела вверх по склону, петляя между острыми камнями и редкими кустами можжевельника. Чем выше они поднимались, тем холоднее становился ветер, пробираясь сквозь тонкий платок.

Азнаур шел быстро, не оборачиваясь, и Мадина видела, как он сжимает и разжимает кулаки в такт шагам. Мелкое, почти незаметное движение, выдававшее внутреннее напряжение. Она хотела что-то сказать, спросить, как он себя чувствует. Но что она могла сказать? Что идти туда, где нашли тело его брата, должно быть невыносимо больно? Он и сам это знал лучше, чем кто-либо другой.

Когда показалось ущелье, Азнаур остановился так резко, что Мадина чуть не врезалась в него. Затем подошел к краю обрыва, глядя вниз, в темную расщелину между скалами.

— Его нашли вон там, — Он указал на выступ скалы метрах в пятнадцати ниже, где серый камень выдавался над пропастью, как сломанный зуб. — Упал с этого места. Или... — он замолчал, и челюсти его сжались. — Или его столкнули.

Мадина подошла ближе и посмотрела вниз. Там простирались серые острые камни, покрытые мхом и лишайником, редкие кусты, отчаянно цепляющиеся за трещины в скале. Если упасть отсюда... Голова закружилась от одной только мысли.

— Как вы поняли, что он здесь? — Она невольно отступила на шаг от края.

— Один пастух нашел, — ответил Азнаур, не отрывая взгляда от того выступа внизу. — На следующий день после того, как Азат не вернулся домой. Искали всем аулом целый день. Прочесывали поля, леса, заглядывали в каждый дом, в каждый сарай.

Азнаур замолчал и продолжал стоять, глядя вниз, и Мадина видела, как дрожат его плечи под буркой. Она сделала шаг к нему. Не думая, не взвешивая последствий, просто повинуясь внезапному порыву. Обняла его сзади, обхватив руками за талию и прижавшись лицом к его спине.

Азнаур замер, и она почувствовала, как он весь напрягся, словно не понимая, что происходит.

— Мне жаль, — слова вырвались сами собой. — Мне так жаль, Азнаур.

Он не ответил, не пошевелился. Просто стоял, не двигаясь. Потом его рука осторожно накрыла ее руку и сжала. Они простояли так несколько секунд, слушая завывание ветра в ущелье, а затем Азнаур высвободился из ее объятий. Обернулся и посмотрел на нее.

— Спасибо, — В его глазах виднелось что-то растерянное, сбитое с толку.

Мадина почувствовала, как щеки наливаются краской. Что она наделала? Обняла его просто так, без спроса, без разрешения, и теперь он смотрит на нее вот так странно.

— Нам надо... — Азнаур прокашлялся, отводя взгляд, — надо искать. Если они боролись здесь, пуговица может быть где-то рядом.

— Да, — кивнула Мадина, хватаясь за эту возможность сменить тему. — Где начнем?

Азнаур оглядел место, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. Обрыв, по краю которого они стояли, был довольно широким — метров пять-шесть каменистой площадки, переходящей в крутой склон, спускающийся к реке.

— Давай начнем от края и пойдем кругами, чтобы ничего не пропустить., — он осматривал все внимательным взглядом, словно пытался представить, что здесь произошло.

Они начали искать.

Мадина шла, нагнувшись, всматриваясь в каждый камень, в каждую трещину, в каждый пучок травы. Азнаур делал то же самое в нескольких шагах от нее, методично обходя площадку кругами.

Прошло минут пятнадцать, может быть, двадцать. Ничего. Мадина почувствовала, как подкрадывается разочарование. А что если пуговица скатилась вниз в ущелье? Или убийца забрал ее с собой?

— Здесь! — вдруг воскликнул Азнаур.

Мадина подняла голову. Он стоял на коленях у самого края обрыва. Она подбежала к нему, едва не споткнувшись о камень в спешке.

— Нашел?

