Клетка для ласточки

Глава 1: Звон

Джереми

Шум моторов заглох почти в унисон. Щелчок ключа — и на вечерней улице воцарилась тишина, в которой лишь вдалеке слышались отголоски городской жизни. Снял шлем, провел рукой по взъерошенным волосам, ощущая легкий прохладный ветер.

В паре метров передо мной мигал невыразительный вход с яркой неоновой вывеской "Ласковый звон". Сюда в порыве восторга меня притащили эти сорванцы — отмечать самую выгодную сделку года. Их счастью не было предела, а получасовой штурм в офисе просто вынес мозг. Пришлось сдаться. Хотя сама затея не радовала — свободная езда по пустым ночным улицам давала куда больше счастья, чем этот сомнительный визит.

Но слово нужно держать, даже если оно дано в шутку. Сам ведь не раз твердил парням об ответственности. Вот и приходится теперь отвечать, стоя перед входом и сопротивляясь желанию развернуться. Это не то место, которое захотелось бы посетить по доброй воле или вообще вспоминать.

Парни втащили внутрь за локти, кто-то пихал в спину, сопровождая это заговорщицким шепотом:

— Давай, Джер! Тебе понравится.

— Это стоит твоего времени. Тут такие цыпочки!

На губах скользнула мимолетная улыбка. Эти черти знали, как подзадорить, даже когда я был в самом угрюмом настроении. Но сейчас я бы с куда большим удовольствием остался в офисе, разбирая стопки бумаг, чем входил в этот темный коридор.

Глаза не сразу привыкли к полумраку. Тяжелые бархатные шторы бордового цвета отсекали реальный мир. Зал тонул в густых тенях и запахе парфюма. На подиумах, освещенных тусклыми софитами, у шестов двигались полуобнаженные фигуры. Желание отвести взгляд сработало мгновенно, на чистом инстинкте. Даже в этих крошечных полосках ткани они оставались людьми. Смотреть на них, как хищник на добычу? Нет, не мое. Они живые. У них есть свои чувства и эмоции.

Долго стоять на проходе не дали — потащили дальше через зал к забронированному столику. Едва не спотыкаясь о тяжелые ковры, приходилось лавировать между полузакрытыми зонами с самыми разными посетителями. Кажется, за одним из столиков мелькнуло лицо заместителя мэра. Вот это поворот. Сдержал смех из последних сил. Интересно, знает ли жена, где именно он проводит свои "важные трудовые встречи"?

Но мысли вылетели из головы мгновенно. Обходя очередную группу почти обнаженных девушек, услышал позади хлесткий удар. Развернулся инстинктивно.

В нескольких метрах стояла она. От удара ее голова была повернута в мою сторону силой пощечины. Наши взгляды встретились случайно, на долю секунды. На ее бледной щеке уже горел яркий след от пощечины, а глаза... в них было что-то, что заставило сердце пропустить удар.

Я рванулся к ней. Хотелось вцепиться в этого громилу, выбить из него всю дурь и показать, как нужно обращаться с девушками. Но меня тут же затормозили. Один из парней мертвой хваткой вцепился в плечо, второй навалился, обхватывая за торс и буквально утягивая назад.

— Джер... не лезь. Она собственность борделя.

Внутри все взвыло от ярости. Это неправильно. Человек не может быть собственностью. Никто не должен быть товаром, ни по какой причине. Кулаки сжались до боли, но сделать я ничего не мог — ее уже уводили из зала под руки двое крепких охранников.

Закрыл глаза, попытался глубоко вздохнуть, но получилось рвано и неровно. Парни потащили дальше к столику, а мысли намертво приклеились к ней. К тем холодным, безразличным глазам. Она не издала ни звука, даже не прижала руку к горящей щеке — словно не живая. Кукла посреди этого блестящего зала. Но я ведь видел, как она дышала, видел, как вздрагивали ресницы. Она живая... это ведь были не галлюцинации?

Мы сели за столик. Парни шутили, выпивали, не отрывая глаз от шоу на подиуме. А я не мог заставить себя поднять взгляд. Не хотел. Внутри все сжималось до боли. Перед глазами снова и снова всплывал этот безжизненный взгляд ее глаз, который смотрел глубоко внутрь, прожигая во мне изнывающую дыру. С каждым вдохом дышать становилось все труднее.

