Kitsune et sa sorcière

Полуночное наваждение

По лесу, тускло освещённому полной луной, практически не различимой из-за густых крон деревьев, мчится белоснежный лис. Не помнящий откуда и не осознающий, куда бежит. Ведомый лишь звериными инстинктами и страхом, ускорившим в десятки раз биение сердца, — куда угодно, но только дальше от огня. Огня, который страшнее и свирепее всех прочих. Не просто сжигающего всё на своём пути, а мгновенно превращающего всё живое в горстку пепла и тень-отпечаток.

Сменить траекторию. Найти укрытие, где можно отдышаться, пока затравленный близостью пламени разум не погонит ещё дальше.

Где-то в глубине сознания, точнее в его человеческой части, бьётся мысль, что пламени нет, это лишь больной бред, и ему нужно к людям. Ему нужно к ведьме. Его ведьме.

Лис выскочил на небольшую круглую полянку, залитую лунным серебром. Напряжённо замер, навострив уши. Чей-то ласковый голос настойчиво звал его по имени. Страх упорно твердил, что это ловушка и что там огонь всё равно настигнет. Но выбор был лишь из двух вариантов: либо податься в направлении голоса, который уводит от стихии, несущей смерть, либо сразу в пламя. Зверь выбрал надежду на спасение.

Он продолжает бежать, петляя между стволами деревьев и перепрыгивая через препятствия. Ночной лес остался позади. Впереди — мирно спящая деревня, лишь стрёкот сверчков нарушает тишину. Бесшумно касается подушечками лап опавшей листвы в траве, по широкой дуге обходя поселение. Если сунется к домам, проблем, готовых свалиться на лисью голову, прибавится — его учуют местные собаки, поднимут лай, разбудят людей...

Миновать последнее строение. От деревеньки прямо, кажется, на юг, вдоль речушки проходит пыльная дорога, ведущая на кладбище. Кицунэ отчаянно надеется, что не ошибся с направлением. Но, вопреки страху, тот нежный голос, словно шерстяной клубочек из славянских сказок, продолжает указывать направление — туда, через кладбище и ещё немного дальше.

Здесь можно сделать передышку. Полная луна, господствующая в эту тревожную ночь на беззвёздном небе и не скрываемая даже облаками, освещает чёрные кованные ворота и кресты за ними, придавая больше мрачности погосту впереди. Нет, кладбищ ёкай не боится, просто настороженно относится. Мало ли вдруг. Дальше бежать будет как минимум опасно, не дай ками, напорется ещё на какой-нибудь штырь, оградку или свалится в вырытую могилу...

Лис пролез через щель между холодным металлом кладбищенских врат и землёй, пыльной, с редкими травинками, не вытоптанными людьми, в лунном серебре кажущейся созданной самими ками, но никак не простыми смертными. Замер, прислушиваясь к мёртвой, во всех проявлениях слова, тишине, не нарушаемой даже стрёкотом сверчков. Принюхался к местным запахам. Кицунэ не знал, как должно пахнуть, но звериный разум не ощущал ничего тревожного: метрах в десяти свежей землёй, издалека ветром доносит запахи леса и воды, сильно ослабшие из-за расстояния, а ещё озоном и чем-то химическим. Запахом того пламени. Сердце вновь забилось быстрее. Нужно поторопиться.

Меж тем голос путеводной нитью вёл дальше, через весь погост, петляя между оградок и надгробий, словно специально заботливо выбирая наиболее удобные тропинки.

Остановиться перед оградой, железными прутьями, словно копьями, вставшими на пути. Там дальше — луг с высокой травой, а на горизонте — чернеет ещё один лес. Но человеческая частица сознания утверждает, что нужно туда, к лесу. Значит, лис должен найти проход.

Выход находится быстро. По левую сторону, в полуметре от земли, стержни были раздвинуты сильнее остальных, человек не пролез бы, а вот некрупный зверь... Нужно лишь немного подпрыгнуть и... Погост остался позади. Но страх, кровью стучащий в ушах, вынуждал бежать быстрее, на пределе звериных возможностей. Хвала всем богам, а в особенности Инари, лисьей богине, хранящей пропащую душу кицунэ, что в высокой траве не таилось опасности, позволяя мчаться вперёд безостановочно.

У самого леса стоит дом, а на крыльце девичья фигура. Она. Дарованная ему самой Аматерасу, не иначе. Осталось немного. Подняться по ступенькам, услышать тихое, сказанное родным голосом: "Гец? Славный мой, что случилось?". Лечь подле своей возлюбленной, успокаивая сердце и разум. И уснуть, убаюканным её ласковыми руками.

Страшного огня, пожирающего всё на своём пути, никогда не было. Это была лишь злая шутка однажды уже пострадавшего рассудка. Но это будет потом. Сейчас есть лишь кицунэ, дёргающий лапами, видимо, даже во сне продолжающий бег, и некромантка, осторожно гладящая по меху белоснежного зверя, кажущегося сотканным из лунного света и готовым рассыпаться от любого неправильного движения.