Азнаур поднял что-то с земли и разжал пальцы. На ладони лежала пуговица. Круглая, металлическая, с красивым узором — переплетением тонких линий, характерным для дорогих черкесок, которые шили в городских мастерских.

Мадина опустилась рядом с ним на колени, не обращая внимания на мелкие камешки, впивающиеся в кожу.

— Это она?

— Думаю, да, — ответил Азнаур, поднося пуговицу ближе к глазам и рассматривая ее. — Она была здесь, в траве, у самого края.

— Значит, это правда, — выдохнула Мадина. — Этот человек был здесь. Боролся с Азатом на этом самом месте.

— Теперь у нас есть улика, — в голосе Азнаура прорезалось торжество. — Настоящее чертово доказательство.

Он поднялся с земли, зажав пуговицу в кулаке. Мадина тоже поднялась, отряхивая колени от земли и камешков. Не удержалась и улыбнулась — первый раз за много дней улыбнулась по-настоящему. Широко, так что на щеках появились две маленькие ямочки.

Азнаур посмотрел на нее.

Она улыбалась и раньше, он видел это. Когда она встречалась с Азатом и приходила к ним в дом, всегда открыто улыбалась. Но тогда она была невестой брата, и Азнаур не разглядывал ее, просто не имел на это права.

А сейчас увидел.

Ямочки на щеках, от которых все лицо меняется, становится светлее. Как блестят глаза — темные, с длинными ресницами. Как мягко изгибаются губы.

Визит к родителям

В ту ночь Азнаур никуда не уходил. Остался дома, лег на свой топчан и долго лежал без сна, глядя в темный потолок. Мадина слышала, как он ворочается, как вздыхает иногда. Сама она тоже не спала. Думала о завтрашнем дне, о том, что скажет Арсен, узнает ли он человека на рисунке.

Утром Азнаур ушел к отцу один.

— Я покажу ему рисунок и пуговицу, — сказал он Мадине, застегивая бурку. — Посмотрим, узнает ли он этого человека. А когда вернусь, мы пойдем к твоим родителям.

Мадина кивнула.

— Хорошо. Я приготовлюсь.

— Скоро вернусь, — пообещал Азнаур и вышел.

Мадина осталась одна в сакле. Первым делом растопила очаг, вскипятила воду, помыла посуду. Подмела пол, вытерла пыль со стола и лавок. Постирала несколько рубашек Азнаура, развесила их сушиться во дворе.

Потом замесила тесто на лепешки. Если пойдут к родителям, надо взять что-то с собой, по обычаю не приходят с пустыми руками. Испекла несколько лепешек, завернула в чистую ткань.

Когда все дела были сделаны, Мадина подошла к своему сундуку. Открыла крышку. Дорогих вещей у нее не было. Родители, когда сосватали ее за Азата, говорили, что муж потом купит все, что нужно. Но это "потом" так и не наступило.

Она выбрала самое нарядное платье из всех, что у нее имелись — темно-красное, без особых украшений, с простой вышивкой на рукавах и вороте.

Переоделась. Заплела волосы в две косы, повязала чистый платок. Посмотрела на свое отражение в маленьком зеркальце, висевшем на стене. Да, она не выглядела так красиво, как Заира в своих дорогих нарядах. Но зато опрятно. Достойно.

Села у окна и стала ждать Азнаура.

Он вернулся через час. Вошел, стянул бурку, опустился на скамью.

— Ну? — не выдержала она.

— Не узнали, — ответил Азнаур. — Ни отец, ни мать. Смотрели на рисунок долго, вертели, вглядывались. Отец, сказал, что слишком общие черты. Усы, борода, дородный. Половина мужчин в округе так выглядит.

Мадина опустилась на скамью рядом.

— Что дальше будем делать?

— Надо искать человека с черкеской, у которого не хватает пуговицы. Или который недавно пришивал новую.

— Но как? — Мадина развела руками. — Не будешь же останавливать каждого мужчину в ауле и проверять пуговицы.