Оставаться здесь дальше, портить всем настроение, дышать этим спертым воздухом — выше моих сил. Тошнило от одного вида этих суровых амбалов. Они сторожили не бордель, они сторожили тюрьму. Любой шаг в сторону — и тебя свяжут, запрут, уничтожат.

* * *

Едва не споткнувшись об очередной выступ в этом чертовом месте, я ушел. Быстро, без раздумий. Рывок — и вот уже на мотоцикле, натягиваю шлем. Поворот ключа, и привычный рев мотора разносит мысли в прах. Приятное урчание подо мной словно вырывает из бездны обратно в реальность.

Не знаю, куда мчался и сколько прошло времени. В голове только шум, вихрь, ад. Не хотелось останавливаться, думать, вспоминать. Я бежал. Бежал от этого места, от этих мыслей, от самого себя. Надеялся, что все привиделось, показалось, что я просто не так понял ситуацию. Но, черт возьми, я до сих пор видел перед глазами занесенную руку того ублюдка и алый след на ее лице. Пальцы сильнее сжали руль — до боли, до иллюзии контроля.

Подсознание само привело меня к самому дорогому человеку. Словно в тумане подошел к парадному входу, пару раз стукнул тяжелым металлическим кольцом о дверь. Через минуту в ярком свете коридора, как по волшебству, возникла она — сонная, в теплом халате, который она смешно прижимала к себе.

— Ты время вообще видел?! — возмутилась она.

— Можно я останусь у тебя? — слова вырвались глупо и нервно.

— Опять разрешил всем спать у тебя? — проворчала Мелисса, но отошла, пропуская меня внутрь.

В доме витал уютный запах выпечки с корицей. Стояла хрупкая ночная тишина.

— Типа того, — соврал я, в нерешительности застыв в проходе и почесав затылок.

Такие ситуации случались часто, она привыкла. И сейчас, на девятом месяце беременности, все равно впустила меня. Внутри что-то согрелось от этой мысли. Светлые волосы собраны в небрежный пучок, на лице — усталость. Ее муж, Линкольн, спал беспробудным сном, а ее саму часто мучила бессонница, поэтому моему визиту она уже не удивлялась.

Глава 2: Бутон

Настроение главы: Alex Warren - Ordinary

Шесть лет назад

Симона

Пальцы едва касались стекла — холодного, идеально гладкого. Вырисовывая на окне хаотичные узоры, я позволяла руке скользить вверх и вниз: прямая линия, резкий излом, где-то в углу — нелепый завиток.

За окном суровая зима окутала улицы, завораживая своим безмолвием. Белое покрывало устилало дороги, скрывая под ним все... Но только не то, что пряталось внутри этого дома. В который уже раз...

На решетку окна села птица. Она издала короткую, мелодичную трель, напоминая о жизни там, пределом моей досягаемости. За этими стальными прутьями, которые стали моим неприступным замком, заточив меня здесь на долгие годы.

Послышался сухой щелчок дверного замка. Я не пошевелилась. Продолжала сидеть на широком подоконнике, всматриваясь в заснеженные деревья. Я искала там себя — в обрывках воспоминаний, которые с каждым днем все больше походили на призраков из чужих, забытых снов.

— Войду? — послышался усталый, хрипловатый голос отца.

Смысл этого вопроса был потерян еще много лет назад. Какой толк спрашивать, если он все равно войдет, отвечу я "да" или "нет"? Мое мнение здесь никогда ничего не меняло.

Я обернулась к нему, медленно слезая с подоконника. Босые ступни коснулись деревянного пола — он был ледяным, но я давно к этому привыкла. Отец вошел, держа в руках небольшой поднос. В центре стоял крошечный тортик, чуть больше кекса, с единственной зажженной свечой. Фитиль слабо подрагивал от сквозняка.

— Тебе сегодня двадцать. Подумал, ты захочешь отметить, — он попытался изобразить натянутую улыбку. — Чего бы ты хотела?

Эта улыбка... она была такой же, как и всегда. Дежурная маска, которая больше не вызывала у меня ничего, кроме глухой тоски. Она была пустой.

— Я... я хочу выйти в мамин сад. Пожалуйста.