— Не будем, — согласился Азнаур. — Но рано или поздно он объявится. Такие люди не сидят на месте. Если он торгует краденым скотом, как думает отец, он приедет снова. По делам.

— Ты готова в родителям идти? — Азнаур повернулся и внимательно посмотрел на Мадину.

Она кивнула, хотя внутри все сжалось от тревоги. Она не видела их с той ужасной свадьбы. Отец тогда смотрел в пол, не в силах поднять на нее глаза. Мать плакала, прижимая платок к лицу.

Они отдали ее Азнауру. А сами стыдились. Стыдились дочери, которую обвинили в предательстве.

Примут ли они ее теперь? Или снова отвернутся?

Дом родителей Мадины стоял на том конце аула, где начинались поля. Небольшая сакля из светлого камня, с аккуратным огородом и крытым двором, где держали кур и козу.

Когда Азнаур и Мадина подошли к калитке, из дома вышла мать — Джуна, невысокая полная женщина.

— Мадина? — она замерла на пороге.

— Здравствуй, мама, — Мадина опустила глаза.

Джуна быстро вытерла руки о передник, подошла ближе. Посмотрела на дочь изучающим взглядом, от лица до подола юбки. Словно проверяла, цела ли, здорова ли. И только потом подняла взгляд на Азнаура.

— Заходите, — сказала, открывая калитку. — Отец дома.

Они вошли в дом. Внутри всё оставалось прежним: низкие потолки, чистые половики, знакомый запах. Дом её детства, переживший больше, чем хотелось вспоминать.

Отец сидел за столом. Увидев их, он поднялся. Ахмед был высоким, жилистым мужчиной с седеющей бородой и глубокими морщинами вокруг глаз.

— Азнаур, — он кивнул в сторону стола. — Мадина.

Они сели. Джуна суетилась у очага, разливая чай, выставляя лепёшки, сыр, мёд. На дочь она не посмотрела, ни разу.

— Простите, что так долго не приходили, — заговорил Азнаур. — Надо было прийти раньше. По обычаю.

— Понимаем, — коротко ответил Ахмед. — Времена тяжелые. Горе в семье.

Мадина сидела, опустив глаза, сжав руки на коленях. Чувствовала, как горло сжимается от комка слез. Они даже не спросили, как она. Живет ли нормально. Не обижают ли. Просто молчали. Как чужие.

— Хочу сказать, — Азнаур посмотрел на Мадину, на ее сжатые кулаки, и вдруг громко произнес, — что ваша дочь невиновна.

Все подняли головы.

Ахмед нахмурился.

— Что?

— Мадина невиновна, — повторил Азнаур. — Ее оклеветали. Она не встречалась ни с каким чужаком. Весь тот день провела у тети Салимат, шила приданое. Салимат подтвердила. Свидетели солгали.

Джуна прижала руку к груди.

Заира

Азнаур шел к калитке, чувствуя, как спина напряглась под взглядом Заиры. Та стояла, опершись о деревянный столб, и смотрела на него так, словно видела насквозь.

— Заира, — он невольно сбавил шаг. — Что-то случилось?

Она не ответила сразу. Ее взгляд внимательно прошелся по нему сверху вниз. Задержался на растрепанных, еще влажных от пота волосах, скользнул по грязной рубахе, остановился на свежей царапине на шее.

— Ты в порядке? — В ее голосе не было тревоги. Скорее любопытство человека, который наблюдает за интересным развитием событий и хочет убедиться, что ничего не упустил.

— В порядке. Просто курица убежала. Ловили ее.

— Курица, — Заира хмыкнула. Её взгляд снова скользнул к его шее. — Понятно.

Азнаур почувствовал себя неловко, словно его поймали за чем-то постыдным. Он машинально провел ладонью по рубахе, размазывая грязь еще сильнее.

— Она… шустрая оказалась, — добавил он после паузы, сам не зная зачем.

— Ты изменился, — Заира оттолкнулась от столба и сделала шаг вперед, сокращая расстояние между ними. — Раньше ты так не смеялся. Не вел себя так... странно.

Азнаур нахмурился.

— Не понимаю, о чем ты.

Заира усмехнулась едва заметно, словно ожидала именно этого ответа.

— О ней, — кивнула в сторону сакли, где несколько минут назад скрылась Мадина. — Она что-то с тобой делает. Я вижу.

— Заира...

— Не спорь, — она подняла руку, останавливая его. — Я не обвиняю. Просто говорю, что вижу.

— Ты другой стал, — продолжила. — С того дня, как начал... искать правду об Азате.

Азнаур сжал челюсти. Обсуждать это с Заирой не хотелось. Не здесь. Не сейчас. Не с ней. Вообще — ни с кем. Кроме…

Кроме Мадины.

Эта мысль пришла сама собой, и он поспешно отогнал ее.

— Я пришла позвать тебя на ужин, — голос Заиры стал мягче, теплее. — Приготовила хинкали. Те самые, которые ты любишь. И вино привезли хорошее из города. Пойдем?

Азнаур колебался. Взгляд сам собой скользнул к сакле. Он ясно представил, как Мадина сейчас внутри: присела у очага, подкладывает сухие щепки, чтобы пламя разгорелось; привычным движением откидывает с лица прядь волос. Наверняка будет готовить ужин. Наверняка будет ждать его.

— Не знаю, — сказал. — Уже поздно...

— Я соскучилась, — Заира шагнула еще ближе, и теперь ее лицо было совсем рядом. Разделяла лишь решетка. — Ты вчера не пришел. Мне было одиноко.

— Заира, я не...

— Пойдём, — она протянула руку, касаясь его пальцев сквозь холодные прутья калитки. — Поговорим. Поужинаем. Как раньше.

Азнаур опустил взгляд на ее тонкие, ухоженные пальцы, с золотыми кольцами. Знакомые. Привычные.

Он снова посмотрел на саклю. Потом обернулся к Заире и кивнул.

— Хорошо. Только схожу переоденусь.

Ее довольная улыбка вспыхнула сразу.

— Жду здесь.

Когда Азнаур вошел в саклю, Мадина стояла у очага. Пламя уже разгорелось, освещая стены теплым, неровным светом. Она сосредоточенно помешивала что-то в котелке.

— Мне нужно уйти, — сказал Азнаур, не глядя на нее. Он прошел к своему сундуку, откинул крышку, порылся в сложенных вещах и достал чистую рубаху.

— К За… по делам, — добавил зачем-то.

— Хорошо, — ответила Мадина.

Азнаур переоделся, повернувшись к ней спиной, но чувствуя на себе ее молчаливый взгляд.

— Не жди меня к ужину, — бросил, затягивая пояс и направляясь к двери.

— Хорошо, — снова повторила она.

Азнаур остановился на пороге лишь на долю секунды. Слишком мало, чтобы это можно было назвать сомнением. Потом вышел, не оглядываясь.

***

Дом Заиры был совсем другим. Большой, светлый, с коврами на полу и занавесками на окнах. Внутри пахло пряностями и жареным мясом. На столе стояли тарелки с едой — хинкали, как и обещала, салаты, сыр, хлеб. И кувшин с вином.

— Садись, — Заира указала на подушки у низкого стола. — Сейчас все подам.

Азнаур сел, положив бурку рядом. Смотрел, как она влавно двигается по комнате. Платье ее было темно-синим, облегающим, с глубоким вырезом, который открывал ключицы и изгиб шеи. Черные волосы распущены и рассыпаны по плечам.

Ему нравилась Заира. С ней все было просто. Не нужно было думать об ответственности. Она не ждала от него ничего, кроме того, что он мог дать здесь и сейчас. Никаких обязательств. Никаких обещаний.

Просто тепло. Удовольствие. Забвение.