При этих словах он сжал края подноса так сильно, что костяшки его пальцев побелели. Он тяжело, прерывисто вздохнул. Молча подошел к столику, оставил поднос и направился к выходу. Схватившись за ручку двери, он уже собирался уйти.

— Пап, прошу... — взмолилась я.

Внутри все болезненно сжалось. Я непроизвольно прижала руки к груди, готовая в любой момент рухнуть на колени и умолять его.

Последний раз он выпускал меня в сад два года назад. В тот самый сад, в который мама вложила всю свою душу; к ее прекрасным розам, которые сейчас наверняка спали под снегом. Из окна моей комнаты их не было видно — они цвели с другой стороны нашего дома.

Он замер у порога. Не оборачиваясь, не глядя мне в глаза, он бросил лишь одну короткую фразу:

— Я подумаю...

Дверь глухим щелчком захлопнулась, и в комнате воцарилась та же глухая тишина, что и всегда. И только огонек на свечке плясал свой танец жизни.

* * *

Поздним вечером случилось чудо. Словно мои молитвы всем богам, о которых я когда-либо слышала, были услышаны именно сегодня. Именно сейчас.

Отец открыл дверь на задний двор. Сад был укутан плотным снежным покрывалом, но это не мешало мне дышать им. В памяти всплыло, как мы с мамой поливали тогда еще крошечные кусты, как бережно высаживали их, поправляя землю у каждого ростка. Ее звонкий смех вдруг прозвенел в моих ушах — резкий, как нож, пронзающий все внутри. Он разрезал меня насквозь, оставляя глубокую, кровоточащую рану.

Я шагнула на лестницу, едва не спотыкаясь. В тонких тапочках прямо по снегу, в длинной ночнушке и накинутом сверху теплом халате. В моем гардеробе почти не было других вещей — отец не видел смысла покупать мне одежду или обувь, если я все равно круглосуточно заперта в четырех стенах.

Снег касался кожи. Сначала было просто холодно, но через мгновение начало обжигать. Казалось, это не снежинки ложатся на ступни, а осколки стекла впиваются в тело, превращая каждый мой шаг в пытку.

Едва дойдя до ближайшего куста, я потянулась к нему. Руки действовали сами, ведомые отчаянной надеждой найти хоть каплю жизни под этими холодными оковами. Я судорожно стряхивала снег, и он ледяной крупой осыпался на мои голые ноги. Пальцы ныли, каждое прикосновение обжигало, словно я касалась раскаленного металла.

Раскопав несколько веточек, я замерла. Там, в самой глубине куста, прятался один-единственный закрытый бутон. Он не успел распуститься — холод застал его врасплох, и он просто уснул, оставаясь прекрасным даже в своем оцепенении. Он был надежно спрятан от ветра и метели, защищен колючими ветвями от этого жестокого мира.

Позади послышался хруст снега — подошел отец. Тихо, без слов и жестов. Он знал, что я не убегу и не закричу. Все это было пройдено сотни раз, и итог всегда оставался неизменным.

— Через неделю состоится твоя помолвка, — его голос прозвучал грубо, как приказ, не терпящий возражений.

Я резко обернулась, не веря своим ушам.

— Что?.. — переспросила я. Внутри все заледенело сильнее, чем ступни на снегу. Я не понимала, что происходит, его слова казались дурным сном, затянувшейся на десятилетие жестокой шуткой.

— Твоя помолвка. Все решено, — жестко повторил он, нахмурившись. Он смотрел на меня так, словно перед ним была не дочь, а вечно мешающая, непослушная маленькая девчонка. — А через месяц состоится свадьба.

— Но... я... я даже не знаю его! Папа, как ты можешь так со мной? — мой голос надломился, по щеке скатилась первая горячая слеза.

— При чем здесь ты? — он холодно прищурился. — Это нужно для бизнеса. Он выкупает тебя, и не более.

Его слова ударили наотмашь, как звонкая пощечина.

"Выкупает..."

Как вещь. Как игрушку, которую можно просто купить, запереть и выбросить, когда надоест. В груди разлилась такая острая боль, что я перестала чувствовать мороз и ледяные укусы снега под ногами.

Одна клетка просто сменится на другую.

В чем я так провинилась в прошлой жизни? Или в этой? Или вся моя вина лишь в том, что я вообще родилась на свет?