Заира села рядом. Не торопясь, налила вино в два стакана, подала ему один.

— За встречу, — сказала, поднимая свой.

— За встречу, — откликнулся Азнаур.

Они выпили. Вино оказалось крепким, обожгло горло приятным теплом. Оно быстро разошлось по груди и спустилось ниже, в живот, расслабляя мышцы, снимая напряжение последних дней.

В город

Несколько дней Мадина почти не разговаривала с ним. Азнаур ничего ей не обещал, ни любви, ни верности, но душу все равно грызла обида.

Она не молчала демонстративно. Просто отвечала односложно, не глядя ему в глаза. "Да." "Нет." "Хорошо." Занималась своими делами, не обращая внимания на Азнаура.

А он не знал, что хуже, когда она плакала или когда вот так замыкалась в себе, становясь холодной и далекой.

Пытаясь заглушить собственные мысли, Азнаур с головой ушел в работу. Он помогал дяде в соседнем ауле чинить овечьи загоны. Возвращался домой, когда уже темнело. Усталый, с ноющими мышцами и мозолями на ладонях. Мадина молча ставила перед ним миску с едой и, не глядя, отворачивалась к очагу.

К Заире он не ходил. Даже не думал об этом. Просто ложился спать сразу после ужина, отворачиваясь к стене, и проваливался в тяжелый сон без сновидений.

Но потом все изменилось.

Азнаур вернулся с работы чуть раньше обычного. Мадина как раз вышла из дома с мокрым бельем. Она подошла к веревке, натянутой между двумя столбами и начала развешивать его рубахи.

Он смотрел на ее спину, на тонкие плечи, на руки, красные от холодной воды.

— Спасибо, — произнес, подходя ближе.

Мадина замерла с рубахой в руках. Затем обернулась, глядя на него с недоумением.

— За что?

— За то, что стираешь. Чинишь одежду. Готовишь. — Азнаур запнулся. — Я... я знаю, что не заслуживаю этого.

— Это моя обязанность, — она отвернулась и вернулась к своему занятию. — Как жены.

— Все равно. Спасибо.

Она ничего не ответила. Аккуратно развесила последние вещи, расправляя складки, чтобы ткань ровнее сохла на ветру, и пошла обратно в дом.

Вечером за ужином Азнаур завел разговор:

— Завтра еду в город.

Мадина подняла на него взгляд.

— Зачем?

— Умар едет шкуры продавать. Просит помочь погрузить, разгрузить. — Азнаур помолчал, потом добавил: — И хочу поискать там того человека. Из твоего рисунка.

— Где будешь искать?

— На базаре. Среди торговцев скотом, — Азнаур пожал плечами. — Может, он торгует там.

— А если не найдешь?

— Тогда хоть буду знать, что попробовал, — Азнаур вернулся к еде. — Сидеть сложа руки — тоже не вариант. Надо что-то делать.

Мадина кивнула. Дальше она ела молча, но это молчание было теперь другим. Не холодным и тяжелым, а просто тихим. Почти мирным.

***

Азнаур выехал в город рано утром, еще до рассвета, когда небо только начинало светлеть над горами. Умар ждал его у своего дома, возле старого грузовика, в кузове которого уже лежали тюки со шкурами, туго перевязанные веревками.

— Вовремя, — кивнул друг, увидев Азнаура. — Залезай.

Азнаур забрался в кабину. Двигатель завелся с натугой, прокашлявшись несколько раз.

Ехали они молча. Умар изредка покуривал, глядя на дорогу. Азнаур смотрел в окно, где мелькали склоны гор, думая о своем.

Через час грузовик остановился у края базара, где торговали шкурами и кожей.

Умар и Азнаур вместе спрыгнули на землю и принялись разгружать тюки. Тяжёлые связки ложились на землю одна за другой. Закончив, Умар сразу занялся делом. Расправил шкуры, разложил их на прилавке, придирчиво осматривая товар и готовясь к торгу.

— Иди, — сказал он Азнауру. — Я тут сам управлюсь. Часа в три закончу. Встретимся здесь же.

Азнаур кивнул и направился туда, где базар переходил в скотный ряд. Здесь тянулись загоны с овцами и козами, дальше виднелись несколько коров, лениво переступающих с ноги на ногу.

Торговцы стояли у своих загонов. Крепкие мужчины в черкесках и папахах, опирающиеся на посохи. Они громко спорили о ценах, расхваливали свой скот, перебивая друг друга и оценивающе поглядывая на проходящих покупателей.

Азнаур подходил к каждому, вежливо здоровался, заводил разговор. И пока говорил, незаметно разглядывал черкеску собеседника. Ровные ли ряды пуговиц, нет ли среди них одной другого цвета или размера, свежо пришитой. Потом доставал из кармана рисунок Мадины и показывал.

— Не встречали ли такого человека? Торгует скотом.

Мужчины смотрели на рисунок, хмурились, качали головами.

— Много нас таких, сынок. Все среднего возраста, все в черкесках.

— А зачем он тебе?

— Ищу по делу одному.

Торговцы пожимали плечами. Азнаур кивал, благодарил и шел дальше. К следующему загону. К следующему торговцу. Снова разглядывал черкеску, снова показывал рисунок.

К полудню он обошел всех торговцев в этой части базара. Проверил десятки черкесок. Все были в порядке, пуговицы ровные, одинаковые.

Азнаур чувствовал, как разочарование наливается в груди. Напрасная поездка. Напрасная трата времени.

— Азнаур? — раздалось за спиной.

Он обернулся и на мгновение даже не поверил глазам.

Сближение

Грузовик Умара затарахтел и остановился у калитки. Азнаур вылез из кабины и полез в кузов, вытаскивая свертки один за другим.

Мадина вышла из дома. Подошла ближе.

— Что это? — На ее лице мелькнуло удивление.

— Занеси один, — Азнаур спрыгнул с кузова и протянул ей сверток.

Она на секунду замялась, потом подхватила его обеими руками и пошла в дом. Азнаур забрал остальные и пошел следом.

В сакле пахло мясом и луком — она готовила, пока его не было. В городе он толком не ел, и от этого запаха в животе свело. Сейчас он съел бы все, что она ему предложила.

Мадина остановилась у стены и опустила сверток на пол. Азнаур поставил рядом свои, выпрямился, потер поясницу и кивнул на тот, что лежал у ее ног:

— Разворачивай.

Она опустилась на корточки и развязала веревку. Ткань развернулась — и внутри оказался матрас. Новый, набитый шерстью так плотно, что пружинил под рукой. Мадина растерялась, глядя на него. Потом подняла голову.

— Это... мне?

Смотреть ей глаза было трудно. В них было слишком много всего, а Азнаур не знал, как на это реагировать.

— Топчан у тебя жесткий. — Он отвернулся к окну. — Спина будет болеть. Вот, купил. Чтобы нормально спать.

Мадина осторожно провела рукой по матрасу. Пальцы утонули в мягкой набивке.

— Я не думала, что ты...

— И это тоже тебе, — Азнаур развернул второй сверток, не давая ей договорить.

Одеяло вывалилось на пол. Большое, с узором из ромбов. Мадина подняла его, прижалась щекой и на мгновение закрыла глаза. Ткань была плотной, а под ладонями ощущалась мягкая шерсть.

— Зачем ты это сделал?

— Слышал, как ты ворочаешься по ночам, — Он потер шею, все еще не глядя на нее. — Мерзнешь же. Одеяло у тебя тонкое. Заболеешь еще.

Мадина молчала, продолжая сжимать одеяло. Потом встала, сделала несколько шагов к Азнауру и вдруг уткнулась лбом ему в грудь. Не обнимая, просто стояла так.

— Спасибо, — Голос ее был таким тихим, что он едва расслышал.

Азнаур не сразу понял, что делать с этим жестом.

Когда он дарил Заире серьги, браслеты, шелковые платки, она всегда целовала его в ответ, ластилась, прижималась всем телом, обещая то, что будет потом.

А Мадина стояла, прижавшись лбом. Скромно, целомудренно, почти по-детски. Ничего не предлагала. Просто благодарила. И почему-то от этого невинного прикосновения сердце Азнаура забилось чаще.

— Да ладно уж, — он поднял руку, неловко похлопал ее по спине. — Муж обязан. Это нормально.

Мадина отстранилась, кивнула, не поднимая на него глаз. Щеки ее горели.

Азнаур достал последний сверток и протянул его ей.

— Еще вот.

Она развернула ткань и увидела платья. Три, аккуратно сложенные, одно поверх другого.

— Примерь, — Он взъерошил волосы рукой. — Если не подойдут, потом отвезу. Поменяю.

Мадина смотрела на них, не решаясь сразу взять.

— Это правда мне?

— Я ж говорю, примерь.

Она выбрала голубое и прошла за занавеску в углу комнаты.

Азнаур остался стоять посреди сакли. Слышал, как Мадина там возится, как стягивает платье.

Керосиновая лампа горела за ее спиной, и свет от нее ложился на занавеску, делая ее полупрозрачной. На ткани проступил изящный силуэт Мадины. Поднятые руки, когда она надевала платье. Изгиб спины. Линия талии, уходящая в округлые бедра.

Его дыхание сбилось, к лицу поднялся жар. Азнаур сглотнул и отвернулся. Смотреть на ее силуэт казалось неправильным, словно он вторгался туда, куда его еще не пустили.

— Готово.

Голос Мадины раздался за спиной. Азнаур обернулся.

Платье сидело на ней идеально, выделяя талию, грудь и бедра. Голубой цвет делал ее кожу еще смуглее, а глаза — почти черными.

Мадина стояла, неловко теребя рукав, и краснела под его пристальным взглядом. Раньше он позволял себе так смотреть только на Заиру.

— Ну? Подходит?

— Да. — Азнаур понял, что долго смотрит и отвел взгляд. — Сидит отлично.

Он хотел сказать больше, что цвет ей идет, что она очень красивая. Но слова, которые просились, так и остались внутри.

— Спасибо, — она улыбнулась.

— Это просто одежда, — пробормотал Азнаур. — Ничего такого.

После этого между ними ушло прежнее напряжение. Мадина накрыла на стол и села напротив. Азнаур устроился на своем месте, потянулся за ложкой.

Ели молча первые минуты. Потом Мадина спросила:

— Ты нашел что-нибудь? В городе?

Азнаур покачал головой, пережевывая.

— Обошел всех торговцев скотом на базаре. Смотрел на всех внимательно. На черкески их. Проверял пуговицы. Ничего не нашел.

Ночной визит

Вечером, когда Азнаур возвращался с работы, у края аула его остановила Заира.

Он увидел ее издалека. Она стояла возле старого дуба, облокотившись о ствол. Поза была небрежная, почти ленивая, но Азнаур сразу понял — она ждала его специально.

— Привет.

Голос прозвучал мягко, но в нем читалась обида. Та самая, которую женщины умеют вкладывать в каждое слово, когда хотят, чтобы мужчина почувствовал себя виноватым.

Азнаур кивнул, не останавливаясь, собираясь пройти мимо. Домой. К Мадине, которая наверняка уже готовит ужин, ждет его.

Но Заира оттолкнулась от дерева и шагнула наперерез, преграждая путь. Встала так, что ему пришлось остановиться.

— Поговорить надо.

— О чем?

— О нас.

Азнаур потер переносицу. Он знал, к чему идет этот разговор.

— Заира, не сейчас...

— Когда?

Она сделала шаг ближе. Приторный запах духов ударил в нос. Раньше этот аромат его возбуждал. Теперь хотелось отстраниться.

— Больше недели ты не приходил. Даже не зашел просто так. Я что, совсем ничего для тебя не значу?

— Работы много, — буркнул Азнаур, отводя взгляд.

Она подошла вплотную, положила ладонь ему на грудь. Затем пальцы игриво скользнули вниз, к поясу.

Азнаур оттолкнул ее руку. Резче, чем собирался.

— Это все из-за нее, да? — Заира посмотрела на него недовольно.

— Мне домой пора.

— Пойдем ко мне. — Она обхватила его за шею обеими руками, потянулась губами к лицу. — Хоть ненадолго. Я так скучала...

Ее губы коснулись его щеки. Потом переместились к уху, и Азнаур ощутил легкое покусывание. Знакомый жест, от которого раньше по спине бежали мурашки. Сейчас в теле ничего не отозвалось.

Он перехватил ее за запястья, убрал руки с шеи и отстранился.

— Нет, Заира.

На ее лице мелькнуло непонимание, словно она не могла поверить, что он правда отказывает. Потом непонимание сменилось злостью.

— Что она тебе дала? Эта тихая мышь, которая даже двух слов связать не может! — Заира говорила быстро, задыхаясь. — Что у нее есть, чего нет у меня? Я красивее! Я лучше! Я...

— Заира, хватит.

— Ты правда выбрал ее?

Продолжать этот разговор не хотелось. Азнаур развернулся и пошел прочь, не оглядываясь.

— Азнаур, стой! — Заира бросилась за ним, догнала, схватила за рукав. — Не уходи! Пожалуйста!

Он остановился, все таки обернулся к ней.

— Отпусти.

— Нет! — Она вцепилась в его рубаху обеими руками. — Ты не можешь просто так уйти! После всего, что между нами было!

Азнаур осторожно разжал ее пальцы, высвободил ткань. Отступил на шаг. Потом ещё на один.

— Заира, все кончено. Пойми.

Затем решительно зашагал в сторону дома.

Заира осталась стоять на дороге, глядя ему вслед. Он уходил. С каждым шагом все дальше. Еще немного, и он скроется за поворотом, и тогда она потеряет его. Навсегда.

Глаза ее метнулись в сторону. Там, у самой обочины, торчал большой камень.

Заира шагнула к камню, делая вид, что споткнулась. Нога зацепилась, колено подогнулось, и она рухнула на землю с громким вскриком.

Азнаур обернулся. Заира сидела на дороге, держась за ногу. Он вернулся, чувствуя, как внутри борются раздражение и чувство долга. Присел рядом на корточки.

— Ты как?

— Нога... — На глазах выступили слезы. — кажется, я ее подвернула.

Он осторожно ощупал ее щиколотку. Опухоли не было.

— Больно?

— Да. — Голос ее дрожал так убедительно. — Очень.

— Вставай. Попробуй пройти.

Заира поднялась, тяжело опираясь на его плечо. Попыталась наступить на правую ногу и сразу поморщилась, прикусив губу.

— Не могу. Слишком больно.

Азнаур выпрямился, посмотрел на дорогу. До ее дома было метров триста, не больше. Солнце уже почти скрылось за горами, сгущались сумерки.

— Держись за меня. Отведу.

Заира попыталась идти, опираясь на него, но через два шага остановилась, зажмурившись и тихо застонав.

— Не получается. — Она подняла на него свои большие глаза. — Ты можешь меня донести?

Азнаур колебался. Все в нем кричало — уйди, оставь ее, пусть сама разбирается. Но он не мог бросить женщину сидеть на дороге с больной ногой.

Он вздохнул и подхватил ее на руки. Заира обвила руками его шею, устроилась поудобнее, положив голову ему на плечо.

— Спасибо, — прошептала ему в ухо.

Азнаур молчал, шагая по дороге. Чувствовал, как ее пальцы начали поглаживать его затылок. Как она прижалась крепче, всем телом. В голове крутилась одна мысль: "Надо было уйти. Просто развернуться и уйти."